Антон Сергеевич Кушавин Пока существует мир

Я поднял свободную руку и несколько раз согнул пальцы. На костяшках были короткие светлые волоски, возле ногтя — крохотная неровность кожи. Я подцепил её большим пальцем и тут же почувствовал знакомое неприятное покалывание.

— Ну ничего себе, — сказал я.

Голос прозвучал негромко и как-то слишком близко. Я привык слышать себя в играх, но сейчас звук вышел из горла, прошёл через грудь, отозвался под шлемом. Я сглотнул, провёл языком по зубам и снова посмотрел на руки.

Ветер тронул щёку. Пахло сухой травой, нагретой землёй и чем-то горьковатым — наверное, листьями кустов у дороги. Над левым ухом настойчиво звенело. Я отмахнулся, и комар исчез из поля зрения, чтобы почти сразу вернуться.

Это почему-то убедило меня сильнее сапог.

Я стоял у края широкой грунтовой дороги. Колеи огибали россыпь камней и уходили к невысокому подъёму; в другой стороне дорога спускалась между кустами, дальше скрывалась за поворотом. Справа тянулась луговина, за ней темнел лес. Над травой носились насекомые. Где-то часто, с короткими перерывами, кричала птица.

Я повернулся на месте. За спиной никого не было.

Ни ложа, ни Марка, ни хотя бы полупрозрачной надписи с приветствием. Только щит скользнул по плечу, а меч снова стукнул по ноге. Я поднял руку, попробовал привычное движение пальцами, потом мысленно потребовал открыть меню. Подождал, чувствуя себя глупо, и произнёс вслух:

— Инвентарь.

Птица ответила ещё одним криком.

Я усмехнулся и покачал головой. Марк предупреждал, но предупреждение в переговорной оказалось менее убедительным, чем дорога, на которой мне предстояло разбираться с собственными вещами.

Для начала я решил их снять.

С копьём всё было понятно: положил на траву. Щит удалось стянуть со спины после того, как я нашёл нужную пряжку; при этом я едва не заехал им себе по затылку. Сумка висела на другом ремне, и снять её, не запутавшись в перевязи меча, получилось только со второй попытки.

Оставшись без части груза, я облегчённо расправил плечи. Потом потянулся к шлему. Пальцы нашли ремешок под подбородком быстрее, чем я успел понять, где он застёгнут. Это я заметил и на секунду задержал руку.

Вроде бы простое движение. Но секунду назад я даже не знал, какое здесь крепление.

Я расстегнул ремешок, снял шлем и подставил ветру влажный лоб. Волосы прилипли к вискам. На внутренней подкладке остался тёмный след пота.

— Спасибо за реализм, — сообщил я куда-то вверх. — Можно было начинать с погоды попрохладнее.

Марк, если и слушал, отвечать не собирался.

Я отнёс вещи на невысокий бугорок под кустами, откуда было видно дорогу, и присел. Земля через штаны ощущалась тёплой; у самого колена полз муравей, волоча кусок чего-то белого. Я наклонился к нему. Муравей остановился, выпустил ношу, поводил усиками и попытался забраться мне на сапог.

Я отодвинул ногу.

Можно было провести весь день вот так: разглядывать насекомых, щупать траву, трогать собственное лицо. Всё вызывало одно и то же желание — проверить ещё раз, не обнаружится ли где-нибудь знакомый изъян. Я сорвал травинку, растёр пальцами, понюхал. Сок оставил на коже зелёную полоску. Пальцы пахли резко и свежо.

После этого пришлось напомнить себе, что до вечера хорошо бы найти населённое место.

В сумке лежало меньше, чем я успел вообразить по дороге из лаборатории, зато всё было уложено так, что нашлось место даже для плаща. Я достал свёрток с едой, небольшой мешочек, перевязочный материал, несколько дорожных принадлежностей и флягу. На дне обнаружился запасной кусок ткани. Никакого лишнего пространства внутри не было: стоило вынуть вещи, как сумка почти потеряла форму.

Еда оказалась хлебом, сыром и вяленым мясом. Я отломил край хлеба и долго жевал, прежде чем вспомнил, что вообще-то проверяю не пекаря.

Вкус был.

Причём такой обыкновенный, что я не сразу нашёл, чему удивиться: чуть кисловатый мякиш, жёсткая корка, крошки, попавшие между зубами. Сыр пах сильнее, чем хотелось, но на вкус оказался хорошим. Мясо пришлось отрывать зубами, придерживая обеими руками. Я засмеялся с набитым ртом и представил, что рассказываю Марку: первым делом сел на обочине и поел.

Его бы это наверняка порадовало. Столько лет работы, чтобы я оценил бутерброд.

Во фляге была вода. Я сделал несколько глотков, сполоснул рот и только потом вспомнил, что понятия не имею, где смогу пополнить запас. Завинтил крышку и поставил флягу в тень. Вода была приятно прохладной, но быстро заканчиваться ей ничего не мешало.

В мешочке звякнули монеты. Я высыпал их на плащ: две светлые и двенадцать медных. На одних различался профиль бородатого человека, на других — неровный знак, похожий на башню. Края оказались разными, кое-где виднелись следы обрезки. Я перебрал монеты и убрал обратно, решив до первой покупки не считать себя ни богатым, ни бедным.

Оружие требовало отдельного знакомства. Меч вышел из ножен не так легко, как я ожидал: нужно было немного изменить угол. Рука сделала это почти сама. Я замер с клинком перед собой, потом осторожно повернул кисть. Центр тяжести чувствовался отчётливо. Лезвие поймало солнце, и я невольно отвёл его подальше от лица.

До этого мечи у меня бывали игровые, тренировочные в клубе и один раз сувенирный у приятеля. В голове не появилось ни нового воспоминания, ни уверенности, что я умею драться. Зато я понимал, как держать рукоять, чтобы запястье не вывернуло при ударе.

Я сделал шаг, другой, попробовал поднять щит. Он сначала закрыл мне половину обзора, потом встал удобнее. Копьё легло в ладонь так естественно, будто я уже несколько раз с ним ходил. Я направил наконечник в сторону пустой обочины и коротко толкнул вперёд.

Движение получилось быстрым. Следующее — хуже: я слишком далеко подался корпусом, сапог скользнул по рыхлой земле. Пришлось неловко переступать и ловить равновесие.

Я выдохнул, огляделся и опустил оружие. Хорошо, что противник пока существовал только в воображении. Тело подсказывало начало, а вот последствия собственной поспешности предстояло изучать самому.

Сборы заняли ещё минут десять. Щит после нескольких попыток закрепился удобнее; сумку я передвинул, чтобы меньше мешала ножнам. Шлем надел не сразу, но, посмотрев на его открытую подкладку и на пыль под ногами, решил, что нести его в руках весь день не хочу.

Оставалось выбрать направление.

Я поднялся на пригорок. Оттуда за спуском было видно тёмное пятно, которое могло оказаться крышей, а могло — камнем. С другой стороны дорога уходила к лесу. Я выбрал предполагаемую крышу, проверил, не оставил ли чего на траве, и пошёл.

Первые минут двадцать я наслаждался буквально каждым шагом. Подошвы пружинили, трава цепляла края сапог, копьё отмеряло дорогу короткими касаниями земли. Мне хотелось свернуть к деревьям, посмотреть на ручей в стороне, взобраться на камень. Один раз я всё-таки остановился возле незнакомого цветка и наклонился, чтобы рассмотреть его. Лепестки сомкнулись у самого лица, и оттуда недовольно выполз толстый жук.

Дальше восторг остался, но к нему добавились плечи.

Крепление щита натирало возле шеи. Под нагрудником становилось жарко, ремень сумки постепенно тянул в одну сторону. Я остановился, всё передвинул и пошёл снова. Через некоторое время захотелось пить, ещё через какое-то — сесть.

Сесть я себе не позволил. До вечера было далеко, ноги пока слушались, а останавливаться после каждого подъёма выглядело несерьёзно.

На следующем подъёме пришлось пересмотреть взгляды.

Я присел на придорожный камень, положил копьё поперёк коленей и осторожно вытер лицо рукавом. Лоб был мокрым. Сердце билось чаще, чем полагалось человеку, который, по собственным оценкам, просто немного прогулялся. Дома я мог целую смену проходить по магазину и жаловаться на ноги только вечером. Здесь к ногам прилагался набор железа и кожи, который я утром выбирал, сидя на стуле.

Хорошо хоть сапоги не натирали.

Я отпил воды и решил, что следующий раз буду выбирать снаряжение стоя. А ещё лучше — предварительно походив с ним по лестнице.

Скрип я услышал раньше, чем увидел повозку.

Звук приближался медленно, с размеренными паузами. Потом за поворотом показалась бурая лошадь, опустившая голову почти до дороги, а за ней — двухколёсная телега с мешками и пустыми корзинами. Рядом шагал широкоплечий человек в выцветшей рубахе. Одну руку он держал на борту, в другой нёс прут.

Заметив меня, человек посмотрел прежде всего на копьё. Я тоже на него посмотрел и поспешил поставить древко вертикально.

— Добрый день, — сказал я.

Слова вышли без усилия. Мужчина ответил, и я понял его сразу, однако в звуках было что-то непривычное: другой рисунок фразы, слегка смазанные окончания. Я слушал и одновременно осознавал, что дома так не говорят.

— И тебе. Дорогу ждёшь или отдыхаешь?

— Отдыхаю. А до деревни далеко?

Он остановился и придержал лошадь.

— До Бродного?

Я не знал, как называется деревня, поэтому решил не притворяться.

— До ближайшей.

Мужчина ещё раз меня оглядел, на этот раз без особого опасения, скорее с интересом. На вид ему было лет сорок с небольшим. На щеке темнел старый рубец, у ногтя большого пальца запеклась кровь.

— Бродное ближайшее. До поворота дойдёшь, там вниз. К реке сразу не сворачивай, держись дороги.

Я повторил название, пробуя его на слух, и кивнул.

— Там остановиться можно? Ночлег найти, поесть?

— У Торена спросишь. Дом возле колодца, ворота с дубовым листом. Только стучи как следует, у них на заднем дворе сегодня шумно.

Человек потянул лошадь за повод, но колесо ткнулось в край глубокой колеи. Телега дёрнулась и остановилась. Мужчина выдохнул сквозь нос, поставил прут к борту и упёрся плечом.

Я поднялся с камня.

— Помочь?

Он посмотрел на моё снаряжение и коротко ответил:

— Если можешь.

Я оставил копьё у обочины, подошёл с другой стороны и взялся за борт. Мужчина велел толкать по его слову. Я дождался команды, навалился — телега качнулась, но колесо только глубже врезалось в землю.

— Не вверх, — сказал он, не отпуская борта. — Вперёд подай. Ещё раз.

Со второй попытки получилось. Колесо выскочило на твёрдое, лошадь переступила, и мне пришлось быстро отойти, чтобы не оказаться рядом с ободом. На ладони осталась длинная грязная полоса.

— Спасибо, — мужчина поднял прут. — Вельм.

— Алексей.

Он повторил моё имя немного иначе, и я не стал поправлять.

— Сам откуда?

— Издалека, — ответил я, возвращаясь за копьём.

Вельм не спросил, насколько. Только задержал взгляд на моём нагруднике и, кажется, на сумке.

— Сюда по делу или дальше идёшь?

— Пока посмотрю. Я здесь впервые.

— Оно видно, — он кивнул на щит. — Ремень спереди опусти. А то к вечеру плечо занемеет.

Я остановился, попробовал сделать, как он сказал, и сразу почувствовал разницу. Вельм терпеливо подождал, пока я возился с пряжкой, затем указал в сторону деревни.

— Мне туда же. Пойдём вместе, если не торопишься.

Торопиться мне было некуда. Я пристроился с другой стороны телеги, и несколько минут мы шагали молча. Лошадь фыркала, из-под копыт поднималась мелкая пыль. Пахло нагретой кожей упряжи и сеном.

Я хотел разглядеть Вельма, не выглядя при этом человеком, который впервые увидел другого человека. У него блестел от пота затылок, рубаха у плеча была заштопана нитками другого цвета. Когда муха садилась на шею, он дёргал щекой и проводил по ней тыльной стороной ладони. Ничего похожего на повторяющуюся анимацию я не заметил.

— Давно здесь живёте? — спросил я.

Вельм покосился на меня.

— В Бродном? С рождения.

— А сама деревня давно стоит?

— При отце уже была. До того не скажу. Староста лучше знает.

Он ответил и тут же наклонился, поправляя верёвку на мешке. Я придержал борт, пока он подтягивал узел. Вопросы у меня ещё были, но Вельм явно больше интересовался тем, чтобы груз не вывалился в колею.

— А дальше по дороге что?

— Карьер. Потом город. Пешком не близко, сейчас тебе лучше до Бродного добраться.

Я посмотрел на него и усмехнулся:

— Настолько плохо выгляжу?

— Ты всё плечом двигаешь. Натёр, видно.

Пришлось признать, что наблюдательность ему прописали хорошую.

За поворотом дорога пошла вниз. Лес разошёлся, открывая речную долину, и я наконец увидел деревню. Крыши стояли неровными рядами, между ними темнели деревья; над одним домом поднимался дым. Ближе к воде тянулись огороды, возле длинной изгороди белели какие-то животные. Издали поселение казалось небольшим, но, пока мы спускались, за первыми домами обнаруживались новые.

Я незаметно замедлил шаг.

До этого лес и дорога были прекрасны сами по себе. Теперь в них появилось место, куда можно прийти. Поесть, расспросить людей, снять вещи, которые уже успели надоесть. От одной этой мысли захотелось идти быстрее.

Вельм заметил, куда я смотрю.

— Вон колодец. Дом правее видишь? С навесом.

Я кивнул. На воротах действительно висел большой деревянный лист.

В деревне пахло дымом, навозом и свежим хлебом.

Последний запах я узнал сразу и невольно поискал, откуда он идёт. Вельм тем временем свернул к длинному двору и на прощание ещё раз повторил, как найти Торена. Я поблагодарил, пожал ему руку и пошёл к колодцу.

По пути пришлось уступить дорогу двум мальчишкам с жердью. Один пятился, другой сердито велел ему смотреть под ноги. Они пронесли жердь мимо меня, едва не задев щит, и исчезли за воротами. У стены женщина сидела над корытом; рядом в луже мокла маленькая деревянная чашка. Из открытой мастерской доносился размеренный стук. Я заглянул внутрь и увидел низкорослого бородатого мужчину, который примерял обруч к бочке.

Он поднял голову. Лоб у него оказался широким, нос — приплюснутым, плечи — гораздо массивнее, чем я ожидал при таком росте. Я понял, что смотрю на первого в своей жизни гнома, только когда он недовольно прищурился.

— Чего надо?

— Добрый день, — поспешил я. — Я просто… к Торену.

Гном указал молотком через дорогу.

— Тогда туда.

— Спасибо.

Я отошёл, стараясь не оборачиваться. Из мастерской снова донёсся стук. Он не собирался ни представляться, ни рассказывать о древнем народе, ни выдавать мне задание. Работал и хотел, чтобы ему не мешали.

У ворот с листом я постучал. На заднем дворе кто-то громко спорил; пришлось стучать ещё раз, вспоминая совет Вельма. Через некоторое время оттуда вышел высокий седоватый мужчина с расстёгнутым воротом рубахи.

— Чего случилось?

— Мне Вельм сказал, что у вас можно остановиться.

Торен перевёл взгляд с моего лица на вещи, задержался на копье.

— Можно, если есть чем платить. На сколько?

— Пока на ночь.

— Один?

Я оглянулся через плечо, хотя отлично знал, что за мной никого нет.

— Один.

Он распахнул ворота, пропустил меня во двор и указал, куда поставить копьё. Я колебался недолго: отдать его пока никто не просил, а нести дальше становилось неудобно.

Двор оказался хозяйственным. Под навесом стояли лавки и длинный стол, возле стены сохли перевёрнутые миски. Двое работников пытались затащить на подпорки длинную балку; женщина в переднике объясняла им, что так она ляжет криво. При нашем появлении женщина обернулась.

— Дара, на ночлег, — сказал Торен. — И поесть.

— Вижу, что не балку держать, — отозвалась она и посмотрела на меня. — Садись пока. Сейчас освобожусь.

Сесть я был готов прямо на землю. Вместо этого добрался до лавки, снял щит и сумку и с удовольствием расправил плечи. Торен наблюдал за мной, потом коротко спросил:

— Железо сам выбирал?

Я вспомнил улыбку Марка.

— Сам.

— Ну вот.

Он ушёл в дом за ключом, оставив меня размышлять, сколько ещё людей сегодня успеют оценить мой выбор.

Комната находилась наверху, под скатом крыши. Кровать с плотным тюфяком, табурет, сундук, кувшин с тазом и небольшое окно во двор. Я вошёл и сразу проверил, не придётся ли пригибаться у стены. Пришлось.

Торен назвал цену за ночь и ужин: четыре медных. Я достал мешочек, выбрал одну светлую монету и протянул ему. Он посмотрел, провёл ногтем по ребру и спросил:

— Мельче нет?

— Есть. Я пока в ваших деньгах не очень…

Торен поднял глаза. Я чуть замялся, но решил, что признаться лучше, чем расплачиваться наугад.

— Первый день здесь.

Он молча подождал, пока я высыпал медь на ладонь, взял четыре монеты и показал на оставшуюся светлую.

— Это двадцать. Эту пока побереги.

Я поблагодарил и убрал деньги. Теперь хотя бы стало понятно, на сколько ночей меня хватит, если не покупать ничего лишнего.

— Воду для умывания во дворе возьмёшь. Питьевую — у Дары. Меч на ужин сними, за лавки цепляться будешь.

С этим он оставил меня одного.

Я дождался, пока шаги стихнут на лестнице, и наконец стянул нагрудник. Под ним рубаха оказалась мокрой. Пришлось повозиться с остальными ремнями; когда всё снаряжение лежало на сундуке, плечи ещё какое-то время продолжали чувствовать его вес.

Я подошёл к окну. Внизу балку наконец уложили, и Дара проверяла её положение, уперев руки в бока. Торен говорил с одним из работников. За воротами пробежали те же мальчишки, теперь уже без жерди.

Никто не посмотрел наверх.

Я привык, что появление игрока хоть чем-нибудь отмечается. Здесь моё прибытие пока принесло хозяевам четыре монеты и необходимость поставить ещё одну миску на стол.

Это мне понравилось.

Ужинали под навесом. На стол поставили горшок с густой похлёбкой, хлеб и кувшин воды; чуть позже Дара принесла тарелку печёных овощей. Я намеревался есть медленно, чтобы всё распробовать, но после первых ложек понял, что голоден гораздо сильнее, чем считал.

Торен сел напротив и подтянул к себе хлеб. Дара осталась возле горшка, раскладывая по мискам то, что ещё держалось на дне. Работники ели молча, один осторожно растирал ладонь.

— Ну как? — спросила хозяйка, заметив, что я поднял голову.

— Очень хорошо, — ответил я и понял, что говорю совершенно искренне.

В похлёбке было мясо, коренья и трава с острым, немного непривычным запахом. Горячая миска обжигала пальцы, на хлебе попадались подпалённые места, вода пахла деревом. Никакого отдельного впечатления от «функции вкуса» уже не получалось. Я просто сидел и ужинал.

— Издалека идёшь? — поинтересовался Торен.

— Да. Сегодня вот добрался.

— Дальше куда?

Я проглотил слишком большой кусок и запил водой.

— Пока не решил. Хочу осмотреться.

Дара поставила горшок и переглянулась с мужем, но ничего не сказала. Один из работников, худой парень с красным следом на щеке, спросил, умею ли я обращаться со всем, что принёс. Я ответил осторожно:

— Немного.

— Тут немного лучше, чем совсем, — заметил он. — Только к старым вырубкам один не ходи. Там сейчас зверь держится.

Я сразу заинтересовался.

— Какой?

Парень повёл плечом, продолжая жевать.

— Полосатые. У Пелла козу утащили.

Мне захотелось уточнить, насколько полосатые и сколько у них лап. Но люди за столом говорили о хищниках без особенного азарта, и я решил пока не расспрашивать слишком подробно. Сначала стоило выяснить, где старые вырубки.

После ужина я помог отнести миски. Дара удивилась, но не возражала; сунула мне в руки ещё и кувшин. На кухне было жарко. Под потолком висели связки сушёных растений, у стены стояли мешки, возле печи дремала серая собака. Когда я прошёл мимо, она открыла глаз, обнюхала воздух и снова положила голову на лапы.

Я присел, протянул ладонь. Собака посмотрела на меня без всякой радости, а Дара поставила миски в таз.

— Не трогай, когда спит. Он к чужим не сразу привыкает.

Я убрал руку.

— Понял.

Это тоже пришлось запомнить: животные здесь не обязаны были любить меня только потому, что я решил их погладить.

Пока на дворе оставалось светло, я вышел прогуляться. Без оружия и доспеха идти было гораздо приятнее. Дорога между домами спускалась к реке; в воде стояли плоские камни, выше по течению виднелся узкий деревянный мостик. У берега женщина полоскала ткань, двое детей строили что-то из мокрого песка. Я остановился под деревом и послушал.

Вода плескалась о камни, за спиной стучал инструмент, кто-то звал с огорода, со двора доносилось мычание. Звуки не старались привлечь моё внимание. Можно было стоять здесь долго и никому не понадобиться.

Я поймал себя на улыбке.

Потом полез за телефоном.

Рука нашла только край пояса. Я посмотрел на пустую ладонь, засмеялся и сел на сухой камень. Фотографии не будет. Марку придётся поверить на слово, что его река удалась.

К возвращению стемнело. У Торена зажгли светильник, в доме пахло горячей водой и остывающей печью. Я поднялся наверх, умылся, долго возился с оконной ставней и наконец лёг.

Кровать поскрипывала. Тюфяк оказался жёстче домашнего, подушка — ниже. Где-то в стене шуршало. Я перевернулся, прислушался и решил, что выяснять источник прямо сейчас не хочу.

За день я успел пройти несколько часов, дважды поесть, познакомиться с людьми и снять с себя железа больше, чем когда-либо надевал в жизни. В лаборатории с моего ухода должно было пройти всего несколько минут.

Я попытался прикинуть точнее, но сбился на умножении.

Перед глазами стояла дорога, трава, Вельм у колеса. Последним почему-то вспомнился муравей, тащивший белую крошку. Я хотел сохранить эту мысль, чтобы потом рассказать, но сон пришёл раньше, чем я придумал подходящие слова.

Утром меня разбудили голоса во дворе.

Первую секунду я не понял, где нахожусь. Увидел наклонный потолок, пятно света возле окна и собственную рубаху на спинке табурета. Потом всё вспомнил и сел так резко, что кровать жалобно скрипнула.

Плечи болели.

Я осторожно подвигал руками. Справа тянуло возле шеи, слева — там, где проходила перевязь. Ноги чувствовали вчерашнюю дорогу, хотя ничего серьёзного с ними не было. Я посидел, привыкая к этим ощущениям, а затем невольно улыбнулся: ночь тоже получилась настоящей. Я не просто закрыл глаза и получил сообщение, что отдохнул.

В комнате было прохладно. Пришлось быстро одеваться и идти за водой. Во дворе Дара уже выставляла посуду; увидев меня, кивнула на кувшин.

— Пить будешь — отсюда. Для умывания там.

Я взял таз и устроился у стены. Холодная вода заставила шумно выдохнуть. Дара мельком посмотрела, убедилась, что помощь не требуется, и вернулась к своим делам.

За завтрак попросили медную монету. Я заплатил, поел каши с хлебом и задумался, чем заняться дальше.

Можно было сразу уйти по дороге. Дойти до карьера, потом до города, о котором говорил Вельм. Но всего вокруг было слишком много, чтобы торопиться. Я ещё не знал ни названий растений у обочины, ни того, как здесь торгуются, ни даже сколько стоит наполнить флягу.

На последний вопрос Торен ответил, что если я собираюсь платить за воду из их колодца, он возражать не станет. Я понял намёк и перешёл к работе.

— Помощь кому-нибудь нужна?

Хозяин вытер руки о полотенце и посмотрел на меня с новым интересом.

— В чём?

— По хозяйству. Что-нибудь принести, донести. Посмотреть дорогу, если надо.

Торен задержал взгляд на моих руках.

— Ты бы определился.

— Что посильно, — уточнил я. — Я пока мест не знаю.

Он подумал, потом указал на задний двор:

— Навес надо закончить. Подержать, подать. До обеда справимся, если дождь не пойдёт. За еду и две медных.

Я посмотрел на светлое небо. Искать крысятник под трактиром или выполнять опасное задание от загадочного незнакомца пока никто не предлагал. С другой стороны, начинать с крыши над собственной головой было разумно.