Антон Владимирович Понизовский Душа имеет форму уха

Слово “смерть” было для Нади тяжёлым, холодным, как правая рука папы, когда его привезли из больницы. Кожа на этой руке была синеватой и жёсткой. Её невозможно было согреть, размять…

Митя отца не помнил: тот умер совсем молодым от сердечного приступа. Надя слышала, что когда у людей похожие судьбы, они, даже не зная об этом, чувствуют некое притяжение. Это могло быть ещё одним доказательством Митиной предназначенности, неслучайности именно для неё…

Поворот на лесную дорогу, пустую, в трещинах и заплатках. Здесь, наверное, был ураган – по обочинам валялись поломанные стволы и ветки. Одно дерево пришлось объехать: приподнятое на сучьях, оно было похоже на исполинскую многоножку, которая выползла на дорогу, наперерез.

Почти вровень с обочинами блестели болотца.

– Сигнал пропадает…

Надя вспомнила, что в утренней суете не позвонила в банк. Её карточку заблокировали вчера. Ни с того ни с сего. Но эта мысль промелькнула по краю, не слишком тревожно: “Доедем – и позвоню”.

Не попадалось ни одной встречной машины. Надя решилась забраться в кресло с ногами (в конце концов, ноги мытые, колготки сравнительно новые). Даже подумала было, не положить ли эти чистые ноги вперёд, на панель, не упереться ли пятками в лобовое стекло, по-курортному эдак, секси… но отказалась от этой идеи: вытянуть ноги места бы не хватило, а если задрать коленки и скорчиться в три погибели, вместо секси вышло бы чёрт-те что…

– Уже скоро, – вдруг проговорил Митя, ответив на её мысли. Наде будто поднесли к лицу тёплую лампу.

И действительно, замаячили слева: кирпичная водонапорная башня, пара пятиэтажек и магазин (Митя прочитал вывеску “Посёлок санатория «Соловей»”), – потом опять сосны, сетчатый и железный забор, ворота, а за воротами будка и снова лес, по виду довольно густой.

На левой створке ворот – вырезанные из жести буквы “ООО ЛПУ САН” и внизу “СОЛ”.

На правой створке – “АТОРИЙ”, “ОВЕЙ”.

– Соул овей. Душу мою овей, – сострил Митя в своей обычной манере.

Из будки не спеша вышел охранник.

– Мы отдыхающие, по путёвке, – юмористически крикнул Митя в окно. – Куда нам?..

Охранник наполовину раздвинул ворота и что-то буркнул.

– Как он сказал? По асвальту? – переспросил Митя вполголоса.

– Мне тоже так показалось.

За те минуты, которые они ехали по асвальту, Надя с Митей успели увидеть: отдельно стоящий барак, двухэтажный, с балконами, на которых висели хмурые одеяла и чёрное невразумительное тряпьё; статую Ленина (“Бат-тюшки, ты гляди-ка, не гипсовый, мраморный!”); клумбы в автомобильных шинах; стелу “Сотрудникам санатория, погибшим в Великой Отечественной войне 1941–1945”.

– Если погибли сотрудники – значит, уже функционировал санаторий. Какого он, интересно, года постройки?..

Главный корпус – на главность указывали два флага слева и справа от входа – был трёхэтажный, из старого кирпича.

На уровне второго этажа к нему была приделана застеклённая галерея, какие бывают в больницах. Галерейка держалась на хлипких опорах, натыканных вкривь и вкось. Почему-то Надя сразу же окрестила её “козий мостик”. Тот корпус, куда вела галерейка, был явно другого калибра, пожиже: не трёхэтажный, а двух-, и оштукатуренный, а не кирпичный.

– Оч-чень странное место.

Судя по интонации, это тоже была какая-нибудь цитата.

Надя особых странностей не уловила, но, конечно, живьём “Соловей” производил совсем не то впечатление, что в буклете…

Между усталыми флагами – двери, явно более позднего происхождения, чем сам корпус. Похоже было на вход в поликлинику. Напротив входа стоял высокий автобус.

Весь холл первого этажа был заполнен людьми – вероятно, приехавшими на автобусе. В основном средних лет, более или менее “интеллигентного” вида, у некоторых на груди красовались сине-зелёные карточки-бейджи. Толпа роптала.

– Так давайте мы сами починим вашу программу! – выкрикнул парень с хвостиком, моложе, чем большинство остальных.

– Я что вас, пущу рыться тут?.. – не поднимая глаз, отвечала тётка из застеклённого куба, тоже напоминавшего регистратуру в больнице, или в поликлинике, или “входную группу” в родном МФЦ. Тётка вглядывалась в компьютер и изредка тыкала в клавиши – похоже было, что наугад. У неё за спиной стояла вторая сотрудница, лет двадцати, довольно красивая, чернобровая, с неподвижным лицом. Наде почудилось, что девица из-за стекла внимательно посмотрела на Митю. А может, и не почудилось…

– У вас там секреты военные? – сыронизировал парень.

Старшие начали шикать: мол, тихо-тихо, не надо их раздражать, постоим.

Женщины за стеклом коротко переговорили, и чернобровая очень решительно вышла с кипой каких-то тетрадей. Толпа расступилась, давая девице проход, и Митя с Надей оказались точнёхонько у неё на пути.

– Тоже на конференцию? – неожиданно обратилась к Мите девица.

– Нет…

– По коммерции?

– Что? – хором переспросили Митя и Надя.

– Приехали по коммерции? Или путёвка?

– По путёвке, – ответила Надя. – От МФЦ.

И подумала, что лицо у девицы красивое, но неподвижное. Не ботокс, конечно, но по ощущению – ботокс. Чернобровая, будто в ответ, смерила её взглядом.

– Эс-ка-ка есть? – обратилась она снова к Мите. – Ну, книжки, книжки? Тогда к Анне Фёдоровне, оформляем.

– Что? Какие? Куда?

– За мной проходим, – распорядилась девица.

Коридор тоже напоминал поликлинику или больницу, но деревенскую, где казённость причудливо сочеталась с уютом.

На одной из деревянных дверей было написано “Подводный душ-массаж”, на другой “Ванна «Кедровая бочка»” – и правда, пахло чем-то таким кедровым.

Взбежали по лестнице с древними кафельными площадками в шашечку, девица открыла пухлую дверь с вывеской “Бухгалтерия” – и они оказались в советском кино про какую-нибудь жилконтору. Столы, заваленные бумагами. Электроплитка. Настенные календари…

Нет, кое-что за полвека всё-таки изменилось. Имелись компьютеры. А на стенах, кроме календарей – иконки и патриотические стихи.

– Из МФЦ, по путёвке, – отрапортовала девица суровой даме: видимо, Анне Фёдоровне.

– В третий корпус, – отрезала Анна Фёдоровна. И, продолжая прерванный разговор, обратилась к немолодому дядьке, который, расставив длинные ноги, стоял посреди бухгалтерии. – Ваших тоже всех в первом не размещу.

– Вы же нас всегда вместе селили, – тускло возразил дядька. Голова у него была лысая, продолговатая, плечи узкие, а таз и ноги, наоборот, мощные: он стоял крепко, расставив ноги, отчего был похож на Эйфелеву башню. Лицо какое-то серое. В руках держал паспорта, толстенную пачку. Другая такая же пачка высилась на столе перед Анной Фёдоровной. – Мы же к вам в седьмой раз, и всегда…

– А беженцев я куда дену? Полкорпуса беженцы.

– Нас всего сорок пять человек…

– А у нас вообще санитарные дни! – Анна Фёдоровна изобразила разгневанность. – Я вообще не обязана в пересменок!

– Правильно, – примирительно сказал тусклый, – я понимаю, что санитарные дни, мы так и договорились…

– А понимаете, тогда что? Не морочьте мне голову, всё, я и так… Кто им даёт вообще эти путёвки на санитарные дни?! МФЦ, погуляйте пока, – обратилась она к Наде с Митей. – У меня этих тут пятьдесят человек… Галя, что ты стоишь? Возьми книжки…

– Видал, как на тебя эта девка смотрела? – спросила Надя, когда они вышли на улицу.

– Какая девка?

– Эх ты… красивая, между прочим.

– А ты на бейджики обратила внимание?! “МПМ”! Знаешь, что это?

Надя покрепче взяла его под руку и поглядела заманчиво снизу вверх. Абсолютно до фени ей было, что там у кого-то на бейджиках. Важно было одно: три вечера впереди. И два дня. И три ночи. Или хотя бы две. Всё случится. Всё сбудется.

В рекламном буклете упоминался “пейзажный парк”. Надино воображение рисовало геометрические деревья, под ярким солнцем – круглые и пирамидальные тени…

На самом деле – сырой мусорный лес, ближе к корпусу кое-как прореженный и расчищенный, а чем дальше, тем более непролазный. Дорожка вдоль сетчатого забора обросла мхом, Надя шла словно по ткани.

– “Эм” – “ментальное” что-то, – говорил Митя. – “Пэ” – не помню, “проекция”? Вроде проекция… Был грандиозный скандал с Минобороны, ты не читала? Большие статьи, целая серия, на “Медузе”*, везде…

Вот ведь как удивительно, – думала Надя, вполуха слушая Митину болтовню. По сути, мало знакомый ей человек. Она даже не знает, он подрабатывает где-нибудь – или только сдаёт бабушкину квартиру. Всего полтора месяца они вместе… И даже не сказать “вместе”. То вместе, то нет. А вот на ощупь – даже сквозь её плащик и через эту его бекешу – как будто родное, будто полжизни прожили, и ещё много лет впереди, лишь бы не отрываться… И – не умом, а тоже на ощупь – странные, не испытанные раньше чувства: и непонятная жалость к нему и к себе, и что-то тянуло внутри, как тоска, и хотелось сердито встряхнуть его или стукнуть…

Митя что-то сказал, во что Надя не вникла, смысл от неё ускользнул, но внутри отозвалось эхом, причём неприятным.

– Неинтересно? – спросил Митя с некоторой обидой.

– Почему? – встрепенувшись, соврала Надя. – Я слушаю. – И механически повторила последние прозвучавшие перед этим слова: – Операции на душе… – Тут и смысл дошёл до сознания. – Ой-ё-ёй, как это “операции на душе”?!

– Да бред, конечно. Жулики. Как сайентологи, или эта была, “Диагностика кармы”, или воду ещё заряжали… Сейчас… – Он достал телефон и потыкал кнопки. – Не грузится. Я надеюсь, хотя бы внутри у них вайфай есть?.. В общем, насколько помню, эти жулики, “МПМ”, якобы обнаружили, что душа… Они называют другими словами, вот это “ментальное” что-то, “проекция”, кажется – но по сути, конечно, душа – испускает какие-то волны в определённом диапазоне, сколько-то герц, мегагерц – физически! И они якобы научились их вычислять. Там вся фишка именно в вычислениях. Как с биткоинами. Тоже масса компьютерной памяти, чтобы сделать анализ всех этих колебаний, построить картинки – условные картинки, схемы – и потом у них какие-то специальные волшебные палочки – нет, серьёзно! – типа стилосов специальных, они этими палочками по экрану водят, и что-то якобы происходит. Вплоть до того, что рак лечат… Ну бред?

Надя сморщила нос и головой помотала, изобразив недоверие. Она ничего толком не поняла, кроме того, что Митя относится к жуликам саркастически – и продемонстрировала солидарность.

– Конечно! – Митя обрадовался её поддержке, что и требовалось. – Но не просто бред, а высокотехнологичный. Энергоёмкий. Там, тоже как с биткоинами, нужна масса электроэнергии. Энергетические вампиры.

– А на вид такие приличные…

– Так жулики и должны выглядеть максимально прилично. Иначе кто им поверит. Но с чего весь скандал? Они как-то пролезли в госпиталь Минобороны. Там уже лекарств нет, ничего нет – что не под санкциями, всё попёрли. Бюджет, естественно, засекречен, но добрые люди взломали внутреннюю переписку – и обнаружили строчку в бюджете: вместо нормальных лекарств, обезболивающих и так далее, “МПМ”. То есть практически на шаманов. В бубен бить…

– На вампиров.

– Ну да!

– А мы от них спрячемся, – многообещающе шепнула Надя.

– Не знаю… я бы, наоборот, пролез послушать, как они там общаются между собой. Раз уж так повезло, попали… на бал вампиров…

Надя рада была, что он в приподнятом настроении (Митя нередко бывал, как он сам недавно сказал, “вялкой”, печальным и сонным, и тогда Надя чувствовала себя беспомощной).

Чуть-чуть было досадно, что Митя даже не попытался за них заступиться перед повелительницей бухгалтерии. Можно было бы возразить, например, что вампиров целая делегация, а мы вдвоём – оформите нас без очереди, отдельно? А он сразу сдался… Значит, может лапки поднять и в какой-то другой ситуации, более важной…

С другой стороны – не всё сразу. Ну да, не от мира сего. Зато на девок не обращает внимания. На чернобровых… Ишь как, прямо с ходу нацелилась…

Только здесь Надя вспомнила, что полтора месяца тому назад их с Митей роман начался в ситуации – даже не то что похожей, а идентичной, точь-в-точь. Разница заключалась лишь в том, что девица увидела Митю впервые, а Надя – после долгого перерыва.

Надя тоже стояла за стойкой в своём МФЦ. По статусу, квалификации, выслуге лет она могла отказаться от этой повинности. Однако время от времени, чтобы не закисать, вставала за эту первую стойку, в которую упирались входящие: на внутреннем языке называлось “входная группа” – или просто “стакан”. На людей посмотреть, как говорится, себя показать.

К вопросу о любви с первого взгляда.

Надя точно запомнила дату и даже время – 13 августа, 19:40, за двадцать минут до закрытия: Митя вошёл со своей странной тросточкой – и застыл.

Позже, в зависимости от Надиного настроения, эта его манера то умиляла её, то ужасно бесила: не доесть последний кусок, не договорить фразу, залипнуть на полуслове, на полушаге – и ни туда ни сюда. Прочие опоздавшие жители-заявители шмыгали мимо, а он стоял себе и созерцал – не её и не что-то конкретное, а вообще.

Этот кадр сохранился в Надиной памяти так: всё вокруг размыто в движении, а Митя в центре – один-единственный чёткий, во всех деталях.

Прежде всего – глазищи. Ресницы, длиннющие и густейшие, как у маленького ребёнка. Из-за этих ресниц Митины глазки тоже казались детскими, беззащитными… Что может быть опасней?

Ну и всё остальное – свободно, ярко: рубаха какая-то размахайка; шевелюра упруго-курчавая, как ореол, а на тёмно-каштановом фоне – несколько седых проблесков…

– Господин… если не ошибаюсь, Царевич? – сказала Надя со своего места в “стакане”.

Он вздрогнул, даже рот приоткрыл и уставился, не узнавая.

В этот момент Надя чуть усомнилась в выбранной тактике. Сейчас она была пусть незначительным, но представителем власти, а когда власть тебя окликает по имени, это мало кого вдохновляет и расслабляет. Однако идти на попятную было поздно.

– Дмитрий… – Надя сделала вид, что пытается вспомнить отчество, которого никогда и не знала. – Дмитрий…

– Алексан-нч, – промямлил Митя и почему-то протянул паспорт (без обложки, с замявшимися уголками страниц). Кольца на правой руке не имелось.

Наде вовсе не следовало проверять паспорта заявителей, её задача была: прояснить ситуацию и распечатать талончик – но раз уж вся информация оказалась буквально у Нади в руках, грех было не воспользоваться.

Александрович, правда.

Родился в Москве.

Старше неё на шесть лет… даже почти на семь (вскользь успела подумать: хорошая разница).

Прописка? Какая-то Селигерская, это, кажется, север. Не их район точно. Тогда понятно, почему за восемь лет, сколько Надя работает, ни разу не пересекались.

Женат всё-таки, эх… Но кольца-то ведь нет?

На всё про всё Наде потребовалось секунд семь-восемь, не больше. Листая паспорт, она прямо-таки лбом чувствовала, как он пытается разгадать, откуда ей известна его фамилия.

– Нет, но мы абсолютно точно где-то с вами встречались… – Он мучился, хорошо. – Знаю! Опалиха?

Надя понятия не имела, что за Опалиха. Горнолыжный курорт, вроде Яхромы?

– Как же так… Мы же определённо знакомы…

– С каким вопросом, Дмитрий Александрович? – Наде, кажется, удалось соблюсти баланс между игривостью и прохладой. Ей помогала корпоративная форма: бежевая жилетка была похожа на рыцарскую кирасу.

– Да вот как раз… разводиться пришёл.

“Как раз”, смотри какой деловой…

У любого другого это вышло бы грубо, с места в карьер. А у Мити – то ли благодаря ресницам? – доверчиво. Сразу хотелось его оградить от формального агрессивного мира.

– К сожалению, только по предварительной записи. Видите кьюар-код? Давайте я помогу…

Не было ничего необычного в том, что дежурная из-за стойки вышла к жильцу-заявителю, чтобы помочь сосканировать код (листочек с кодом был вставлен в прозрачный файл, этот пластик отсвечивал) – и бок о бок заполнить анкету. Тем более перед закрытием: очереди перед стойкой не было, никто не ждал.

Когда Надя дежурила, она делала так постоянно. За восемь лет в МФЦ изучила все хитрости-тонкости назубок, ей нравилось выручать, проявлять компетентность. Собственно, в этом и заключалась работа “на входной группе”.

Но в этот раз она ощущала на себе всю одежду, юбку, колготки и туфли на каблуках, и каждое место, где кожа соприкасалась с юбкой и белой жёсткой рубашкой. Митя вёл себя вежливо, старался опускать очи долу, но Надя чувствовала, что он смотрит на её юбку и туфли. Она надеялась, что не слишком краснеет…

Нет, конечно, “с первого взгляда” – неправда. И первый взгляд, и второй, и тридцатый – по крайней мере, с Надиной стороны – случились давным-давно, лет двенадцать назад.

Когда-то они учились в одном и том же техническом институте – на “Юго-Западной”, недалеко – Надя на первом курсе, а он на последнем. В течение года, покуривая на ступеньках (тогда все покуривали), Надя засматривалась на глазастого бородатого (тогда у него была круглая борода, и шевелюра была ещё буйнее и гуще). Назвать это влюблённостью было бы сильным преувеличением, но уже тогда ей казалось, что он в центре кадра, а остальной мир вокруг – не в фокусе.

Знакомы они, строго говоря, не были… Но почему он сказал “я вас знаю”? Просто заигрывал? Или действительно вспомнил? Может быть, всё-таки замечал краем глаза?..

И вот вопрос: от кого из сокурсниц Надя узнала его фамилию?

Не от Ируна ли?..

Фамилия – как одёжка, по ней встречают. Бывают фамилии, как мешковатые куртки; бывают приталенные пальто. Фамилия отчима, которую взяла мама – и которую, соответственно, Надя всю жизнь носила, – казалась ей дешёвенькой обдергайкой, вроде пуховичка или даже потрёпанной телогрейки.

Фамилию бородатого парня, курившего на ступеньках, дети наследовали бы как титул. А если повторить быстро, несколько раз, получалось что-то почти заграничное: “Надя Царевич”, “Надица Ревич”.

При случае хорошо было бы познакомиться… но за год случая не представилось. Митя закончил последний курс и исчез.

А на втором курсе, после прогулки по льду, Надя влюбилась в будущего отца Анечки, на третьем ушла в академ, родила… С Ируном, кстати, произошло то же самое годом раньше. Вот только Ирун в итоге восстановилась – перешла на вечернее, на заочное, и всё же вымучила диплом, – а Надя так и не собралась.

И, конечно, думать забыла про этого Митю Царевича. Ну, может быть, пару раз…

После службы Надя переоделась и вышла на улицу, Митя был тут как тут:

– Позвольте я подвезу вас?

Стоянка была, как обычно, забита машинами, Надя ещё не знала, какая Митина, скользнула взглядом по длинно-сизому обтекаемому крылу.

– Куда? – улыбнулась Надя. Она была на пороге работы (в прямом смысле слова), поэтому некоторая авторитетная снисходительность ещё реяла, овевала её, не рассеивалась вконец. Но внутри зрела паника.

Надя – в – форме и Надя – в – обычной – одежде, как у Довлатова Борька трезвый и Борька пьяный, не были даже знакомы между собой. Например, на работе Надя купалась в бюрократическом море, ныряла и кувыркалась в нём, как дельфин, – а в своей собственной жизни терпеть не могла бумажки, они на неё наводили тоску.

– Куда угодно. Домой?

– А я здесь живу. Вон мой подъезд.

Получилась заминка.

Надя хотела было добавить что-то вроде “только поэтому я в МФЦ” или “главное, что повлияло на выбор трудоустройства” (на самом деле, именно так и произошло), но получилось бы, что она стесняется своей работы, оправдывается… и ничего не сказала. Волшебство кончило действовать, словно вместе с рабочей формой она оставила в шкафчике семимильные сапоги. Или горшочек, который варил быстрые остроумные фразы.

– Хотя бы позволите до подъезда вас проводить?

– До подъезда…

И даже это слабое эхо прозвучало не так, как хотелось бы Наде, а холодней, равнодушней: мол, до подъезда куда ни шло, но не дальше.

– И всё же, откуда у вас?..

Ей показалось, что Митя тоже стесняется. Она же не знала, что он просто не даёт себе труд договорить: “…моя фамилия?”

– “Ухти-Тухти”.

Студентами они так называли свой непрестижный технический институт.

– Ах вот оно что!.. – Он вгляделся, пытаясь вспомнить… не вспомнил. – Но вы же не с моего курса?..

– Младше.

Всё, вот и дверь.

Сейчас уйдёт, подумала Надя, и её сердце упало.

– Слушайте! – вскричал Митя, словно его посетило внезапное вдохновение. – Ведь сегодня – тринадцатое августа? Сегодня пик Персеид! Это такой метеоритный поток…

– Я знаю про Персеиды. Ещё Дракониды, Лириды…

– О-го!..

– У нас был молодой физик. В школе. И астрономию вёл. Я до сих пор помню законы Ома. Для полной цепи. Для участка цепи. И все созвездия Северного полушария…

– Так давайте же понаблюдаем! За Персеидами. Только нужно, чтобы в глаза не светило… Я знаю! Здесь Тропарёвский лес в двух минутах. В этом году обещают сто метеоритов в час. Съездим!

– Когда, ночью? – пролепетала Надя и сразу же на себя разозлилась за тупость.

– Естественно. В астрономических сумерках. Лучше после полуночи.

– Мне на работу с утра.

– Ну хотя бы в одиннадцать, пол-одиннадцатого… Пока Луна не зайдёт, всё равно ничего не увидим… Когда у нас нынче заходит Луна? – Он достал телефончик, такой же дешёвенький, как у Нади, потыкал. – Двадцать два десять. Давайте заеду за вами в двадцать два двадцать… две? Тут рукой подать.

– Да я знаю…

Надя как-то внутренне ошалела. С одной стороны, это было безумие. Посмеяться, уйти. Но если уйти сейчас – он же потом не появится. Ты же этого и хотела? – спрашивала себя Надя. Когда ты окликнула его в холле, ты же хотела именно этого? Или чего?

– Договорились? Двадцать два двадцать две?

– Слушайте, ну как-то всё это… В лес с незнакомым мужчиной…

– Во-первых, это одно название – лес. Причём неправильное: Тропарёво вообще в другой стороне. На самом деле, конечно, парк. Какой тут на Ленинском может быть лес? Во-вторых, почему незнакомым? Мы вместе учились. Вам же всё про меня известно: имя, отчество, паспорт… Хотите, оставлю вам паспорт? Уверяю вас: я безопасный и безобидный, как… А я, между прочим, даже ваше имя не знаю…

– Надежда.

– Прекрасно. Это даёт мне надежду. В том смысле, что у меня есть надежда… Тьфу, тьфу! – Он довольно сильно шлёпнул себя по губам. – Простите! В общем, буду надеяться. Двадцать два двадцать две.

Надя собрала Анечку, покормила и отвела к Ируну.

Ирун жила через дом, в соседнем подъезде с Надиными родителями, да и вся Надина жизнь в основном умещалась между двумя станциями метро, “Юго-Западной” и “Проспектом Вернадского”.

Попили на кухне чай (Надя чай, Ирун кофе).

Они всегда выручали друг друга. Дружили почти уже двадцать лет, с тех пор, как Ирун с мамой сюда переехали и Ирун пошла в Надину школу. Всех предыдущих Надиных ухажёров Ирун знала наперечёт. Тем более что перечёт был недолог. Личная жизнь Ируна была намного насыщенней, Надя только диву давалась.

Но в этот раз Надя как-то ушла от уточняющего вопроса, сначала безмолвного, потом заданного напрямик. Ирун удивилась и даже слегка обиделась, но отступила.

Предугадать реакцию было нетрудно. “Старуха, ты охренела?” – сказала бы, при всей своей лихости и отвязности, Ирун. И была бы права: ночью в лес с мужиком, практически незнакомым?..

Ну вот не верилось Наде, что Митя, с его ресницами, с тросточкой, с Персеидами, способен на что-то плохое. Мягкий, интеллигентный, неприспособленный… Телефон не спросил.

И всё же…

Без двадцати одиннадцать она вышла. У подъезда стоял, мигая, крошечный драндулетик. Из него кое-как выбрался Митя, спросил, нет ли у Нади складного стула или раскладушки: смотреть-то надо будет на небо, вверх, и трудно будет стоять целый час или два с запрокинутой головой. А на голой земле, на траве – долго не просидишь.

– Хотя, в принципе, пенки достаточно…

Надя ещё больше насторожилась, услышав про раскладушку, ещё сильнее засомневалась в своём решении. Открыв перед Надей переднюю пассажирскую дверь, Митя нагнулся, подёргал и отодвинул сиденье, чтобы Наде было чуть попросторней.

Поехали. Те дома, в которых жили Надя, родители Нади, Ирун, стояли немного внизу, в овраге – и даже этот сравнительно плавный подъём из двора на улицу Удальцова машинка преодолела с натугой, вздрагивая и гудя. И у Нади внутри точно так же нехорошо вздрагивало и гудело.

Поездка действительно заняла не больше пяти минут. Митя пересёк улицу Лобачевского и свернул на заправку. Остановился – не у самих этих баков с бензином, а сбоку. Вышли.

Напротив, через дорогу, и дальше, за перекрёстком, светились дома и торговый центр “Рио”. Там всё было хорошо.

А с этой стороны, впереди, справа, внизу – темнел лес.

Всю жизнь прожив в этих краях, Надя почему-то всегда ходила и ездила мимо этого лесопарка, внутри никогда не была. А, собственно, что ей было там делать? С коляской она гуляла вокруг Удальцовских прудов, а если надоедало – то за метро, в парке 50-летия Октября…