Антон Хрипко Белкин выбор

Белкин выбор

Полная версия:

Антон Хрипко Белкин выбор

+ Увеличить шрифт
- Уменьшить шрифт

В поезде Майка сразу расслабилась и сказала:

– Девчонки, простите – спать хочу страшно. Всю ночь не спала – папа вчера принёс с работы пластинку Эдит Пиаф. Только на один день. Я всю ночь слушала. Как же красиво она поёт. Прям хоть французский учи. У меня в школе немецкий был. Можно я залягу подремать?

И она полезла наверх на полку.

– И у меня немецкий в школе был, – ответила Кира.

– А у меня английский, – сказала Белка.

Майя сверху продолжила рассказывать:

– Родители заснули. И я втихаря всю ночь слушала, звук выключила и слушала.

– Как же тогда ты слушала? – удивилась Белка.

– А иголка по пластинке когда скользит, то слышно, как она тихонько поёт. Так хорошо, так красиво поёт Пиаф, – Майя замолчала и задремала.

Белка и Кира сели у окна напротив друг друга.

– А у нас патефон был раньше, – сказала Кира, – с ручкой. А сейчас его нет.

– У нас в школе был проигрыватель ламповый, – ответила Белка. – Мы много его слушали. Я его даже чинила…

– Тогда я буду читать, раз Майка спит, – сказала Кира и стала читать сборник стихов Есенина.

Белка тоже достала свою книжку, конечно, про космос – «Марс пробуждается» – фантастику Волкова, которая только что вышла. Прочла несколько страниц. Задумалась и стала смотреть в окно. А там пошли после Москвы такие красоты, что она так и смотрела на деревни и поля. Представляла, как бабушка ей обрадуется. Вспоминала, как она прошлым летом там немножко пожила без родителей, уже как взрослая – родители раньше уехали. И что вообще она одна, сама по себе, едет в Константиново первый раз в жизни. А ещё она думала, какие у неё заботливые родители. Никогда не пускали её одну ездить к бабушке. И что на все её просьбы пойти поработать куда-нибудь, они всегда отвечали: «Пока учись, поработать успеешь ещё». А вот и Майя, и Кира уже работают. И не первый год. А я только учусь и учусь.

Потом она достала блокнот и стала записывать, что надо будет сделать у бабушки, что купить в лавке, куда сводить подружек. Потом стала рисовать в блокноте берега Оки и разные пейзажи.

А ещё Белка думала, что хорошо бы из этой поездки привезти какой-нибудь ценный материал для статьи или для заметки в газету. Или даже для нескольких статей. Не зря же она идёт учиться на журналиста. А ещё хорошо бы насытиться воздухом Константиново и написать стихи… И, так мечтая и рассуждая, она тоже задремала.

Проводница принесла чай в подстаканниках. Белла с Кирой тихо пили чай и ели бутерброды. Майка спала. Прошло уже два часа. Дедушка давно вышел. В вагоне почти никого не осталось. Стало совсем тихо. И тут поезд начал понемногу тормозить прямо в поле и встал окончательно на какой-то маленькой станции. Мимо медленно поехал состав из платформ. На платформах стояли под брезентом танки. Торчали только их стволы. Состав был очень длинный, ехал медленно с равномерным стуком колёс. Майка от тишины и этого стука проснулась, взглянула в окно и вздрогнула. Было видно, как она испугалась, как ей стало по-настоящему страшно. Потом она пришла в себя и сказала:

– Опять танки, танки, танки. Всё время танки. Войны же нет давно… А мы долго стоим?

В этот момент проводница прошла по вагону, говоря нараспев:

– Чутка опоздаем-а. На Рязань папозжа будема.

Кира прошептала Белке:

– Как она странно произносит.

– Так это рязанский говор начинается, – ответила Белла. – Она в Москве старалась, наверное, по-московски. А теперь по-местному. Вы с Майкой иногда и не поймёте местных с их говором. Ой, смотри, уже Ока видна, скоро Алпатьево. Алпатовка по-местному. После неё уже рязанская область идёт. И потом наша остановка.

Поезд опоздал, автобуса на станции уже не было. И вообще было пустынно. Ни машин, ни людей.

– Не беда, – сказала Белка. – Или пешком дойдём или кто подбросит. Я пойду к магазину, поищу, может, встречу кого из местных.

И она ушла. Она почувствовала себя совсем взрослой и ответственной за подружек.

Было солнечно, тепло и ветрено. Белка пошла к магазину около станции, и тут её окликнул мужичонка с орденской планкой на груди, в ватнике и сапогах:

– О! Някак внучка Няколавны из Масквы? Как бишь тебя? Бялка! Точно Бялка! Взрослая какая стала, а? Пагастить да?

– Ой, дядя Гриша, – обрадовалась Белка, – да, погостить. Вы на лошади? Вы поедете назад, подбросите нас с подружками?

Дядя Гриша был ей хорошо знаком. Он иногда заходил к Татьяне Николаевне поболтать, жил в соседней деревне, работал в колхозе, можно сказать, водителем лошади. Дядя Гриша говорил с сильным рязанским говором:

– А вы утрох? С дявчонак я рублик возьму па маю душу. А нет, так я и так давязу. Мне да Фядякина. Мяшки пустыя вязу в колхоз. А с Фядякина там вы сами патопаете.

Лошадь, запряжённая в телегу, стояла за углом. Белла крикнула подружкам, и те быстро подбежали. Все залезли на телегу, а потом сели, свесив ноги.

Дядя Гриша тронул и продолжил расспросы и разговор – было видно, что он очень хотел поговорить, видимо, намолчался за день.

– Что будете делать? Отдыхать? Школу закончили? В университет поступили? Он оно как! В Московский? Который такой высокий с красными звёздами? Ой, барыни мои… Ну, повезу вас напрямки тогда на дивовском коне… Это наша местная порода такая. Бялка знает. Вот от Дивовых, от господ, только и осталось, что вон там… смотрите…в деревьях минарет торчит, видите? Всю его усадьбу на кирпичики разобрали, минарет оставили. Что он его поставил – никто не знает. Ну, пусть стоит. Как башня… Он странный был, этот Дивов. Но лошади у него отменные! Разводил он их тут, и название от него осталось…

И, действительно, в высоких деревьях торчал настоящий минарет…

Девушки грелись под солнцем, после шумного и прохладного вагона поезда им показалось, что наступила настоящая тишина и покой… Они улыбались и смотрели во все стороны, разглядывали и минарет, и все эти дали, и видневшуюся вдали Оку, и большой тёмный лес за ней. Лес стоял сплошной полосой во всю ширь горизонта…

Дядя Гриша продолжал:

– А у нас щас грябы пайдут. Уже идут. У нас пра грябы так гаварят: «В Рязани грибы с глазами – их ядят, они глядят…» – и рассмеялся сам. – Смяшно, правда?

Девушки рассмеялись. Дядя Гриша посмотрел на небо:

– Но на дождь очень похоже заворачивает – будет на днях, да… Будет. В дождь и грибы будут.

– Дядя Гриш, а где нам грибы собирать? – спросила Белка.

– Вам-то? В малой Алпатовке, на этой стороне. Если есть лодка, то на ту сторону – в большую Алпатовку можно, но там надо тропы знать, там и ягода, и грибы, но болотина кругом… Да, – он замолчал, задумался. – Алпатовский лес, он сильно большой… Края нет…

– Бабушка меня в детстве пугала этой Алпатовкой, – сказала Белка, – что там пропасть можно запросто, и что оттуда выхода нет.

– Ну да, пропасть можно, – согласился дядя Гриша.

Лошадка мерно шла по пыльной дороге среди полей. Вдали виднелась пара деревень среди бесконечных полей на этой стороне Оки. Было как-то торжественно после суматохи Москвы и поезда…

Девушек всё подмывало спросить дядю Гришу – не видел ли он Есенина вживую. Они шушукались между собой. Потом Белка за всех спросила:

– Дядя Гриш, вы же не видели Есенина? Так?

– Врать не буду. Не видел. Да и как – я ж с пятого года, а он вроде в девятом уже уехал в Москву. К тому ж я Дивовский.

Потом подумал и добавил:

– Да и что смотреть на него – ему ж четырнадцати не было, как он уехал с наших мест…

Дядя Гриша молчал. Видно было, что он думает о чём-то. Возможно о том, что он немного огорчил девушек. Они, видимо, хотели про Есенина поговорить. И вдруг он обернулся, посмотрел на Белку внимательно, как бы прикидывая, говорить или нет о чём-то серьёзном…

– Белка, а тебе Татьян Николавна рассказывала про Алпатовку, про староверов? Нет? Тогда расскажу. Уже не маленькая. Пора знать. Ну, слушайте. В ноябре 41-го немцы тут были. Они до самой до Оки дошли, тут чуть выше. А алпатовские, они ж староверы были, ни с кем не общались, жили себе своей общиной. Летом 41-го у них всех забрали, кто мог воевать. В их деревне остались только старики да бабы с детьми. И вот они с перепугу, что немец рядом, взяли и в самый мороз ушли по льду на ту сторону в алпатовский лес. А там же болота, трясина, ключи. Есть места, где даже в мороз льда почти нет. Немцы туда даже не сунулись – куда там, не зная… – Дядя Гриша опять замолчал. – Меня тогда не было тут, на фронте был, народ рассказывал потом…

Девушкам показалось, что на этом рассказ и закончился. Они поглядывали на Алпатовский лес за Окой, покачивались на ухабах полевой дороги и думали – есть ли продолжение у этой истории…

Но вдруг дядя Гриша продолжил:

– И вот уже война закончилась, лет 10 прошло, а что с ними, со староверами, стало – никто не знает. Нет никого из них, деревня их пустая стоит, стали других людей селить в их дома. Да… Никто не знал, куда они пропали. Решили, что погибли там все зимой в том лесу. Ему края нет. А лет 5 назад начали аэросъёмку делать всего Алпатовского леса… Летают, летают, значит, над Алпатовкой – далеко от Оки, видят внизу какие-то избы, дым от костров. А какие избы, если там нет населения. И не было никогда. Что за ерунда?! Пустили туда вертолёт. А эти с земли по нему палить из ружей. Как так?! Кто там может быть? Тогда поехали туда на вездеходах армейских по болотам. Окружили их. А они не знали, что война кончилась. Эхе-хе! Кричат на немецком нихт шиссен, вир ергебен – что значит не стреляйте, мы сдаёмся. А сами вкруговую оборону со своими берданками[4] и опять стрелять. В общем, уговорили их через мегафоны, что войны нет давно, что это свои, советские. Вышли тогда они из лесу. Много. Человек сто, все вышли. И бабы, и мужики, и старики, и дети… Вот какая она, Алпатовка. И берёт любого и бережёт любого…

– Дядя Гриш, мне баба Таня никогда про это не рассказывала, – сказала задумчиво Белла.

– Ты маленькая была потому что…

Все, потрясённые рассказом, молчали. Кира вдруг спросила:

– А теперь там что?

– Где?

– Ну, где они жили…

– А… Да там пожгли всё, чтоб никто не селился. Да туда и не добраться никак, если не знаешь…

Дальше ехали молча. Видно было, что все переваривают эту историю отчаянных староверов. Кира опять спросила:

– А как они еду добывали? Как детей учили? Столько-то лет…

– Ну как? Грибы летом, ягоды, охота, рыбу ловили. Как-то жили. Потом следствие было. Оказалось, у них один немой все эти годы на эту сторону плавал по ночам – лодку в камышах оставлял, ждал рассвета и днём милостыню собирал и потом в лавку ходил за солью, за спичками, за лекарствами. Но тогда все про него думали, что юродивый с Богословского монастыря. Тут недалече.

Некоторое время опять ехали молча, Девушки продолжали думать про всё рассказанное.

– А почему они не хотели узнать про войну? Что она уже закончилась? – спросила наконец Майя.

– Может, они и хотели. Может, даже и знали. Кто ж теперь разберёт…

– А статьи в газетах были про это? – спросила Кира.

– Нет, – как-то очень взвешенно и медленно ответил дядя Гриша.

– Почему? – спросила Белла.

– Ну как? Всё же хорошо у нас, мы растём, строим светлое будущее, вон уже Юрка в космос первый слетал – и тут рядом с Москвой в лесах много лет живёт под сотню человек с детьми, со стариками, с ружьями, и никто ничего не знает про них. Как же это так? Куда же смотрит советская власть? Нет. Никто ничего не писал. Только местные знают. И то помалкивают.

Дядя Гриша отвернулся, нахмурился и задумался. Возможно, он даже стал сожалеть, что поведал такое этим московским барышням. Мало ли чего…

И тут Белка спросила:

– А что с ними потом стало, с этими староверами?

Дядя Гриша молчал. Видно было, что этот вопрос застал его врасплох.

– По-разному, девоньки, по-разному.

Потом крикнул лошади:

– А ну давай, шевелись! Рабочий день сегодня, а не воскресенье[5]. Ишь, заснула.

Все теперь ехали молча, каждый думал об этой истории, и все посматривали вдаль в сторону Оки, на огромный Алпатовский лес – на эту тёмную полоску вдоль всего горизонта…

Показалось Федякино. Две шеренги старых чёрных покосившихся бревенчатых домов. Кирпичными были только клуб и управление колхоза, к которому дядя Гриша и подъехал.

– Ну, всё, барыни, теперь ножками. Тут рядом. Белка, командуй!

Глава 4

От Федякино были уже видны крайние дома Константиново – прямо по дороге. Но девушки пошли тропкой левее, чтобы идти по самому краю высокого берега и видеть даль на много километров. Дух захватывало от вида, хотя был этот берег не особо высоким. Но противоположный берег был совсем плоский, приболоченный. Девушки останавливались и разглядывали ставший теперь загадочным для них Алпатовский лес на той стороне. Они уже очень устали за этот день. Но то, что они видели вдали за Окой, заставляло каждую переживать то завораживающее чувство, когда видишь мощь природы во всей её красе. В такие моменты невозможно даже выразить словами своё состояние. Они просто останавливались, смотрели и молчали.

Дом Татьяны Николаевны действительно был самым первым, самым крайним с этой стороны Константиново. За забором из штакетника стояла самая обычная изба, обитая досками и покрашенная в зелёный цвет. Дома никого не было – на двери записка «Я пошла в лавку». И всё.

Девушки положили рюкзаки на крыльцо и просто повалились с ног от усталости. Белка предложила показать, что есть вокруг дома и заодно заглянуть через окно на террасу. Но Майка и Кира ответили, что лучше попозже. Было жарко и душно.

Белка вдруг спохватилась: «Что ж я сижу?! Пойду в лавку – вдруг баба Таня накупила много чего, надо помочь». Кира решила пойти с ней. Майка осталась сторожить рюкзаки.

Но Татьяна Николаевна уже подходила к дому с двумя сумками. Она была крепкая, энергичная и улыбчивая. Она схватила в охапку Белку и сказала с сильным рязанским говором: «Бялка, Бялка, ну, вырасла! Ну, кряпкая какая, а?!»

Белла представила Киру, бабушка тут же спросила:

– А где ваша третья?

В общем, встреча и знакомство состоялось. Баба Таня была рада и тараторила про всё подряд, пытаясь одновременно и расспросить, и рассказать про своё житьё-бытьё.

В доме было очень бедно, но аккуратно. А на комоде неожиданно оказался под вышитой кружевной салфеткой настоящий телевизор КВН–49 – единственный телевизор в те годы в СССР. У телевизора экран был размером с открытку, но всё равно это было такое редкое устройство в те годы, что Майка тут же спросила:

– Откуда он? Работает?

Татьяна Николаевна улыбнулась:

– На пенсию выходила, в колхозе подарили, в нём звука нет. Сказали: «Теперь у тебя времени будет много, освоишь радиодело и починишь себе его». Но картинку показывает. Я радиоточку включаю, новости оттуда слушаю и телевизор смотрю.

– А если по радио про одно, а по телевизору про другое? – рассмеялись девушки.

– Так тогда ещё интереснее смотреть, – ответила Татьяна Николаевка и тоже рассмеялась.

Вообще баба Таня была очень живой и весёлой. Несмотря на выход на пенсию, она продолжала работать в бухгалтерии колхоза. Жила одна. Муж её, дедушка Белки, пропал после войны. Похоронки не было. И никакой информации не было. Потому в семье Ерохиных вообще было не принято задавать вопросы про это. Подружки Белки были предупреждены.

Девушки отлично разместились на террасе, где у каждой получился свой угол с раскладушкой, а в центре большой стол с висящей над ним лампой. Отдельно у окна был низкий стол с работающим керогазом и посудой.

Девушки немного перекусили тем, что дала баба Таня, плюхнулись на свои раскладушки и тут же почувствовали, что к ним вернулись силы. Решили идти в центр Константинова, посмотреть дом Есенина, магазин, пристань, клуб и всё, что там есть интересного.

Белка чувствовала себя теперь не только самой старшей и ответственной, но и немножко местной. Хотя она не жила никогда здесь дольше месяца или двух летом, но она именно в этот приезд почувствовала, что Константиново – это немного и её родина. Те дома и улицы в Москве, где она жила в разные годы с родителями – одно. А вот дом бабы Тани и всё вокруг – это совсем другое. Оказалось, что даже местные звуки и запах улицы тут какие-то очень близкие и знакомые…

Болтая про всё подряд, девушки подошли к обычной избе, чуть побольше, чем у бабы Тани, но тоже в три окна на фасаде, стоящей почти в центре села. Это был дом, где 65 лет назад родился Сергей Есенин. Было видно, что Майя и Кира слегка растерялись. Возможно, они ожидали что-то более похожее на музей или хотя бы то, что напоминало про великого русского поэта. Но на доме даже не было никаких табличек или надписей.

Вдруг из дома на крыльцо вышла какая-то женщина, увидела Белку и замахала ей рукой: «С приездом, Бялка, иди сюда, хочешь показать дом подружкам? Заходите, не стесняйтесь».

Так девушки оказались внутри будущего дома-музея Сергея Есенина. Они прошли предбанник и очутились на небольшой кухне, где угол занимала русская печь. В те годы дом ещё не стал музеем, про это пока только велась переписка с райкомом[6] и обкомом[7] младшей сестрой Есенина.

Этим летом в доме в главной комнате, запертой на ключ в рабочее время, была небольшая сельская библиотека и там же экспозиция про Есенина. В библиотеке в том числе были книги, которые привозил и дарил Есенин своим младшим сёстрам 40–50 лет назад. На двери висели две таблички: «Библиотека села Константиново» и «Экспозиция «Жизнь и творчество Сергея Есенина». Попасть в библиотеку и посмотреть эту экспозицию можно было по воскресеньям или по вечерам после рабочего дня, если договориться со старостой села. Или осенью в начале октября, когда в Константиново съезжаются ценители поэзии Есенина.

Тогда село на несколько дней оживает. В это время в доме всё открыто, постоянно заходят люди. Младшая сестра Есенина Александра всегда тут в эти дни и всегда много рассказывает о брате.

В двух других комнатах жили незамужние учительницы местной школы. И ещё была постоянно запертая комната – там младшая сестра Есенина хранила личные вещи своего брата с надеждой создать всё-таки в ближайшие годы в этом доме музей.

Сам дом раньше принадлежал младшим сёстрам поэта. Но они несколько лет назад передали его в дар сельсовету для охраны, поддержания и организации музея, а сами жили постоянно в Москве. Про всё это быстро, как по заученному, рассказала знакомая Белке местная учительница, и все поспешили на улицу, так как смотреть в доме было решительно нечего, а учительница торопилась по делам.

Выйдя на улицу, девушки остановились в замешательстве. То, о чём они так мечтали и к чему готовились – случилось. Они побывали в доме, где родился и прожил первые свои полные 13 лет жизни великий Сергей Есенин. Но никаких особенных чувств и ощущений этот визит в них не вызвал. Возможно, они просто устали с дороги.

Девушки стояли на улице и смотрели по сторонам. Стояла абсолютная тишина. Было безлюдно и как-то неуютно. Они вдруг обратили внимание, что главная и единственная дорога в селе была грунтовая. Ничем не мощёная, а, значит, в дождь непролазная. Что никакого движения по дороге нет. Людей нет. Один грузовик проехал за всё время и поднял пыль, которая так и осталась в воздухе. Вдали у какого-то здания стояли две запряжённые лошадьми телеги. Деревья вдоль дороги были пыльные. В палисадниках почти не видно цветов. Да и дома все были со старыми выцветшими фасадами, почти все давно некрашеные.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.