Антон Федоров Маршал Общага

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ОБЩАГА

Москва, октябрь. Студенческое общежитие Московского государственного юридического университета имени О.Е. Кутафина, одиннадцатый этаж, комната 1104.

Будильник заорал в шесть сорок пять — как раз тогда, когда Альберту снилась шаурма. Не просто шаурма, а та самая, из ларька на «Юго-Западной», где повар Мурад кладёт в два раза больше соуса, чем положено по санитарным нормам. Во сне Альберт уже подносил этот истекающий чесночным майонезом цилиндр ко рту, но тут динамик айфона взорвался мерзкой трелью «Рассвет», и шаурма растворилась вместе с Мурадом и всей «Юго-Западной».

— Бля-я-ять, — протянул Альберт, не открывая глаз.

Он шлёпнул ладонью по тумбочке, целясь в телефон, но попал в кружку с недопитым чаем. Кружка покачнулась, однако устояла — спасибо липкому слою сахара на дне, который приклеил её к поверхности. Альберт нащупал телефон, ткнул в кнопку «отложить» и перевернулся на спину.

Потолок комнаты 1104 был украшен жёлтым пятном неизвестного происхождения. Пятно появилось ещё до того, как Альберт заселился сюда полтора года назад, и с тех пор слегка увеличилось в размерах, что давало повод для шуток Коляну, его соседу.

— Оно растёт, Альбертик, — говорил Колян с интонацией ведущего передачи про паранормальное. — Когда оно дорастёт до твоей кровати, ты проснёшься в другом измерении.

Колян спал на соседней кровати — храпел, уткнувшись лицом в подушку. Одеяло сползло на пол, обнажив тощие волосатые ноги в семейных трусах с Микки-Маусами. Альберт сел, спустил ноги на холодный линолеум и почесал затылок.

Общежитие жило своей утренней жизнью. За стеной справа орал телевизор — кто-то смотрел «Россию 24», за стеной слева лилась вода в душевой. В коридоре хлопнула дверь, послышался топот и чей-то крик: «Где мой полотенчик, сука?!»

Альберт встал и подошёл к окну. Окно выходило на улицу Лобачевского: серые многоэтажки, рекламный щит с логотипом Сбера, стоянка с помятыми «Киа» и «Хёндаями». Октябрьское небо было ровного мышиного цвета — ни единого намёка на солнце. Альберт смотрел на этот пейзаж каждое утро и испытывал к нему чувство, среднее между привычкой и отвращением.

На подоконнике стоял чайник — старый, с накипью внутри, купленный за триста рублей в «Ашане». Альберт щёлкнул кнопкой. Чайник загудел, набирая обороты, и в этом гуде было что-то успокаивающее.

— Колян, вставай, — сказал Альберт, не оборачиваясь.

Колян издал нечленораздельный звук и перевернулся на другой бок.

— Колян! Семинар по римскому праву через полтора часа. Завьялов же убьёт.

Имя доцента Завьялова подействовало как укол адреналина. Колян сел на кровати, щурясь и моргая:

— Какой, нахер, семинар? У нас же вторая пара.

— Первая — лекция по конституционному. Вторая — римское. Сегодня четверг.

— Четверг?.. — Колян потёр лицо ладонями. — Вчера была среда?

— Вчера была среда, — подтвердил Альберт. — И ты обещал, что подготовишься к римскому, потому что прошлый раз Завьялов сказал, что выгонит тебя с экзамена.

— Я помню, что я обещал. Я не помню, сделал ли я это.

— Ты не сделал.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что вчера вечером ты играл в «Доту» до двух ночи, а потом смотрел порно.

Колян нахмурился, пытаясь восстановить хронологию вчерашнего вечера. Потом махнул рукой — мол, что было, то было.

Чайник закипел. Альберт заварил себе «Гринфилд» с жасмином, плеснул Коляну кипятка в его кружку с надписью «Лучшему юристу» (подарок мамы на первое сентября) и сел за стол.

Стол был один на двоих — длинный, заваленный учебниками, распечатками лекций и обёртками от «Доширака». Альберт отодвинул в сторону «Гражданское право. Особенная часть» и раскрыл конспект по римскому. Буквы запрыгали перед глазами.

«Сервитут — это право пользования чужой вещью в установленных пределах. Различают сервитуты предиальные и личные…»

Альберт попытался сосредоточиться, но в голову лезла всякая ерунда. Например, мысль о том, что до стипендии ещё две недели, а на карте осталось три тысячи двести рублей. Из них тысяча — за интернет, пятьсот — Коляну за прошлую пятницу (брал в долг на такси), и ещё надо купить нормальной еды, потому что «Доширак» и гречка уже стоят поперёк горла.

— Слышь, Альбертик, — подал голос Колян. Он уже успел натянуть джинсы и теперь ковырялся в шкафу в поисках чистой футболки. — А ты заметил, что на вахте тётя Рая теперь не одна сидит?

— В смысле?

— Ну, там мужик какой-то появился. Сидит в углу, ни с кем не разговаривает. Здоровый такой, в чёрном пальто, хотя в коридоре плюс двадцать.

— Охранник, наверное, новый.

— Не похож он на охранника. У него глаза… — Колян замялся. — Не знаю. Странные глаза. Как будто он в душе у тебя ковыряется.

— Тебе просто с бодуна кажется, — отмахнулся Альберт.

Он допил чай, сунул в рот мятную жвачку (зубы чистить было лень, да и паста кончилась) и натянул толстовку с капюшоном — чёрную, с надписью «Moscow» на груди. Единственная более-менее приличная вещь в его гардеробе, не считая рубашки для выступлений на конференциях.

В коридоре пахло, как всегда в это время: смесью сигаретного дыма, дешёвого дезодоранта и подгоревшей овсянки. Кто-то из третьекурсников жарил что-то на общей кухне, нарушая правила пожарной безопасности. Альберт прошёл мимо, кивнул парню с гитарой (тот репетировал «Цоя» уже третий месяц без видимого прогресса) и спустился по лестнице на первый этаж.

На вахте действительно сидела тётя Рая — крупная женщина лет пятидесяти с вечным вязанием в руках — и действительно в углу, на стуле у стены, кто-то был. Альберт скользнул взглядом: мужчина в чёрном пальто, лицо в тени. Глаза… Альберт не разглядел глаз, но почувствовал вдруг холодок в груди — такой, будто проглотил кусок льда. Мужчина сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, и, кажется, даже не моргал.

«Колян прав, — подумал Альберт. — Странный тип».

Он вышел на улицу. В лицо ударил ветер — колючий, октябрьский, пахнущий выхлопными газами и приближающейся зимой. Стоянка перед общагой была залита лужами вчерашнего дождя. Альберт обошёл лужу, перепрыгнул через бордюр и направился к метро.

До «Юго-Западной» было минут семь пешком. Обычный маршрут: мимо «Пятёрочки», мимо ларька с шаурмой (реальная шаурма пахла так же прекрасно, как во сне, но денег не было даже на самую дешёвую), мимо автобусной остановки, где вечно толпились люди с серыми от недосыпа лицами.

Альберт шёл и думал о Завьялове. Доцент Завьялов был из тех преподавателей, которые искренне считают, что римское право — основа всего сущего, а студенты — быдло, которое не способно понять величие Ульпиана и Гая. Он любил задавать каверзные вопросы, гонять по деталям и смотреть, как студент краснеет и потеет, не в силах вспомнить, чем манципация отличается от традиции.

Альберт знал, чем отличается манципация от традиции. Знал даже, что такое цессия и виндикационный иск. Но всё равно каждый семинар у Завьялова вызывал у него нервную дрожь.

Метро встретило привычной толкотнёй. Альберт приложил карту к турникету, прошёл, спустился на эскалаторе. На платформе было людно. Он втиснулся в вагон, ухватился за поручень и закрыл глаза, пытаясь ещё раз прокрутить в голове сервитуты.

«Сервитут — это право пользования чужой вещью…»

Поезд тряхнуло. Альберт открыл глаза — и вздрогнул.

Напротив него сидела женщина. Самая обычная женщина лет сорока, в бежевом пальто, с сумкой на коленях. Но её лицо… Оно текло. Буквально текло, как воск на горящей свече: кожа сползала вниз, обнажая что-то тёмное, пульсирующее под ней. Глаза женщины на секунду стали чёрными — без зрачков, без белков, сплошная чернота, — а потом вернулись в нормальное состояние.

Альберт моргнул. Лицо женщины было обычным: нос, губы, усталые глаза под слоем тонального крема. Она читала что-то в телефоне, не обращая на Альберта ни малейшего внимания.

— Показалось, — прошептал Альберт.

Поезд затормозил. Объявили «Парк Культуры». Женщина в бежевом пальто встала и вышла, по-прежнему не глядя на Альберта. Двери закрылись. Поезд тронулся.

И тут Альберт услышал голос.

Он прозвучал не в ушах — где-то глубже, прямо в центре головы, как будто кто-то включил динамик у него в мозгу. Голос был тихим, шелестящим, как осенние листья на ветру:

«Я жду тебя».

Альберт резко обернулся. Никто не смотрел на него. Люди в вагоне занимались своими делами: читали, слушали музыку, дремали. Никому не было до него никакого дела.

— Что за херня? — сказал он вслух.

Девушка рядом покосилась на него и отодвинулась.

Поезд нёсся в тоннеле. Альберт смотрел в чёрное стекло напротив и видел там своё отражение: обычный парень, двадцать лет, русые волосы, толстовка с надписью «Moscow», испуганные глаза.

«Переутомился, — сказал он себе. — Просто переутомился. Меньше надо сидеть в телефоне перед сном».

Он вышел на «Библиотеке имени Ленина» и направился к выходу в город. Первая пара — конституционное право — пролетела мимо него. Альберт сидел на галёрке, смотрел в окно на Кремль и думал о женщине в метро. О её текущем лице. О чёрных глазах.

О голосе.

«Я жду тебя».

Кто? Где? Зачем?

Вторая пара — римское право — началась ровно в десять сорок пять. Доцент Завьялов, сухой как палка мужчина в очках с золотой оправой, вошёл в аудиторию с журналом под мышкой. Студенты затихли.

— Итак, — сказал он, раскрывая журнал, — тема сегодняшнего семинара: сервитуты в римском праве. Кто готов отвечать?

Рука Альберта дёрнулась было вверх — но он её опустил. Ему было не до сервитутов. Перед глазами стояло лицо, сползающее вниз, и звучал тихий шёпот:

«Я жду тебя».

ГЛАВА ВТОРАЯ. БАР «ЮРИСТ»

Москва, пятница, вечер того же дня.

Бар «Юрист» располагался в подвале на Большой Дмитровке — в пятнадцати минутах ходьбы от юридического института. Вывески у него не было: только облупленная дверь с нарисованным мелом молотком судьи и надписью «LEX» кривыми печатными буквами. Внутри пахло пивом, старым деревом и чем-то кисловатым — не то уксусом, не то прокисшим вином. Но цены были студенческие, пиво не разбавляли, а бармен Паша включал «Кино» и «Сектор Газа» по первому требованию, поэтому заведение пользовалось популярностью у юрфаковской братии.

Альберт сидел за угловым столом — тем самым, который они с друзьями оккупировали каждую пятницу вот уже второй семестр подряд. Стол был липким, исцарапанным инициалами предыдущих поколений студентов-юристов. Кто-то вырезал «Здесь был Петров, ст. 105 УК РФ», и Альберт каждый раз улыбался, читая эту надпись.

— Ну и как тебе Завьялов сегодня? — спросил Димон, отхлёбывая из кружки тёмное нефильтрованное.

Димон — он же Дмитрий Соколов, здоровенный детина из Рязани, игравший за сборную института по регби и каким-то чудом поступивший на бюджет, — сидел напротив и улыбался. У него была та особая улыбка человека, который знает: семинар прошёл мимо него, и это не его проблема.

— Никак, — буркнул Альберт. — Я не отвечал. Пронесло.

— А меня спросили, — вставил Лёха, щуплый очкарик с вечно всклокоченными волосами. Лёха был круглым отличником и, кажется, единственным человеком на курсе, который действительно читал Дигесты Юстиниана в оригинале. Вернее, пытался читать — с латынью у него было не очень. — Завьялов спросил про эмфитевзис. Я ответил.

— И что он сказал? — поинтересовался Альберт.

— Сказал: «Удовлетворительно, но без блеска». А потом добавил, что я путаю эмфитевзис с суперфицием.

— А ты путаешь?

— Конечно путаю. Кому вообще нужны эти эмфитевзисы в двадцать первом веке?

— Нотариусам, — сказала Света. — И риелторам.

Света была единственной девушкой в их компании. Она училась на четвёртом курсе, специализировалась на гражданском праве и обладала способностью пить водку, не пьянея, — по крайней мере, внешне. Ходили слухи, что у неё есть какой-то тайный жених из числа аспирантов, но сама Света эти слухи не подтверждала и не опровергала.

— Ну вот, — Лёха развёл руками. — А я не нотариус и не риелтор. Я будущий учёный-цивилист. Мне нужны высокие материи.

— Высокие материи после третьей кружки пива не обсуждают, — резюмировал Димон и махнул Паше, чтобы тот принёс ещё.

Паша — бармен с лицом человека, который видел всё и даже больше, — принёс четыре кружки и тарелку с солёными крендельками. Крендельки были бесплатными, и это был единственный вид закуски, который подавали в «Юристе».

— За нас, — сказал Димон, поднимая кружку.

— За нас, — эхом отозвались остальные.

Пиво было холодным, с приятной горчинкой. Альберт сделал большой глоток и почувствовал, как напряжение дня — странного, тревожного дня — понемногу отступает. Он никому не рассказал о случае в метро. Не потому что боялся, что его поднимут на смех, — просто не знал, как облечь это в слова. «У женщины лицо потекло» — звучало как бред сумасшедшего. «Я слышал голос в голове» — ещё хуже.

— Альбертик, ты чего грустный? — Света ткнула его локтем в бок. — Опять о своей Веронике думаешь?

Вероника была девушкой Альберта — бывшей девушкой, если быть точным. Они расстались месяц назад, и Альберт, по его собственному мнению, уже пережил это, но друзья считали иначе.

— Ни о ком я не думаю, — сказал он. — Просто устал. Неделя тяжёлая.

— У всех неделя тяжёлая, — философски заметил Лёха. — Мы же юристы. У нас вся жизнь будет тяжёлая.

— Да ладно тебе, — Димон хлопнул ладонью по столу так, что кружки подпрыгнули. — Жизнь прекрасна! Мы молоды, у нас есть пиво, у нас есть крендельки. Что ещё нужно для счастья?

— Стипендия, — мрачно сказал Альберт. — У меня на карте три тысячи двести рублей. Из них тысяча — за интернет.

— О, напомнил! — Димон полез в карман джинсов и вытащил смятую купюру в пятьсот рублей. — Колян просил передать. Говорит, извини, что задержал, стипуха только в понедельник пришла.

— А почему он сам не пришёл?

— Сказал, что у него дела. Какие-то семейные обстоятельства. По-моему, он просто нажрался вчера и сегодня не в форме.

Альберт сунул купюру в карман толстовки. Пятьсот рублей — это пятьсот рублей. Уже легче.

Они просидели в баре до полуночи. Разговор тек по привычному руслу: обсуждали преподавателей (Завьялов — тиран, но справедливый; Королёва с кафедры конституционного — дура, но красивая; Жаров с уголовного — мужик что надо, хоть и зануда), сплетничали об однокурсниках (Машка с третьего потока беременна, но непонятно от кого; Сашка-Грек отчислился и ушёл в армию; у Ленки из общаги роман с преподавателем физкультуры), строили планы на будущее (Димон хотел стать адвокатом по уголовным делам, Лёха — писать диссертацию, Света — работать в крупной юридической фирме, Альберт не хотел ничего конкретного).

К концу вечера Альберт выпил пять кружек пива — не так много по его меркам, но достаточно, чтобы мир стал слегка расплывчатым и уютным. Голос в голове молчал. Лица людей не текли. Всё было хорошо.

Они расплатились (счёт поделили поровну, и Альберт отдал свои последние шестьсот рублей, но не жалел), вышли на улицу и разошлись в разные стороны: Димон поехал на метро к себе в Чертаново, Лёха поймал такси (у него водились деньги — подрабатывал репетитором по обществознанию у богатых школьников), а Света и Альберт пошли пешком в сторону общаги — им было по пути.

Москва ночью выглядела иначе, чем днём. Исчезала деловая суета, появлялась какая-то мрачная, но притягательная красота: огни витрин, отражающиеся в мокром асфальте; редкие прохожие, спешащие домой; жёлтые окна жилых домов, за каждым из которых — чужая, незнакомая жизнь.

— Слушай, Альберт, — сказала Света, когда они проходили мимо Патриарших прудов. — Ты какой-то сам не свой в последнее время. Что-то случилось?

Альберт пожал плечами.

— Ничего. Устал просто.

— Это не просто усталость, — Света остановилась и заглянула ему в лицо. При свете фонаря её глаза казались очень серьёзными. — Я же вижу. Ты вчера на лекции смотрел в одну точку и даже не записывал. Ты никогда не записываешь, но ты хотя бы делаешь вид. А вчера ты просто отсутствовал.

— Задумался.

— О чём?

Альберт помолчал. Ему вдруг захотелось рассказать — всё, как есть: про женщину в метро, про голос, про холодок в груди при взгляде на странного мужика в чёрном пальто. Но он не знал, как начать.

— Света, ты веришь в то, что есть вещи, которые мы не можем объяснить?

— Типа паранормального?

— Типа того.

Света пожала плечами.

— Я юрист, Альберт. Я верю в факты. Но я допускаю, что есть явления, которые пока не объяснены наукой. А что?

— Ничего. Просто спросил.

Они пошли дальше. Света больше не задавала вопросов, и Альберт был ей за это благодарен.

У общаги они попрощались. Света жила в соседнем корпусе, а Альберт поднялся на свой одиннадцатый этаж. Лифт не работал — как обычно по пятницам, — и ему пришлось идти пешком. На пятом этаже он остановился перевести дух и вдруг снова почувствовал это: холодок в груди, как будто кто-то прикоснулся к сердцу ледяными пальцами.

Он обернулся.

На лестничной площадке никого не было. Только тусклая лампочка под потолком и облупленная стена с надписью «Саша + Катя = любовь».

Альберт потряс головой и пошёл дальше.

В комнате было темно. Колян спал — храпел, как паровоз, уткнувшись в подушку. Альберт не стал включать свет, разделся в темноте и лёг на свою кровать.

Перед тем как провалиться в сон, он снова услышал это — тихий шёпот, неразборчивый, как далёкое эхо. Но он был слишком пьян, чтобы испугаться, и слишком устал, чтобы думать об этом.

Он закрыл глаза.

«Я жду тебя».

Утро субботы. Аудитория 305.

Будильник не зазвонил.

Точнее, он зазвонил, но Альберт его не услышал — отключил на автомате и перевернулся на другой бок. А когда он наконец открыл глаза, на часах было девять сорок семь.

Семинар по римскому праву начинался в девять тридцать.

— Бля-я-я-ять! — заорал Альберт и скатился с кровати.

Колян даже не пошевелился.

Альберт натянул джинсы — те же, что были вчера, — схватил первую попавшуюся футболку и толстовку, сунул ноги в кроссовки и выбежал в коридор. Чистить зубы было некогда. Умываться — тоже. Он плеснул в лицо холодной водой из-под крана на общей кухне, проглотил сухой кусок хлеба (просто засунул в рот и запил водой) и побежал к метро.

В институт он ворвался в десять ноль семь — на тридцать семь минут позже начала пары. Аудитория 305 находилась на третьем этаже. Альберт взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и распахнул дверь.

Двадцать пять пар глаз уставились на него.

Доцент Завьялов стоял у кафедры с мелом в руке. На доске было написано: «Сервитуты: понятие, виды, основания возникновения и прекращения».

— Господин… э-э-э… — Завьялов сделал паузу, доставая из памяти фамилию опоздавшего, — Колесников. Какая неожиданная честь для нашей скромной аудитории. Вы решили почтить нас своим присутствием.

— Извините, Глеб Аркадьевич, — выдохнул Альберт. — Проспал.

— Проспали, — поправил Завьялов. — Не «проспал», а «проспал, будучи не в состоянии проснуться вследствие вчерашнего злоупотребления спиртными напитками». Я угадал?

По аудитории прокатился смешок.

— Ну… — Альберт понял, что отпираться бессмысленно.

— Подойдите ко мне, — сказал Завьялов.

Альберт подошёл. Доцент сделал шаг навстречу — и тут же отшатнулся.

— Господин Колесников, от вас разит, как из пивной бочки. Вы хотя бы жвачку пожевали, прежде чем являться в таком виде в храм науки?

Жвачки у Альберта не было.

— Садитесь, — брезгливо сказал Завьялов. — И молитесь, чтобы я забыл об этом инциденте к экзамену. Хотя я ничего не забываю.

Альберт сел на свободное место в последнем ряду. Сосед — какой-то первокурсник, лица которого он не знал, — покосился на него и отодвинулся. Альберт уткнулся взглядом в парту и почувствовал, как горят уши. Хуже этого могло быть только одно: если бы его выгнали с экзамена.

Семинар тянулся бесконечно. Завьялов гонял студентов по сервитутам, задавал каверзные вопросы, язвительно комментировал неправильные ответы. Альберт сидел, обхватив голову руками, и мечтал только о том, чтобы пара закончилась. Голова болела. Во рту было сухо и противно. Перед глазами плавали круги.

А потом случилось это.

Альберт поднял глаза — и замер.

На кафедре, прямо за спиной доцента Завьялова, в воздухе висела сфера. Небольшая — размером с теннисный мяч, — идеально круглая, переливающаяся перламутровым светом. Она не висела на нитке и не была голограммой — это была просто сфера из света, парящая в воздухе.

Альберт моргнул. Сфера не исчезла.

Он оглянулся на других студентов. Никто не смотрел на кафедру — все уткнулись в конспекты или в телефоны. Никто не видел сферу.

— Колесников! — голос Завьялова прозвучал как удар хлыста. — Вы меня слушаете?

— Да, — автоматически ответил Альберт.

— Тогда ответьте: чем личный сервитут отличается от предиального?

Сфера медленно вращалась вокруг своей оси. От неё исходило тепло — Альберт чувствовал его даже с последнего ряда, как будто рядом включили обогреватель.

— Личный сервитут… — начал он, не отрывая взгляда от сферы. — Личный сервитут устанавливается в пользу конкретного лица, а предиальный — в пользу собственника земельного участка…

Сфера вспыхнула ярче — и исчезла. Как будто её и не было.

— Ну, допустим, — сказал Завьялов с некоторым удивлением. — Садитесь, Колесников. Пять с минусом. Видите, даже с похмелья можно знать римское право, если иногда открывать учебник.

Альберт сел. Сердце колотилось как бешеное.

Он снова услышал шёпот. На этот раз громче, отчётливее:

«Я жду тебя. Скоро».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ТРЕЩИНА

Москва, понедельник, утро.

Понедельник начался с дождя.

Мелкая, противная морось висела в воздухе, превращая Москву в серую акварель: размытые контуры зданий, мутные отражения фар в лужах, люди под зонтами, похожие на тени. Альберт стоял на платформе станции «Китай-город», ждал поезда в сторону «Юго-Западной» и чувствовал себя отвратительно.

Дело было не только в остатках субботнего похмелья. С похмелья он уже оправился — помогли два дня сна, гречка с кефиром и полный отказ от любых развлечений. Дело было в том, что мир вокруг него начал вести себя неправильно.

Альберт не мог сказать точно, когда это началось. Может быть, в пятницу в метро — с той женщины, чьё лицо потекло. Может быть, в субботу на семинаре — с парящей сферы. А может, раньше — с того типа в чёрном пальто на вахте. Но факт оставался фактом: с каждым днём странностей становилось больше.

Поезд прибыл с шумом и скрежетом. Двери открылись, выпуская пассажиров. Альберт шагнул в вагон, нашёл свободное место у окна и сел.

Вагон был полупустым — обычное дело для десяти утра понедельника. Напротив Альберта сидел мужчина в дорогом сером пальто, читал газету «Коммерсантъ». Рядом с ним — девушка в наушниках, кивала в такт неслышной музыке. У дверей стоял парень в форме курьера «Яндекс.Еды» с огромным терморюкзаком.

Всё было нормально.

Альберт уже почти успокоился, когда мужчина в сером пальто опустил газету — и Альберт увидел его глаза.

Зрачки мужчины были вертикальными. Как у змеи.

Альберт моргнул. Зрачки стали круглыми — обычные человеческие зрачки, карие, с лёгким прищуром близорукого человека.

— Извините, — сказал мужчина, заметив взгляд Альберта. — Мы знакомы?

— Нет, — выдавил Альберт. — Показалось.

Мужчина пожал плечами и вернулся к газете. Альберт отвернулся к окну, за которым мелькали огни тоннеля, и попытался дышать ровно.

«Это из-за стресса, — сказал он себе. — Из-за недосыпа. Из-за того, что я в субботу выпил пять кружек пива и спал четыре часа. Галлюцинации от переутомления — это нормально. Это бывает».

Но он знал, что это неправда.

Он чувствовал это где-то глубоко внутри — не как знание, а как инстинкт. Что-то изменилось. Что-то шло не так. И сфера в аудитории, и текущее лицо в метро, и змеиные зрачки — всё это было частью чего-то большего.

Поезд остановился на «Юго-Западной». Альберт вышел, поднялся по эскалатору и направился к выходу в город.

На улице дождь усилился. Альберт накинул капюшон и побежал к институту, перепрыгивая через лужи. У входа он столкнулся с Димоном — тот стоял под козырьком, курил и смотрел в телефон.

— Здоров, Альбертик, — сказал Димон, не поднимая глаз. — Ты чего такой бледный?

— Нормально всё.

— Ну-ну. — Димон затянулся, выпустил дым в дождливое небо. — Слышь, ты Завьялова в субботу видел? Он реально зверь. Я думал, он тебя сожрёт.