Антон Валерьевич Суслов Обратная диагональ

Пролог

Вот как это обычно бывает.

Сначала ты просто живёшь. Ешь, спишь, ходишь на работу, ссоришься с близкими, миришься, строишь планы. Иногда смотришь в потолок перед сном и думаешь: «За что мне это всё?» Не потому что плохо, а просто так — спрашивается само.

Потом ты замечаешь, что некоторые сны повторяются. Не целиком, а кусками. Один и тот же коридор. Одна и та же фраза, которую кто-то говорит за стеной, но слов не разобрать. Одно и то же чувство — будто опаздываешь, но не поймёшь куда.

Ты говоришь себе: это просто память так работает.

Проходит время. Ты уже не уверен, где проснулся сегодня утром — там или здесь. Кто-то из знакомых говорит тебе: «Слушай, мне странный сон приснился. Там был ты...» — и обрывает фразу, потому что не может объяснить.

Ты хочешь спросить: «А что я делал?» — но почему-то боишься ответа.

А потом однажды ты просыпаешься среди ночи и точно знаешь: то, что ты считал сном, — не сон. А то, что считал явью...

Только, это уже чья-то история. Не твоя. Пока не твоя.

Когда хочешь острых ощущений — всегда ступаешь на грань. Когда хочешь покоя — уходишь от всего. А когда сомневаешься... когда сомневаешься — всё время что-то ищешь, что-то ускользающее. И когда вот-вот готов уже найти, вдруг всё становится ясно.

Впрочем, обо всём по порядку.

Скамейка запасных

«Когда просыпаешься, мир не исчезает. Он просто перестаёт тебя видеть.»

У Лиды было тридцать кукол.

Это много, если подумать. Целое кукольное население маленького города. Они сидели на полках, лежали в коробках, выглядывали из-под кровати — у каждой было своё место, своё имя, свой характер, который придумывала Лида. Или не придумывала. С куклами ведь никогда не знаешь наверняка.

Родственники дарили их на каждый праздник. На день рождения — куклу. На Новый год — куклу. На Восьмое марта — опять куклу. Бабушка говорила: «Девочка должна учиться быть мамой». Папа пожимал плечами: «Нравится ей — пусть играет». Мама молчала и иногда подолгу смотрела, как Лида сидит в углу комнаты и разговаривает с ними шёпотом.

Сегодня Лида собирала на работу куклу-маму.

Не ту, которую ей подарили вчера (та ещё пахла магазином и стояла особняком, присматриваясь). И не ту, с оторванной рукой, которую Лида жалела больше всех. А ту, самую главную, которую она называла просто «Мама». У неё были тёмные волосы из настоящих волос и закрывающиеся глаза. Когда кукла ложилась спать, глаза закрывались, и становилось немного страшно — будто она умирала до утра.

Лида надела на куклу синее платье в горошек. Критически осмотрела. Сняла. Надела красное. Снова сняла. Оставила в белом, потому что белое — это для работы, так мама говорила.

— Ты наденешь белое, — объясняла Лида кукле. — И возьмёшь сумочку. В сумочку положишь ключи и помаду. Ключи, чтобы открыть дверь, а помаду — чтобы красивой быть. Хотя ты и так красивая.

Кукла молчала. Куклы вообще редко разговаривают, когда их не просят.

Лида усадила её в машину.

Машиной служила старая мамина кастрюля, которую Лида утащила с кухни ещё неделю назад и так и не отдала. Кастрюля была большая, эмалированная, с синими цветочками по бокам. Кукла помещалась в ней ровно — как в настоящем автомобиле, только без крыши. Но для машины крыша необязательно. У папиной машины, например, крыша есть, а у дяди Колиной — нету, он называл её «кабриолет». Лида не совсем понимала, что такое кабриолет, но звучало красиво.

— Ты поедешь на кабриолете, — сказала Лида кукле. — Потому что ты важная.

— Пока, мамочка, — сказала Лида. — Приходи скорее с работы. Я буду скучать.

И подтолкнула кастрюлю.

Кастрюля проехала по ковру, объехала диван, нырнула под кровать и застряла между коробкой с конструктором и старым Лидиным тапком, который она потеряла ещё в прошлом месяце.

Лида заглянула под кровать.

— Ну вот, — вздохнула она. — Опять пробка.

Она достала кастрюлю, поправила кукле платье, которое задралось, и поставила её на подоконник.

— Ладно, — сказала Лида. — Работа отменяется. Будем дома сидеть.

Она посадила рядом с куклой-мамой ещё двух — ту, что с оторванной рукой, и новую, которая всё ещё присматривалась. Получилось тесно, но ничего. В тесноте, да не в обиде. Бабушка так говорит.

За окном темнело. В соседней квартире заиграла музыка, кто-то громко разговаривал, то ли ссорились, то ли мирились — не разобрать. Лида прижалась лбом к стеклу и посмотрела вниз, во двор. Там горел одинокий фонарь, под ним стояла скамейка, на скамейке сидела женщина в белом пальто и курила. Долго сидела. Смотрела куда-то вверх.

Лида помахала ей. Женщина не ответила.

— Наверное, тоже с работы, — сказала Лида куклам. — Устала.

Куклы молчали. Но Лида знала: они всё видят. Они всегда всё видят. Просто не говорят.

Потому что если куклы начнут говорить — это уже будет не игра, а что-то другое. А другого Лида пока не хотела.

Она только хотела, чтобы мама приходила с работы пораньше. Настоящая мама. Которая сейчас была где-то там, за окном, в большом городе, в большой жизни, о которой Лида ничего не знала.

— Приходи скорее, — шепнула Лида в стекло.

И ей показалось, что женщина в белом пальто под фонарём подняла голову и посмотрела прямо на неё.

Но, может быть, показалось.

Она вышла из дома в семь пятнадцать.

Лида в это время уже сидела на полу в своей комнате и завязывала бантики кукле-маме. Белое платье в горошек. Кастрюля-кабриолет. «Пока, мамочка, приходи скорее».

Мама ничего этого не знала. Она стояла у лифта и думала о том, что забыла выключить утюг. Или не забыла? Выключила, точно выключила. Или только проверила? Она нажала кнопку вызова ещё раз, хотя та уже горела.

Лифт приехал пустой, с зеркалами в царапинах. Мама вошла, посмотрела на себя: под глазами синее, волосы собраны наспех, пальто белое, но уже немного помятое — вчера в автобусе прижали. Ничего, сегодня получится, сегодня она успеет, сегодня всё будет хорошо. Она так думала каждое утро.

Машина стояла во дворе, серая, облепленная мокрыми листьями. Осень в этом году пришла рано. Мама села, завела двигатель, включила дворники. Листья поползли по стеклу, оставляя мокрые следы.

Она выехала со двора и на секунду подняла голову. На седьмом этаже горел свет. В окне кто-то стоял — маленькая фигурка, прижавшаяся лбом к стеклу. Мама не могла разглядеть лица, но знала: это Лида. Лида всегда смотрит, когда она уезжает. И всегда машет.

Мама помахала в ответ. Хотя из машины, наверное, не видно.

Потом она нажала на газ и выехала на проспект.

Дорога была длинная. Через весь город, через мост, через пробку у торгового центра, через ещё одну пробку у светофора, который всегда ломается по утрам. Мама ехала и думала о разном. О том, что надо забрать пальто из химчистки. О том, что у Лиды, кажется, температура вчера была? Нет, показалось. Просто устала после школы.

Она включила радио. Там говорили о погоде. Обещали дождь.

— Как будто без них не видно, — сказала мама вслух.

Она часто говорила вслух, когда была одна в машине. Это не считалось.

На мосту она притормозила — впереди мигали аварийкой. Кто-то встал прямо в левом ряду, хотя на мосту нельзя останавливаться. Мама вырулила правее и, проезжая мимо, посмотрела: женщина в белом пальто стояла у открытой дверцы и смотрела на воду. Просто смотрела. Лицо спокойное, руки опущены.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.