Антон Тамонов 2245

Кристина вдруг резко засмеялась – коротко, нервно. Её пальцы дрожали, поправляя каблук, который застрял в трещине.

– Ага… если только захочешь сдаться властям… – её голос сорвался на высокой ноте, когда она, освободив свой каблук, потянула его за собой к ржавой калитке в конце переулка.

Радослав сдаваться властям не хотел. Во всяком случае, пока. Он позволил ей вести себя, анализируя ситуацию с холодной ясностью: сильное гравитационное поле планеты, отсутствие технологической базы, нестабильный социальный статус. Но её ладонь в его руке была горячей и влажной – единственная точка опоры в этом хаосе.

– У меня ключ от квартиры бабушки, она целый месяц на даче, а я у неё цветы поливаю… – Кристина вытащила из сумочки позвякивающую связку ключей, её пальцы дрожали так, что металл стучал по ногтю с розовым лаком, – там никто не появится… месяц…

Радослав наблюдал, как её зрачки расширяются при каждом шорохе за спиной – первобытный инстинкт, который его поколение давно подавило медикаментами. Калитка скрипнула, открывая вид на пятиэтажку с осыпающейся штукатуркой. Подъезд пах мокрой шваброй и тушёной капустой – ароматы, исчезнувшие к XXIII веку.

– Третий этаж, – Кристина шмыгнула носом, её каблуки щёлкали по ступеням с неестественной громкостью. Радослав шел за ней, отмечая архитектурные аномалии: слишком узкие пролёты для эвакуации, отсутствие противопожарных клапанов, тесные площадки между этажами. На третьем этаже они остановились, пока Кристина возилась с замком. Её ключ застрял в скважине с характерным скрежетом – механический дефект, который в его эпоху устраняли за миллисекунды.

Квартира встретила их запахом нафталина и старого линолеума, запахи, совершенно ему не знакомые. Кристина, дрожа, заперла дверь на все три замка – железный, цепочку и ржавый шпингалет. Её пальцы оставили влажный след на латунной ручке. Выполнив все эти манипуляции, она выдохнула, с видимым облегчением.

– Тут… тут безопасно, – она говорила в пол, пока её каблуки впивались в ковровую дорожку с вытертыми розами. Радослав заметил, как её взгляд скользнул по его рукам – слишком чистым, без малейшего следа от трудовых мозолей. Странное наблюдение для девушки, которая, скорее всего, сама никогда не держала в руках ничего тяжелее своей сумочки.

Квартира оказалась однокомнатная: маленькая кухня и комната. Кристина сбросила каблуки, оставив их лежать криво на ковре, будто следы преступления. Радослав заметил, как её босые ступни побелели от напряжения, когда она прижалась ухом к двери – слушая, не идёт ли кто по подъезду. Её мизинец дёргался в такт сердцебиению. Убедившись, что на лестнице никого не слышно, она облегченно выдохнула и, мягко ступая босыми ступнями по старому линолеуму, прошла в квартиру, увлекая за собой Радослава. Комната была заставлена хрустальными вазами и выцветшими фотографиями – музей эпохи, о которой он знал лишь по архивным голограммам. Кристина вдруг резко потянула штору, на мгновение зацепившись ногтем за тюль.

– Не подходи к окнам, – её шёпот был резким, в котором чувствовалось напряжение. Радослав кивнул, соглашаясь, хотя не видел в этом никакой опасности. Она подошла ближе, едва касаясь пальцами холодного стекла окна, проверяя, насколько плотно прилегают шторы. Затем снова обернулась к нему, нервно приглаживая волосы рукой.

– Я не знаю, насколько мы тут надолго, – тихо произнесла она, словно боясь, что звук голоса привлечёт внимание, – нужно… понимать, что делать дальше. Радослав оглядел комнату внимательнее. Фотографии, пожелтевшие от времени, висели неровно, некоторые были скручены уголком. Хрустальные вазы стояли аккуратно выстроенными рядами, отражая тусклый свет лампы. Казалось, каждая деталь интерьера говорила о давно прошедших временах, о людях, чьи жизни давно уже не ожидают каких-то перемен.

Они молча стояли, разглядывая друг друга, словно пытаясь понять, как случилось так, что судьба свела из в одной точке времени и пространства. Время тянулось медленно, каждый звук снаружи казался громче обычного.

Наконец, встрепенувшись, Кристина нарушила молчание:

– Идём на кухню…

Кухня пахла чаем и старыми конфетами. Кристина тыкала дрожащими пальцами в плиту, пытаясь включить газ – спички ломались в её руках. Радослав наблюдал, как её грудная клетка поднимается слишком часто, а на висках пульсируют капилляры – примитивная реакция стресса, которую его поколение научилось блокировать на нейронном уровне. Маленькая капелька пота стекали по её шее, растворяя духи с запахом розмарина. Он знал, что этот аромат должен успокаивать – в его эпоху розмарин синтезировали для медитационных камер. Но здесь, в этой кухне с жёлтыми обоями, он лишь подчёркивал диссонанс: она дышала, как загнанный зверь, пытаясь зажечь огонь дрожащими пальцами, а он стоял, безупречно стабильный, словно машина.

– Давай я попробую… – Радослав протянул руку, но Кристина резко отшатнулась, прижимая спички к груди. Её зрачки сузились до точек, отражая его слишком ровные пальцы без единого следа ожогов. Она вдруг резко засмеялась – коротко, нервно, как ребёнок, пойманный за попыткой включить взрослый прибор.

– Ну, на… – её голос сорвался, когда третья спичка сломалась с сухим треском. – В космосе, наверное, огонь включают… кнопками?

Радослав медленно подошел к плите, чувствуя, как под его ступнями хрустнул старый линолеум. Он поднёс спичку к конфорке с хирургической точностью – угол ровно 45 градусов, давление ровно 200 граммов. Газ вспыхнул синим языком, осветив его лицо снизу, подчеркнув поры на коже, мелкие морщинки вокруг глаз, маленький прыщик над бровью, чего было совсем незаметно на солнце.

Он резко отдернул руку, когда спичка, догорев, обожгла его пальцы. В его эпоху болевые рецепторы давно контролировались имплантами, но эта боль была новой, жгучей, почти невыносимой. Радослав сжал кулак, наблюдая, как на безупречной коже появляется красное пятно – первый настоящий след в этом мире. Кристина замерла, её дыхание прервалось на мгновение, когда она увидела, как его лицо исказила гримаса. Она вдруг звонко засмеялась.

– Теперь я вижу, что ты все же человек, а не… – её голос сорвался, когда она резко схватила его за запястье, проведя своим пальцем по ожогу на его. – Ты чувствуешь боль! – её шепот был почти торжествующим, глаза блестели, как будто она нашла последний кусочек пазла. Её пальцы скользнули по его коже, сравнивая температуру – её ладонь была горячее, чем его, всего на градус, но этого хватило, чтобы она вздохнула с облегчением, – ты горишь, ты потеешь, ты морщишься от боли… Ты не робот. Ты не пришелец. Ты просто… из другого времени.

Радослав почувствовал озноб, когда её палец медленно обвёл границу ожога. Никогда ни одна женщина не прикасалась к нему так – без защитного поля, без биосканера, просто кожей к коже. В его мире он знал чёткий жизненный сценарий: командовать межпланетниками лет до сорока, затем перейти в стратегическое планирование, возможно – искусственное зачатие с генетически подобранной партнёршей. Но этот палец с розоватым лаком, дрожащий от адреналина, перечеркнул все планы за три секунды.

– Так… не бывает… – вырвалось у него первое, что пришло в голову, когда её дыхание обожгло его запястье. Её глаза, увеличенные зрачками в полутьме кухни, напоминали звёздные туманности – непредсказуемые, манящие. Он вдруг осознал, что его идеальные нейронные связи не могут обработать этот момент: капелька пота на её виске, прилипшую прядь волос к шее, почти неосязаемый запах, который он никак не мог идентифицировать. В его эпохе не существовало таких хаотичных данных.

Кристина вдруг резко дёрнулась, уронив коробок спичек – сухой звон разнёсся по кухне. Они замерли, прислушиваясь, не разбудили ли соседей. Её пальцы внезапно схватили его за плечи, притягивая к себе так близко, что он почувствовал, как её грудная клетка вздымается под тонкой тканью.

– Ты… не можешь просто появиться из ниоткуда, – её шёпот был горячим и прерывистым, губы дрожали в сантиметре от его шеи, – это Самара, 2001 год. Здесь не бывает… будущего.

Радослав вдруг осознал вес собственного тела – слишком тяжёлый для этой гравитации, слишком реальный. Его ладонь машинально потянулась к отсутствующему нейроинтерфейсу за ухом, натыкаясь только на влажную кожу. Две сотни лет эволюции отделяли его от этой кухни с жёлтыми обоями, где каждая трещина выглядела как археологическая находка.

– Я совсем забыл… где я, – его голос прозвучал странно хрипло, будто впервые задействовал голосовые связки без цифрового усиления. Внезапная волна дезориентации ударила сильнее любого темпорального скачка – запах плесени в углах, скрип половиц под ногами, даже пульсация вен на её шее казались гиперреальными. Его пальцы сжали край стола, оставляя вмятины на старой клеёнке – непривычная мышечная сила без ограничителей. Кристина резко отстранилась, её взгляд скользнул по его рукам к дверному косяку, где висел календарь с уже начинающим желтеть листком июня 2001 года.

– Ты действительно из будущего? – её шёпот прозвучал так, будто она боялась спугнуть саму возможность. Полуоткрытый холодильник осветил её профиль синевой – свет XXI века казался Радославу неестественно тёплым, почти осязаемым.

Он коснулся раковины – холодный металл вместо привычного самостерилизующегося композита.

– В 2245 году у нас нет таких раковин и холодильников… И таких газовых плит, – его голос звучал чужим в этой кухне, где даже трещина на потолке напоминала карту неизвестной звёздной системы. Кристина вдруг вцепилась в его рукав, её ногти впились в ткань, словно проверяя плотность материи.

– Ты мне должен рассказать… Всё. Я должна знать, что я делаю и зачем. Нужно понять, что я… мы… делаем дальше, – она выдохнула эти слова как заклинание, её глаза метались между его лицом и календарём, будто пытаясь совместить две реальности. Внезапный гул холодильника заставил её вздрогнуть – обычный звук XXI века, который для Радослава прозвучал как сигнал тревоги из прошлого.

Он потянулся к кружке на столе – фаянсовой, с потрескавшейся глазурью. Удерживая её пальцами, он вдруг осознал хрупкость предмета, которого никогда не касался в своём времени.

– Ты не поверишь, – начал он, замечая, как её зрачки расширяются, – мы называем ваш период «Эрой Первого Контакта». Но не с инопланетянами… с ними. – Его палец показал в потолок, будто указывая за пределы атмосферы, – они всегда были здесь. Просто не показывались. Они… и сейчас здесь…

Кристина резко вдохнула, её грудная клетка замерла в странном изгибе, когда её взгляд упал на окно, где мелькнула тень пролетающего голубя. Она вдруг закашлялась – нервный спазм, заставивший её схватиться за мокрую тряпку у раковины.

– Боже, ты… ты серьёзно? – Её голос сорвался на высокой ноте, когда она сжала ткань в кулаке, выдавливая капли на линолеум. – Эти… боги? Они настоящие?

Радослав медленно повернул голову, его шейные позвонки издали тихий щелчок – непривычный звук для человека, привыкшего к бесшумным имплантам.

– Они не боги. Они – Аннунаки. – Его пальцы разжали кружку, поставив её точно в центр кольца от предыдущего стакана. – Цивилизация из параллельного измерения. В твоё время они лишь иногда вмешиваются… как наблюдатели, – он провёл языком по сухим губам, внезапно осознав жажду – ещё один примитивный инстинкт, который его тело помнило лучше, чем разум.

Кристина резко схватилась за край стола, оставляя ногтями белые полосы на клеёнке.

– Нет… это невозможно… – Её шепот сорвался, когда взгляд упал на календарь с датой: «15 июня 2001». – Ты говоришь, будто знаешь… что будет.

Радослав провёл рукой по холодильнику, ощущая вибрацию мотора – грубую, неравномерную. В его эпоху такие механизмы были музейными экспонатами.

– Знаю не всё, – он выдохнул, замечая, как её зрачки сужаются при слове «Ануннаки». – Но знаю, что через три месяца, 11 сентября… – Его голос звучал, рассказывая о событиях, которые еще не произошли, когда Кристина резко схватила его за запястье, её ногти впились в кожу.

– Молчи! – её шёпот был горячим и прерывистым, глаза метались к окну, будто ожидая, что кто-то подслушивает, – ты не можешь… нельзя знать… – Её пальцы дрожали, сжимая его руку так, что капилляры под его кожей побелели от её прикосновения.

Радослав почувствовал, как её пульс бьётся в тонких венах у запястий – 160 ударов, почти предельная частота для неподготовленного организма. Он видел этот страх в учебных голограммах про исторические кризисы: тот момент, когда человеку показывают слишком большую правду. Кристина дёрнула его к столу, опрокинув кружку – коричневое пятно чая растеклось по клеёнке, образуя контуры, напоминающие континенты на древних картах.

– Ты просила рассказать… всё, – его голос звучал механически, будто нейроинтерфейс всё ещё фильтровал слова, но теперь просишь молчать… Он наблюдал, как её зрачки расширяются, поглощая синий свет холодильника, – но, знаешь ли ты, что происходит с мозгом, когда он получает информацию из будущего? – Его пальцы сжали край стола, оставляя вмятины – непривычная мышечная память без ограничителей.

Кристина резко выпрямилась, проводя руками по клеенке, словно расправляя несуществующие складки.

– Я не глупая! – её шёпот был резким, как щелчок неизвестного предохранителя. Она схватила Радослава за рубашку, втягивая запах его кожи – странно чистый, без следов дезодорантов XXI века. – Ты упал с неба в мою жизнь… и теперь говоришь мне, что знаешь, как рухнут башни?

Радослав почувствовал, как её колено дрожит против его бедра – непроизвольный контакт, который в его эпохе квалифицировали бы как нарушение личного пространства. Он вдруг осознал вес её ресниц – настоящих, не усиленных наночастицами, когда они затрепетали в солнечном свете, падающем из окна.

– Да, ты права, сказав, что нужно понять, что мы делаем дальше… – его голос звучал неестественно медленно, будто слова проходили через фильтр временного сдвига. Он заметил, как её зрачки расширились при слове «мы», сливаясь с радужкой в тёмные лужицы. Её пальцы вдруг ослабили хватку на его рубашке, скользнув вниз по груди, где его сердце билось с непривычно низкой частотой – 45 ударов, стандарт для его эпохи.

Кристина резко вдохнула, её грудная клетка взметнулась под тонкой тканью блузки, когда она внезапно схватила его за запястье и прижала ладонь к своему горлу.

– Ты чувствуешь? – её шёпот был горячим и прерывистым, кадык дрожал под его пальцами. – Вот так быстро… когда человеку страшно. А ты… ты дышишь, как спящий.

Радослав почувствовал, как её сонная артерия пульсирует против его указательного пальца – 140 ударов, почти предельная частота для её хрупкого телосложения. Его собственное сердце, привыкшее к режиму энергосбережения в условиях космоса, казалось теперь нелепо медленным. Он вдруг осознал, как её веки дрожат – настоящие, без защитных мембран его эпохи, увлажнённые лишь собственными слезами.

– Я не сплю, – он выдохнул, вдруг ощутив странную горечь на языке – первый признак, что его тело начало адаптироваться к этому примитивному миру. Его пальцы скользнули с её шеи к ключице, где тонкая золотая цепочка впилась в кожу от напряжения, – моё сердце замедлено генной терапией. Чтобы выжить… там, – его глаза поднялись к потолку, будто видя сквозь него бездну космоса, которую она могла представить лишь по телепередачам.

Кристина резко отпрянула, её босые ступни шлёпнули по линолеуму, когда она отступила к холодильнику. Синий свет падал на её декольте, где капельки пота сливались в ручейки между грудями.

– А я… – её голос сорвался, когда она машинально поправила съехавшую бретельку, – я для тебя что? Экспонат?

Радослав внезапно осознал запах её волос – не искусственный шампунь, а настоящий секрет сальных желез, смешанный с пылью самарских улиц. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони – ещё один новый сигнал от нервных окончаний.

– Ты первая… живая женщина, которую я чувствую, – его голос прозвучал хрипло, будто через помехи временного разлома.

Кристина резко прикусила нижнюю губу, оставив на ней белый след зубов. Её пальцы дрожали, застряв между пуговкой блузки и цепочкой.

– Не смей так говорить, – прошептала она, но её глаза скользнули к его груди, где сквозь ткань проступали контуры мышц, выточенных гравитационными тренажерами 23 века.

Радослав вдруг почувствовал, как его ладони становятся влажными – пот, который его тело не производило с детских тренировок. Он поднял руку, наблюдая, как капли стекают по линиям хирона – тех самых ладонных складок, которые в его эпохе считались атавизмом. Кристина заворожённо следила за этим движением, её розовый ноготь коснулся его влажной ладони, как будто проверяя химический состав.

– Ты… не можешь знать, что будет, – её шёпот был прерывистым, губы дрожали так близко к его запястью, что он чувствовал тёплый выдох на своих венах, – это грех… или… – её голос сорвался, когда он вдруг прижал её руку к своей груди, где его сердце билось с непривычно ровной частотой. Она вскрикнула от неожиданности – первый громкий звук с момента их побега.

Радослав ощутил её ладонь, горячую и влажную, скользящую по его грудным мышцам, натыкаясь на шрамы от тренировочных имплантов – следы, которых не должно было быть в этом времени.

– Вот доказательство, – прошептал он, наблюдая, как её глаза расширяются при касании рубцов, – эти отметки – от гравитационных тренажёров, которых ещё не изобрели…

Кристина резко отдернула руку, словно обожглась, её пальцы сжали цепочку на шее так, что звенья впились в кожу.

– Ты… лжешь, – прошептала она, но её зрачки расширились ещё больше, поглощая свет от холодильника, – это невозможно…

Радослав внезапно схватил её запястье, перевернув ладонью вверх.

– Видишь эти линии? – Его указательный палец скользнул по её ладони, обнажая тончайшие узоры капилляров под кожей, – в моём времени таких нет. Наши тела давно изменились, – его голос звучал неестественно глухо, будто из-за толстого стекла.

Кристина резко дёрнулась, но не вырвалась. Её глаза застыли на собственной ладони, где его палец оставил белую полосу – временное обескровливание, которое тут же заполнилось румянцем. Она перевела взгляд на его ладонь.

– Это… ненормально, – прошептала она, ощущая, как её пульс бьётся прямо под его пальцами – слишком быстрый, слишком человеческий.

Радослав внезапно почувствовал головокружение – не от временного сдвига, а от запаха её волос, смешавшегося с запахом перегоревшей лампочки и старого масла на сковороде. Его веки дрогнули, непривычно тяжёлые без нейроимплантов, регулирующих фокус.

– Твоя рука… – Он наклонился, вдыхая запах её кожи – соль, мыло и что-то ещё, что его обоняние 23 века не могло классифицировать, – она тёплая. По-другому, чем у меня…

Кристина резко дёрнула руку, но её пальцы застряли между его – странное ощущение, будто она пыталась вытащить руку из песка.

– Ты… ты не можешь просто так… – Её голос сорвался, когда его большой палец провёл по линии её жизни – глубокой, чёткой, какой уже не бывает в его эпохе.

Радослав вдруг ощутил покалывание в кончиках пальцев – кровь, настоящая человеческая кровь, пульсировала под кожей, тонкой как папиросная бумага. Его собственные капилляры, оптимизированные для нулевой гравитации, казались сейчас грубыми шлангами.

–Ты права, – он выдохнул, вдруг осознав вкус её дыхания – сладковатый, с примесью утреннего кофе, который ещё не изобрели в его времени, – я не могу знать всего. Но я думаю… – Его губы дрогнули, произнося слова, которые никогда не предназначались для этой эпохи: – Ты будешь первой…

Кристина резко втянула воздух, её грудная клетка взметнулась под тонкой тканью блузки, когда она отступила к холодильнику. Синий свет обрисовал её силуэт, превратив её блузку в лужу теней.

– Как… первая что? – её голос сорвался на высокой ноте, когда он вдруг шагнул вперёд, его нога наступила на пролитый чай – коричневая лужа брызнула на старый, еще советский, линолеум.

Радослав почувствовал, как её дыхание учащается – не от страха теперь, а от чего-то другого, когда он поднял мокрую ладонь между ними. Капли чая стекали по его пальцам, падая на пол с тихими щелчками.

– Первая, кто узнает правду, – он прошептал, наблюдая, как её зрачки расширяются, поглощая этот намёк. Кристина резко прикусила губу, её ногти впились в дверцу холодильника с глухим стуком.

– Ты… обезумел, – её шёпот был горячим, прерывистым. Но её глаза скользнули вниз, к его груди, где влажная рубашка прилипла к шрамам будущего.

Радослав почувствовал, как её пульс бьётся в яремной вене – снова 170 ударов, предельная частота для её нетренированного организма. Его пальцы скользнули по её запястью, отмечая разницу: её капилляры расширялись хаотично, тогда как его сосуды реагировали с холодной точностью биомеханики.

– Ты дрожишь, – прошептал он, ощущая мурашки на её коже под тонкой тканью. Не её дрожь, а свою собственную – первый непроизвольный спазм за двадцать три года тренировок.

Кристина резко выдохнула, её дыхание обожгло его шею горячим влажным облаком. Она не отстранилась. Её пальцы сжали его запястье, ощущая непривычную для её мира структуру его кожи.

– Ты тоже, – её голос звучал хрипло, будто после долгого молчания. Глаза скользнули вниз, к его руке, где мускулы подёргивались мелкими судорогами – побочный эффект временного дисбаланса, который он никогда не испытывал в своём времени.

Радослав вдруг осознал запах её пота – солёный, горьковатый, с легкой примесью како-го-то неизвестного ему аромата. Совершенно иной химический состав, чем в его эпохе. Его носовые рецепторы, настроенные на распознавание космических газов, теперь бомбардировались примитивными феромонами.

Кристина резко дёрнула головой, её волосы хлестнули его по лицу – настоящие волосы, не синтетические нановолокна. Он почувствовал их текстуру: слегка жёсткие от водопроводной воды, с остатками шампуня, который ещё не научился беречь кожу головы. Её дыхание учащалось, грудь поднималась так близко, что он видел каждую каплю пота, скатывающуюся по её коже.

– Ты… это… – её голос прервался, когда его рука скользнула вдоль её шеи, пальцы зацепились за золотую цепочку, звенья которой мягко лежали на её коже. Она не отстранилась, её тело замерло в противоречии между инстинктом бегства и странным магнетизмом его прикосновения. Радослав ощутил, как её сонная артерия пульсирует под пальцами – хаотично, неэффективно, по стандартам его времени.

– Твоя кожа… – его голос звучал механически, будто нейроинтерфейс всё ещё фильтровал слова, но его пальцы уже действовали самостоятельно, скользя по краю расстёгнутой блузки, задевая пуговицу. Он почувствовал её дрожь – не страх, а что-то другое, когда его рука ощутила мягкую шелковую ткань. В его эпохе таких вещей уже не существовало.

Кристина резко вдохнула, её грудная клетка взметнулась, поднимая блузку так, что его палец коснулся тёплой кожи под тканью. Она не отстранилась. Её глаза, расширенные от чего-то, что не было страхом, застыли на его лице, будто пытаясь прочитать там инструкции к этому моменту. Радослав внезапно осознал микродвижения её ресниц – настоящих, не усиленных нанофибрами – как они трепетали, отбрасывая тени на её щёки в синем свете холодильника.

Она держала его запястье, её ногти – настоящие, хрупкие, без защитного полимера – впивались в его кожу, оставляя полумесяцы, которые его тело уже начало залечивать с неестественной скоростью. Это было второе повреждение, которое он получил в этом времени, и оно почему-то казалось важнее всех шрамов от тренировочных имплантов.

– Это… не то, что я ожидал увидеть, – прошептал он, следя, как её зрачки расширяются ещё больше, поглощая синий свет холодильника. Его пальцы замерли, не решаясь двигаться дальше, но и не отрываясь от тёплой кожи под шёлком. Ткань была живой, дышащей – в отличие от стандартизированных униформ его времени, где каждый шов регулировал температуру, а волокна самоочищались. Здесь всё пахло – её пот, дезодорант с какими-то цветочными нотами, что-то ещё, сладковатое и неуловимое, что заставляло его сходить с ума, будто его обоняние, настроенное на анализ космических газов, вдруг получило доступ к чем-то запрещённому.

– Боже, что мы делаем… – Кристина прошептала, но её пальцы лишь сильнее впились в его запястье, будто её тело противоречило словам. Радослав почувствовал, как её ногтевые лунки побелели от напряжения, а её пульс под его пальцами участился до тревожного ритма. Его собственное сердце, обычно работающее с точностью метронома, вдруг пропустило удар, затем забилось хаотично – сбой, который не предусмотрели его создатели.

– Ты, наверное, удивишься, – её голос звучал прерывисто, горячее дыхание обжигало его шею, – но ты первый, кому я такое позволяю… – её пальцы скользнули по его трицепсу, ощущая плотность мышц, почти невозможную для 2001 года… – Боже, ты даже не знаешь, как это… странно.

Радослав внезапно осознал, что он позволяет себе такое, чего никогда бы не позволил в своем времени. В эпоху, где каждый жест был просчитан и одобрен нейроинтерфейсами, его пальцы двигались с животной непосредственностью, впитывая тепло её кожи через шелк, будто его мозг отключил все протоколы. Кристина выдохнула, и её дыхание, насыщенное запахом утреннего кофе и чего-то сладкого – возможно, малинового варенья – ударило ему в лицо, заставив моргнуть. В его мире воздух был стерилен, лишен вкуса. Здесь же каждый вдох обжигал целой гаммой неизвестных ему ощущений.