Антон Владимирович Белоконь Восьмой

— Садитесь. Он свободный.

— Мне сказали, у вас тут никто ничего не трогает.

— Кто сказал?

— Уже не помню.

— Быстро забываете.

Он сел. На подлокотнике оказалась засохшая капля корректора. Зорин попробовал сковырнуть её ногтем, заметил её взгляд и убрал руку.

— Это не моё, — сказала Лебедева.

— Тогда можно?

Она не удержалась от улыбки.

— Чашку только на папку не ставьте.

Он поискал на столе место без бумаг. Нашёл возле телефона, но там лежало яблоко с маленьким круглым следом от степлера.

— Оно живёт здесь со вчерашнего дня, — сказала она.

— А я хотел спросить, можно ли подвинуть.

— Подвинуть можно. Съесть нельзя.

— Значит, не совсем свободный стул.

Она убрала яблоко в ящик. Ей не хотелось, чтобы новый человек сразу освоился в её кабинете. Ещё меньше хотелось провести день, охраняя от него собственный стол. В конце концов она вытянула из-под локтя два пакетика сахара и бросила один рядом с его стаканом.

— Я буду с сахаром. Если вам для наблюдений.

До этой осени она работала с Котовым. Котов знал, что ей нужно два кусочка сахара, мог без ошибки назвать её дочь и спокойно не включить в рапорт разговор, который считал несущественным. В августе из-за такого разговора они три недели проверяли водителя, уже продавшего свою машину. Котов получил перевод, о котором давно просил. Лебедева получила заключение служебной проверки и привычку задавать один и тот же вопрос разными словами.

Она открыла новый лист.

— Давайте всё, что есть по времени.

Зорин диктовал. Фомина вошла в квартиру утром в семь сорок три — это было её приблизительное воспоминание. Первый звонок дочери в семь сорок семь, вызов скорой в семь пятьдесят две — уже по телефону. Между ними Фомина пыталась позвонить ещё соседке. Зорин не счёл нужным укорять её за эти пять минут.

Вчера Мельников вышел из кабинета на Садовой около половины седьмого. Это сказала администратор; записи камер ещё проверяли. В семнадцать пятьдесят он ответил дочери, разговор длился четыре минуты. В двадцать тридцать две и двадцать тридцать шесть не взял трубку. В двадцать сорок одну отправил сообщение.

Лебедева написала: «Сообщение отправлено с его учётной записи».

— Может, он и отправил, — сказал Зорин.

— Может.

— Дочь сказала, он так и писал. Короткими фразами.

— Это тоже запишем.

Мужчина с камерой оказался полезнее, чем сам ожидал. Вчера в девятнадцать двенадцать курьер привёз ему заказ; на записи сохранился момент, когда он подошёл к машине и забрал два пакета. В приложении было время завершения доставки. Разница с камерой составляла три часа и семь минут. Секунды пока не сводили. Зорин достал бумагу, на которой хозяин записал показания камеры утром, когда они сверяли часы.

— Утром та же разница. Но я всё равно взял весь вечер. Вдруг она ещё где-нибудь перепрыгнула.

— Правильно.

На записи между шестью и десятью вечера удалось различить двадцать три человека. У части были видны только ноги. С семи пятидесяти до девяти вечера часть тротуара закрывал припаркованный фургон: сколько людей прошло за ним, Зорин не знал. Одна женщина вела ребёнка, курьер тащил коробку, кто-то заносил свёрнутый ковёр. В восемнадцать сорок восемь вошёл мужчина с пакетом из магазина. Через несколько минут Фомина позвонила Мельникову, и тот сказал, что уже вернулся. Это позволяло предположить, что мужчина был им, но лица камера не показала.

— Будем ждать дочь, пусть посмотрит вещи, — сказала Лебедева. — Только не начинайте с «вот ваш отец».

— Я понял.

В девятнадцать одиннадцать вошёл другой мужчина. Тёмные брюки, короткие ботинки, куртка до середины бедра. Правая рука сжата; в левой что-то плоское, похожее на папку. Он вышел в девятнадцать тридцать восемь. У нижней ступени нагнулся поправить штанину, и на миг в кадр попала половина лица.

— Это мы уже знаем, — сказал Зорин. — Сергей Лавров. Водитель. Трижды жаловался на Мельникова в больницу. Я запросил копии.

Лебедева подняла глаза.

— Вы его знаете лично?

— Задерживал прошлой зимой. Драка у проходной автопарка. Без тяжёлого. У него брат умер в четвёртой больнице.

— У Мельникова?

— В отделении, которым тот заведовал. Год ещё уточняю.

Появился человек с мотивом, живой, узнаваемый, приходивший незадолго до смерти. Лебедева почувствовала знакомое облегчение и сразу рассердилась на себя. Облегчение было не от найденной истины. Просто вместо множества пустых клеток возникло имя.

— Дальше запись смотрели?

— Да.

В двадцать ноль шесть в подъезд вошёл человек в длинном плаще. В кадре была тканевая сумка. Через восемь минут тот же плащ появился снаружи вместе с пожилой женщиной; они пошли в сторону автобусной остановки. Соседка с третьего этажа узнала в них себя и племянницу.

В двадцать восемнадцать вошёл мужчина в светлых брюках. Выхода не было до конца просмотренного отрезка. Ночью записи продолжались, но их ещё не успели разобрать. По размеру фигуры это мог быть жилец пятого этажа, однако тот находился на работе и на звонок не ответил.

— Вот с этого и начнём, — сказала Лебедева. — Лаврова тоже найдите. Только без рассказов всему автопарку, что нашли убийцу.

Зорин собрал бумаги. В дверях остановился:

— У вас все должны так много отрицать?

— Что?

— Не убийца, не его сообщение, не точное время. Я не возражаю. Просто пытаюсь понять, как докладывать.

Лебедева посмотрела на лист перед собой. Он был исчерчен скобками и вопросительными знаками.

— Докладывайте, что видели. И кто вам что сказал. Если решили сами — так и говорите.

— Договорились.

Когда он ушёл, она несколько секунд сидела неподвижно. Потом дописала под временной шкалой два вопроса: «Кто убил?» и «Что искал?» Второй пока был предположением, но три отсутствующие вещи — телефон, подставка, фотография — мешали его отбросить.

Кабинет Мельникова на Садовой занимал половину первого этажа бывшей проектной конторы. Вывеска обещала консультации невролога, психиатра и семейного психолога. На подоконнике стояли одинаковые горшки с искусственной травой. Когда Лебедева вошла, администратор разговаривала по телефону:

— Нет, на четверг тоже нельзя. Нет, я пока не могу сказать.

Она положила трубку и закрыла лицо ладонями.

— Он всегда предупреждал. Даже если на пять минут. А сегодня не отвечает. Я уже догадалась.

Её звали Ирина Круглова. Она работала здесь четыре года, бывшая медсестра. Последним вчера был подросток с матерью. Они вышли в восемнадцать пятнадцать. Потом Мельников остался один, закрыл кабинет и ушёл примерно через десять минут.

— Посетители без записи были?

— Сергей. Фамилию не знаю. Такой высокий, краснеет, когда разговаривает. Он и раньше приходил.

— Вчера?

— Нет. В пятницу. Из-за брата. Ему говорили писать официально, а он стоял здесь и кричал. Пришлось попросить охранника.

Круглова показала место возле стойки. На пластиковой перегородке была длинная царапина.

— Это он?

— Нет. Это мы шкаф заносили летом.

Лебедева убрала взгляд с царапины.

— Что он говорил?

— Что Павел Сергеевич обязан дать ему копии. Что он их не потерял, а прячет. И ещё: «Я с вами закончу».

— Эти слова точно?

— Кажется, да.

— А Мельников?

— Сказал, что поговорит с ним, когда тот сможет разговаривать спокойно. Потом позвал в кабинет. Минут на десять.

— Вы слышали разговор?

— Нет. Здесь хорошая дверь. Он специально ставил.

В кабинете ничего не было похоже на утреннюю комнату, кроме порядка на столе. Два кресла стояли под углом, чтобы сидящие могли смотреть друг на друга и при желании отвести взгляд к окну. На полке лежали детские карандаши, хотя Мельников почти не принимал детей. Круглова сказала, что иногда взрослые приходили с ними.

— После того мужчины он как-то изменился?

— Устал. Хотя он в последнее время и так уставал. Ещё в пятницу спросил, сохранился ли у нас старый сканер. Тот, который отдельные фотографии берёт. Новый мнёт.

— Зачем?

— Хотел увеличить снимок. Я сказала, можно в фотосалон. Он не захотел. Принёс в субботу, я отсканировала.

Лебедева почувствовала, как ускорился пульс. Голос пришлось удерживать ровным.

— Какой снимок?

— Старый. Дети какие-то. На даче, наверное.

— Файл остался?

— Не знаю. Он попросил на флешку, я скопировала. На рабочем столе, может быть.

Компьютер администратора был старый. Пока он открывал папку, Круглова несколько раз извинилась за скорость, будто теперь от неё зависело что-то непоправимое.

Файл нашёлся в каталоге сканера. Круглова не пыталась его открывать с субботы; Лебедева попросила больше ничего не менять и вызвала специалиста, чтобы забрать копию надлежащим образом.

На экране стояли дети. Деревянная веранда за их спинами, тёмный провал двери, две взрослые женщины по краям. У одного мальчика рукав куртки заканчивался светлым вязаным манжетом. Он держал соседа за локоть, однако сосед смотрел в другую сторону.

Лебедева не смогла бы назвать возраст точнее, чем от восьми до двенадцати. На снимке было позднее лето: голые ноги, плотные кофты, короткая трава. За крышей виднелись сосны.

— Оборот тоже сканировали?

— Да. Он просил с двух сторон.

Второй файл открывался медленнее. Сначала появилось серое поле, затем пятна клея по углам и надпись шариковой ручкой.

Три короткие строки. В верхней — число и месяц, выцветшие так, что их трудно было разобрать. Внизу год: 1995.

Средняя строка читалась ясно:

«Мельникову П. С. Лично».