Анна Стюарт Акушерка из Берлина

Она горько усмехнулась.

– На секунду мы подумали, что под эсэсовскими мундирами у них все-таки есть сердце. Но мы жестоко ошиблись. Следующее, что мы увидели, – как они срывают белые простыни. Под деревом огромной кучей лежали мертвые тела – голые, с красными ленточками на руках и ногах.

Эстер медленно выдохнула.

– Я до сих пор думаю о тех людях, что нарезали ленты на кусочки и завязывали бантики. Аккуратно, следя, чтобы каждый был ровным. Все ради того, чтобы мы почувствовали себя еще более несчастными и униженными, чем уже были.

Она закашлялась, а потом продолжила – низким охрипшим голосом:

– Я назвала их людьми… но это были не люди.

Филипп обнял ее за плечи, и даже Бен с Мордехаем притихли, вспомнив, что история эта – не выдуманная, что это правда. Правда их матери. Эстер снова закашлялась и высоко подняла голову.

– И вдруг Ана – ваша бабушка Ана – начала петь.

Оливия зажмурила глаза и попыталась представить пожилую женщину, которая была маминой лучшей подругой в Аушвице, а потом стала их названой бабушкой.

– Она запела «Тихую ночь», – продолжала Эстер. – И мы, по одному, присоединялись, все мы, даже евреи. Мы не знали слова, но это не имело значения, потому что мелодия была прекрасная, и пока мы пели, пусть на короткий момент, мы снова стали людьми – а не животными, что копаются в грязи и в снегу, выискивая крохи пищи. Людьми, способными чувствовать, заботиться и – самое важное – любить. Этого они у нас не отняли, как ни старались.

Филипп крепко прижал жену к себе, и Оливия увидела, как мать смахивает слезы. Ей снова стало страшно. Эстер редко плакала, даже когда рассказывала свои истории. Она держала себя в руках и всегда заканчивала их одинаково – «любовь победила». Но сейчас ей показалось, что любовь еще и проиграла.

Оливия глядела, как пальцы Эстер сжимают подол платья, пока Филипп вставал, чтобы отвести мальчиков спать.

– О, фати, нам правда пора ложиться?

– Пора-пора. Мы же завтра едем на рыбалку, забыли?

– Точно! – вскочил с пола Бен. – Я поймаю рыбу, мутти, и принесу ее домой, тебе.

– А поймаю другую, еще больше, – объявил Мордехай, широко раскидывая в стороны руки, чтобы показать, какую огромную рыбу собирается поймать.

– Мы поделим их поровну, – твердо сказал Филипп. – А теперь быстро спать.

Они с шумом ввалились к себе в спальню, обсуждая крючки и блесны, и вдруг Оливия осталась с мамой наедине.

– Подойди и сядь ближе, киндхен. – Эстер похлопала ладонью по дивану, и Оливия передвинулась к ней. – Морди сегодня выбрал ужасную историю. Как будто знал…

– Знал что? – Голос Оливии прозвучал неожиданно хрипло, но Эстер, похоже, не заметила.

– В тот рождественский сочельник у меня начались схватки.

– Ты… ты рожала мою сестру?

– Пиппу. Да.

Пиппа. Оливия попробовала это имя на язык, и оно как будто проникло в нее. Пиппа. Филиппа. Все сходилось – так звали их отца.

– Расскажи мне, – шепнула она.

Эстер сжала рукой ее ладони.

– У меня отошли воды – прямо там, в снегу. От них вверх поднялся пар, и только благодаря вину, которое выпили охранники, и их гордости кошмарным «подарком» они ничего не заметили. Ана и Наоми – моя подруга-гречанка – оттащили меня в барак. Схватки продолжались всю ночь. На следующее утро я пропустила перекличку. Обычно это означало немедленную смерть, но Пиппа выбрала родиться в правильный день: те свиньи были слишком заняты перевариванием рождественского обеда, чтобы обращать на нас внимание.

Эстер на секунду прикрыла глаза.

– Она родилась несколько часов спустя. И какое-то время, даже в том месте, я была счастлива. По-настоящему счастлива. Другие женщины были ко мне очень добры. Они принесли мне свой хлеб, маргарин, свеклу – хотя сами погибали от голода, – и у меня пришло молоко. Целых четыре дня я кормила свою малютку. Это было волшебно. А потом приехали они.

– Кто? – спросила Оливия.

– Эсэсовцы. Те же, что забрали тебя. Они наверняка были какими-то шишками, потому что ездили на дорогущей машине и собирали младенцев. Просто вырывали из рук матерей – как прошлой ночью офицер Штази забрал сына у Клаудии.

Голос Эстер дрогнул:

– Это несправедливо, правда, Оливия? Нельзя отнимать у женщины ее ребенка.

– Конечно нет, – прошептала Оливия, вспомнив Клаудию – на коленях, в слезах, цепляющуюся за то, что было частью ее самой. – Как их звали?

– Майер… и Вольф. Вольф была женщина. Представь себе! Женщина – и делала такое. Иногда я думаю: были ли у нее свои дети? И если были, то о чем она думала, когда забирала наших?

– Наверное, она села в тюрьму?

Эстер горько усмехнулась:

– Может быть. А может – нет. Ты удивишься, сколько из них остались безнаказанными. Кто-то скрывался, кто-то менял имена, кто-то уезжал. Даже тем, кого поймали, не так уж и досталось. Если не считать самой верхушки, они получали год-два тюремного срока и выходили на свободу. Теперь они живут дальше, будто ничего не случилось.

Она сжала губы.

– Я рада, что мы здесь, в восточной зоне. Мне легче знать, что рядом не может оказаться человек, который вчера носил форму, а сегодня просто сменил имя. Я не смогла бы жить среди них. Они там живут припеваючи, пока мы… просто пытаемся собрать осколки своих жизней.

– И один из этих осколков, для вас с папой, Пиппа?

Филипп проскользнул обратно в комнату и положил руку на плечо Оливии.

– Ты же знаешь, что мы любим тебя, как свою собственную девочку?

Эстер подняла глаза на мужа, и ужас проскользнул по ее лицу.

– Конечно, – подтвердила она. – Вне всяких сомнений. Найти тебя было чудом, и Пиппа не имеет к этому отношения. Пожалуйста, не думай…

Оливия стиснула ее руку.

– Я и не думаю. Я люблю вас обоих, и мне очень повезло быть частью этой семьи.

– Не так, как нам, когда ты нам досталась. Просто…

Эстер не смогла найти слов, и Филипп закончил за нее:

– Просто было бы здорово, чтобы с нами были вы обе.

– Вы пытались ее отыскать?

– Конечно, – кивнул он, садясь с другого бока от Оливии. Стало тесно, но Оливии было приятно ощущать силу их любви. – Мы испробовали все, что только можно представить. Обращались в синагоги и приюты по всей Польше и Германии, в «Еврейскую помощь» и в разные национальные органы. Красный Крест в первые годы очень помогал, а в ООН была целая программа по поиску пропавших детей. Так мы нашли тебя. Татуировки, которые мама делала у младенцев под мышкой, помогли найти нескольких, но…

– Но ни одна из них не была Пиппой, – сказала Эстер. – А потом мы подумали, что нашли ее. Подумали…

– Поступило сообщение о младенце, – снова заговорил Филипп, крепко взяв жену за руку. – Точнее, уже не младенце, ребенке. Это было в пятидесятом.

– Через пять лет после конца войны?

– Да. И через семь после твоего… вашего с Пиппой рождения. Мы к тому времени уже потеряли надежду.

– И что произошло?

– Неважно. – Эстер сказала это резко и решительно – возражать не имело смысла. – Все это пустое, Оливия. Мы с Филиппом нашли друг друга, что само по себе невероятно, и мы нашли тебя, а потом у нас родились Морди и Бен. Мы благословлены – много, много раз, особенно по сравнению с большинством людей, которых мы знали… раньше. И этого достаточно.

По ее голосу Оливия поняла, что вопрос закрыт, но слезы в глазах матери говорили о другом. Они были счастливой семьей, Оливия это знала, но этого было недостаточно – и, Господи, помоги, она теперь мечтала узнать больше о пропавшей сестре.

Примечания