Полная версия:
Анна Сеничева Кольцо Разбойника
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Так и началась история рода Вандервельт-Брокхольм.
Сколько правды в этом предании, судить не берусь. По мне — так ровно столько же, сколько в любой семейной легенде подобного толка.
Сильно подозреваю, что Йохан Вандервельт был вовсе не разбойником с большой дороги, а трактирщиком примерно оттуда же. Разбойником его, может статься, прозвали за то, что бессовестно драл с проезжающих и не стеснялся обсчитывать. Он и дворянское звание мог прикупить по случаю — либо вовремя ссудил деньгами кого-то из высокопоставленных гостей, либо как-то иначе угодил. Подчас громкие истории о подвигах и благодеяниях, за которые жалован дворянский титул, в действительности звучат прозаически, а из-за родовых щитов выглядывает конюх или кузнец. Да и сами владельцы не прочь изобразить на гербе плуг, подкову или топор. Как дань уважения истории семьи.
Что до герба Вандервельтов, то на нём был тот самый лесной костер, к которому явился в полночь святой Ансельм.
Давно, ещё во время учёбы, эта история меня поразила. Тогда и тени сомнения не было в её подлинности.
В моём воображении приключения Йохана постепенно обрастали подробностями, играли яркими красками, и наконец вылились в объёмистую книженцию в моднейшем тогда жанре готического романа. Называлась книга соответственно — «Кровавый исток Вандервельтов». Роман изобиловал кинжалами, проклятиями, зарытыми кладами, кровь лилась рекой, а герои в масках и чёрных плащах произносили высокопарные реплики. Словом, всё по законам жанра.
Книга произвела лёгкий переполох и вызвала новую волну интереса к семье. На сцене одного из театров целый сезон держался спектакль «Кровь и сокровища», поставленный по мотивам романа. Этот спектакль был первым, который увидела в театре моя Гретхен. Впечатление он произвёл неизгладимое, и с тех пор в каждом представлении, будь то опера, балет или любительский спектакль, она ждала рассказа о сокровищах и бывала очень разочарована, если сочинитель упускал из виду такую важную деталь. Словом «сокровище» Грета прожужжала мне все уши, так что оно приклеилось и стало её семейным прозвищем…
Наводящий ужас роман на полгода сделал меня знаменитостью, чем я очень гордилась, однако в скором времени некоторые особо хитрые должники вздумали им воспользоваться, дабы увильнуть от обязательств. В судебных процессах они размахивали выдранными из книги страницами, расписывавшими зверства Вандервельтов, утверждали, что более кровожадных и бессовестных кредиторов свет не видывал, и на этом основании пытались не на шутку срезать проценты. Ванесса-Терезия тогда лично вмешалась, изъяв из продажи всё, что осталось. Мне сделали строгое внушение о необходимости осторожнее выбирать темы.
Так или иначе, но эта история официально считается основанием семьи и именно таким образом записана в генеалогической книге. Предки порой выставляли легенду напоказ, желая прихвастнуть удалью и лихостью первого Вандервельта, в другое же время, желая выглядеть людьми приличными, обходили тему стороной, считая, что «нельзя же верить всем этим сказкам».
Однако от первой истории берёт начало и вторая, объяснить которую куда сложнее. До настоящего времени, во всяком случае, никому не удалось.
Старейшей реликвией семьи считалось кольцо Разбойника. Того самого — Йохана Вандервельта.
На печатке из тёмно-красного агата было вырезано изображение костра. Вырезано, на мой вкус, грубовато, но сам оттиск получался ясный, чёткий и удивительно красивый — и впрямь костёр с тонкими яростными сполохами. А если на сургуч или чернила оттиска падал свет, костёр казался настоящим, будто переливалась и сияла в нём искра подлинного, живого огня. Но даже это показалось мелочью в сравнении с тем, что я увидела, надев однажды перстень.
Агат в нём зажегся изнутри. Разгорался медленно и сначала еле видно, потом всё ярче и под конец заполыхал багровым пламенем. Ванесса-Терезия тогда с улыбкой заметила, что камень имел очень веские основания вести себя именно так. Смысл этих слов я поняла лишь годы спустя.
Не раз приходилось слышать, что кольцо, как и другие ценности семьи, обладало некими чудодейственными свойствами — если порыться в семейных архивах, следы наверняка можно отыскать. Но в то время такими вещами я интересовалась мало, а сейчас и вовсе стало не до них…
В официальных же каталогах и разных альбомах, исторических и художественных, содержится только рисунок кольца, описание оправы, вес и огранка камня, и что-то вроде «агат — символ здоровья и долголетия» или тому подобное.
И вот сейчас это самое кольцо Разбойника, старинная, загадочная и самая важная из реликвий дома, утерянная вместе с остальными баснословными богатствами, лежала передо мной…
…За окном с громким карканьем сцепились вороны. Я отвела глаза от футляра, быстро встала с места и закрыла балконную дверь. Все мои чувства в тот короткий миг можно было прочесть на лице, особой проницательности для этого не требовалось. Когда же я отвернулась от балкона, звон в голове поутих, и на кольцо, как и на его теперешних хозяев, я могла смотреть, по крайней мере, сдержанно. Но только смотреть, мысли-то никуда не денешь!
Мои заказчики — этот невероятно грамотный торговец и его «дети» — уже казались не просто подозрительными, а выглядели настоящими бандитами. Безусловно, знают, кто я такая. Не могут не знать. Однако явились под чужими именами и не как к законному владельцу. Случайно? Нет? Тогда зачем?
Я сидела, кусая губы и глядя на кольцо. Молчание затягивалось, пора было сказать хоть что-то. Подняв глаза на Шаванна, я как могла любезнее улыбнулась.
— Мои приготовления могут показаться скучными, особенно такой очаровательной барышне, — «дочка» смущённо порозовела, — это не слишком увлекательное дело, так что предложу вам по чашке кофе. Чтобы скрасить ожидание.
Шаванн, распахнув пиджак, сел поудобнее и удовлетворённо кивнул. На блондина я не смотрела — уже знала, что ничего хорошего не увижу.
Первым и отчаянным порывом было шепнуть Грете, чтобы сыпанула в кофе снотворного — когда два года назад заварилась вся кутерьма с залогами, арестами и судами, меня частенько мучила бессонница, так что эта вещь всегда была под рукой, — и напоила всю честную компанию. А через полчаса бегом покинем гостиницу вместе с кольцом.
Однако что будет дальше — и так понятно.
Далеко не уйдём. Не позднее вечера наше описание будет висеть на каждом столбе, неприятности наживём нешуточные, не говоря уже о громком позоре — будто мало арестованного имущества и просроченных векселей. А надежда разузнать хоть что-то о моём состоянии, по всей вероятности, будет потеряна навсегда.
В голос я велела Грете подать кофе, и еле слышно добавила:
— Когда уйдут, за ними надо проследить, до самого дома. Это вопрос жизни и смерти. — Чуть громче: — И не забудьте молоко, дорогая. — Снова шёпотом: — И смотри осторожнее, не как в прошлый раз!
А в прошлый раз Грета, споткнувшись, едва не ошпарила одного знатного коллекционера. Ещё немного, и с бароном можно было бы прощаться — как с мужчиной и как с постоянным моим заказчиком.
Грета с готовностью кивнула, и через пять минут внесла кофейный прибор. Сама вышла из номера, ступая на цыпочках. Просто сокровище у меня, а не камеристка…
— Необычная вещь, — говорила я, раскладывая инструменты. Девица следила за мной заворожённо, Шаванн — со спокойным интересом, а на лице блондина по-прежнему не отражалось ровным счётом никаких эмоций. — Кажется, герр Шаванн, начало вашей коллекции положено удачное.
Я вытащила тонкие перчатки, в которых обычно смотрела драгоценности, но мой гость всплеснул руками в деланном удивлении:
— Какие строгости, сударыня! Зачем же это! Неужели обязательно?
— Так принято, господин Шаванн, — вежливая улыбка уже сводила скулы, но делать было нечего. — Ваше кольцо должно вернуться к хозяину без малейших следов.
— Как человек, чуждый всяким изыскам, я в этом отношении совершенно нетребователен, — возразил «торговец». — Не утруждайте себя, прошу вас. Разрешите, я заодно взгляну на ваши перчатки, — он, словно между делом, сгрёб их, положив к себе на колени. — Мне, как мануфактурщику, будет любопытно…
Сходите, сударь, к золотарю поглядеть на его рукавицы, будет ещё любопытнее, со злостью подумала я.
Шаванн нравился мне всё меньше, а блондина с его колючим взглядом я начинала ненавидеть. Девица не в счёт — видимо, её и впрямь взяли для отвода глаз, в детали плана не посвятили, и ей было мало дела и до меня, и до этого грубого старого перстня, который она надела бы на свой пальчик только под дулом пистолета. Увидев, что я не собираюсь показывать фокусы или жонглировать инструментами, она быстро утратила интерес к происходящему и теперь смотрела в окно, хлопая глазами.
Разумеется, не мои советы и знания им были нужны — вся эта странная компания явилась сюда с одной-единственной целью: глянуть, как поведёт себя кольцо, оказавшись в моих руках. Следовательно, интересует их моя собственная персона.
Ну уж нет, господа, такого удовольствия я вам не доставлю.
— Тогда разрешите хотя бы обработать руки, герр Шаванн.
В этом мне любезно не отказали.
Я достала из несессера маленький коричневый флакон. Вытащила пробку и брызнула на пальцы.
Жаль, что состав имел всего-навсего лёгкий запах уксуса, да и тот быстро испарялся. Если бы жидкость ударила в нос моим заказчикам ядрёным нашатырём, получилось бы гораздо интереснее, во всяком случае, тот гость, что сидит у меня за спиной, был бы приятно удивлён… И, возможно, даже выскочил бы из номера, к моей большой радости.
Да, надо непременно подать Иезекиилу эту мысль, он оценит. Первоначальная-то идея принадлежала ему.
Был это новый и не до конца ещё опробованный состав на основе старых Иезекииловых рецептов. Придуман для того, чтобы защищать руки при работе с горелками, едкими составами и острыми инструментами, когда надевать перчатки нежелательно или просто неудобно.
Сам профессор как раз и назвал его «рукавица золотаря», я же предложила чуть более изысканное «перчатка принцессы». Эверих согласился и сказал, что запатентует свою микстуру под этим именем, когда доведёт до ума. Если доведёт до ума, прибавила я. Иезекиил набросал основу, попробовал, где-то обжёгся, где-то разлил и едва не взорвал, утратил интерес, и доделывать, по своему обыкновению, предоставил мне. Сейчас и увидим, что вышло…
Я растёрла состав, ощущая, как он холодит ладонь. Кончики пальцев онемели, немного утратили чувствительность. Уксусный запах причудливо мешался с ароматом кофе. На побледневшей руке сильнее обрисовались вены.
— А что это, сударыня? — отхлебнув кофе, спросил Шаванн.
— Очищающее средство.
— Странный у него запах…
— Да, немного, — и я вытащила из чёрного бархата кольцо.
Сначала ничего не произошло.
На моей ладони лежало массивное золотое кольцо — прохладное, рельефное, тяжёлое. Вроде бы обычное. Но по спине вдруг прошла радостная, волнительная дрожь, словно в руке у меня на миг оказалась вся власть векового майората Вандервельт-Брокхольм. Это уже было когда-то, очень давно, в детстве, когда я впервые надела на палец кольцо.
Однако камень не менял цвет. То ли действовал чудо-состав Иезекиила, то ли — и от этой мысли я похолодела — все свойства кольца были не более чем легендой, а мои собственные воспоминания — просто фантазией детства, которое всё расцвечивает ярчайшими красками. Пальцы задрожали, я чуть не выронила кольцо и непроизвольно сжала руку.
И тут самый край камня, у оправы, начал медленно краснеть.
Агат наливался красным винным цветом. Рисунок костра выступил из однородного тона — ещё немного, и это станет заметно. У меня замерло сердце. Однако состав всё же действовал, или кольцо Разбойника решило быть осторожнее, но нарастание цвета остановилось. Я повернула оправу, не касаясь камня, и посмотрела изнутри на широкий золотой обод.
Там был вырезан старинный девиз рода:
«Огонь от самого сердца и сердце — горячее, как сам огонь».
III
Я сидела с сосредоточенным видом, ковыряя кольцо инструментами, протирая составами, то одним, то другим, делая в записной книжке разнообразные каракули, и лихорадочно соображала, как вести себя дальше. Украдкой глянула через плечо на третьего гостя.
Блондин сидел, сцепив руки под подбородком и подавшись вперёд — впервые на его лице появилось какое-то выражение. Так и есть, он внимательно смотрел на кольцо, и именно тогда, когда оно находилось у меня в руках. Но смотреть было не на что, с его места разглядеть эту лёгкую красную кайму почти невозможно.
Тишина затягивалась, пора было, как выразился Шаванн, выносить вердикт. Да и состав мог в любой момент испариться окончательно, и что тогда произойдёт, никому не известно.
Я вернула кольцо в футляр, стараясь, чтобы жест не выглядел слишком торопливым. Спокойно сообщила свои соображения, которые это кольцо могло вызвать у любого ювелира — вес, проба золота, описание камня, — и добавила:
— На печатке я вижу высеченный костёр. Эмблема сама по себе слишком известная, чтобы человек, имеющий отношение к драгоценностям, мог бы её не узнать. Герб рода Вандевельтов, ведь так?
Шаванн с готовностью кивнул, словно ожидал это замечание.
— Какая-то невесёлая история, насколько я знаю. Кажется, семья разорилась, об этом ходило много слухов. Такое стремительное падение дома, будто рок над ними висел… — я вовремя остановилась. Ещё не хватало начать пересказывать всю историю.
Но история, кажется, и так не была тайной, потому что за спиной раздался бесстрастный голос:
— Расточительство, карточные долги и ряд неудачных вложений супругов Вандервельт. Банкротство как следствие. Подобный рок часто преследует людей, живущих не по средствам.
От такой наглости у меня чуть не отнялся язык. Шаванн, к счастью, в этот миг склонился к своей «дочке», говоря ей что-то на ухо, а я обернулась и негромко ответила:
— Вам, сударь, виднее. Как представителю торговли.
Он холодно улыбнулся, и я снова отвернулась. Отец семейства извинился и с готовностью уставился на меня, ожидая продолжения.
— Значит, их коллекция всё же пошла с молотка. Видимо, кольцо вы встретили в ломбарде или, что вероятнее, на аукционе…
— Совершенно верно, — подтвердил Шаванн. — На торгах.
— И во сколько оно вам обошлось, если не секрет?
— Восемьсот франков.
— Ясно… А много было желающих?
— Совсем нет, представьте себе. Вещь своеобразная, всё же не колье и не браслет… Как считаете, я переплатил?
— Нет, отчего же… Вы отдали ровно столько, сколько кольцо может стоить. Золото есть золото, и его здесь предостаточно. Когда оно в очередной раз подорожает, легко сможете обратить кольцо в деньги. Что касается художественной его ценности, — я изобразила на лице сомнение, готовое перерасти в уверенность, — лет через пятнадцать-двадцать, когда Вандервельты окончательно станут легендой, — надеюсь, это прозвучало бесстрастно, — всё, что имеет к ним отношение, может возрасти в цене. Я вполне это допускаю. Государственный музей вряд ли даст много, а вот в Королевский музей изящных искусств или Герцогскую галерею обратиться стоит, там хорошие оценщики и прочные связи с коллекционерами… Если надумаете продавать кольцо, моя визитка у вас есть, могу посоветовать ценителей на такие редкости. В любом случае, — я придвинула к гостю футляр, — имею все основания поздравить вас с этим приобретением.
Шаванн снова кивнул и заметил:
— Что ж, я услышал всё, что хотел.
— Полное письменное заключение будет готово послезавтра. Как вам удобнее его получить? — может, сам скажет, где они остановились в Бестаме…
— Это не к спеху, — покручивая жилетную пуговицу, ответил Шаванн. — На обороте моей карточки есть номер почтового отделения в столице, туда направляют всю корреспонденцию, до востребования.
— Понятно… Встреча оправдала ваши ожидания? — спросила я.
— Безусловно.
Желание кольнуть блондина и хоть чем-то показать, что их шайка просчиталась, было таким сильным, что я не удержалась и обернулась к нему:
— А как насчёт ваших, сударь?
Тут в его взгляде мелькнуло что-то такое, что я пожалела о своём вопросе. Он понял. Разумеется, не всё, но достаточно.
— Она превзошла их, — последовал короткий ответ.
В комнате повисло явственное напряжение. Тишину прервал Шаванн:
— Вы принимаете чеки «Вогезы», сударыня? Да? Тогда разрешите воспользоваться вашими чернилами, — Шаванн порылся в портфеле и вытащил чековую книжку и перо.
— Разумеется, — я взяла со стола крохотную бронзовую чернильницу — очаровательную старинную вещь, ещё бабушкину, которую она всегда брала в дорогу. Поставила чернильницу перед Шаванном.
Он посмотрел на неё, и я тут же поймала странный косой взгляд, который мой торговец бросил в угол — туда, где сидел «сын».
— На чьё имя выписываю? — словно между делом спросил гость.
— На предъявителя, сударь.
Пока он царапал в своей книжке, вошла Грета, взяла поднос и осведомилась, сварить ли новый кофе. Шаванн отрицательно качнул головой.
— Дорогая, гости скоро покинут нас, — сказала я, внимательно глядя на Грету. Это значило, что услуги уличной агентуры понадобятся с минуты на минуту.
Грета кивнула, сделала неловкий реверанс и потихоньку вышла.
Почтенное торговое семейство удалилось через пять минут, после обмена любезностями. Шаванн обещал предоставить мне самые распрекрасные рекомендации, я, в свою очередь, попросила прислать десяток его визиток, чтобы раздать друзьям, и сообщила, что все мои потребности в мануфактуре и галантерее отныне будут удовлетворяться исключительно в его магазинах. Если, разумеется, таковые существуют…
Как только за гостями закрылась дверь, я выбралась на балкон — мне вдруг показалось, что в номере очень жарко. Щёки горели, спина была мокрой от напряжения. Платье липло и царапало шею серебряной вышивкой. Негнущимися пальцами я расстегнула брошь и ослабила воротник.
С балкона было видно, как все трое вышли из дверей и остановились на площади. Барышня рассеянно оглядывала здание Биржи, «родственники» негромко беседовали. Шаванн нервно потирал свою опрятную лысину, на которой мне бы очень хотелось написать всё, что я о них обоих думаю, а блондин стоял, заложив руки за спину, и спокойно что-то говорил. Его гладко зачёсанные волосы сияли на солнце, как лёд. Мимо прошли две дамы с ворохом покупок в ярких обертках — взрослая, но весьма привлекательная, со своей юной дочерью — и чуть не свернули шеи, оглядываясь. И что только эти сороки в нём нашли! Жаль, они не могли прихватить его с собой и утащить вместе со своими коробками…
У меня пронеслось в голове, что надо бы отойти, пока не заметили, но было поздно. Блондин внезапно поднял глаза и встретился со мной взглядом. Вежливо склонил голову и улыбнулся — дерзко, заговорщически, словно нас связывала какая-то общая тайна, известная только нам двоим.
Не ответив на поклон, я кинулась обратно в комнату и упала в кресло.
Кто же они такие, эти странные гости, и чего мне ждать от них дальше… Кредиторы? Я задержалась на этой мысли, но, подумав, отбросила её. Весь долговой процесс по таким случаям, как мой, детально описан в законе и всем известен. Векселя и прочие заёмные обязательства оплачены дворянским опекунским советом, так что на сегодняшний день я должна только ему. Претензии подлежали предъявлению туда же, и любой вменяемый кредитор знал, что быстрее и надёжнее обратиться именно в совет, а не бегать по всей стране за последним представителем обедневшего рода в тщетных попытках что-нибудь получить.
В то же время… В то же время это могли быть люди, имевшие с Вандервельтами какие-то личные счёты, о которых мне ничего не известно. Я потёрла горевший лоб. А вот здесь уже дело на порядок хуже… История и внешние сношения семьи всегда были довольно запутанными — у таких семей редко бывает иначе — с кем-то мы дружили, с кем-то соблюдали нейтралитет, а с кем-то бывали, как принято выражаться, во взаимном нерасположении. За столько лет могло накопиться море старых обид и недомолвок, а теперь, когда наша фамилия загнана в угол, момент для расплаты настал самый подходящий.
Я откинула голову на подголовник и закрыла глаза. Очень хотелось пить. В голове был дикий сумбур. От приподнятого настроения, с которым мы приехали нынче утром в Бестам, не осталось и следа. Снова вспомнилась Ванесса-Терезия, потом её… её уход, все беды-злосчастья, в которые меня с головой окунуло после спокойной жизни в родном доме. Вслед за этим перед глазами полыхнул костёр, высеченный на тёмно-красном агате. А дальше я опять увидела ту улыбку — любезно-наглую, оценивающую, улыбку моего, судя по всему, нового недруга.
Однако за всем этим я ни на миг не пожалела, что явилась сюда. Здесь, в Бестаме, я обязательно что-то найду для себя, какое-то продолжение истории…
Долой мрачные мысли! Ничего ещё не потеряно. Если это и вправду не какие-то шальные займодавцы, которые сами не знают, чего хотят, а люди, всерьёз заинтересованные моей персоной, то сегодня всё только началось. И опасности будут поджидать не в Бестаме —вряд ли эти люди решатся на отчаянное дело в маленьком респектабельном городке, где каждый на виду — а на выезде отсюда. Значит, надо продумать обратную дорогу. Зря я не схватила тогда медведя за начищенный нос! Впрочем, толку-то — можно подумать, гости бы сразу в дверях сгорели со стыда, вернули мне кольцо и разбежались по домам…
Любопытно, успела ли Гретхен что-то предпринять.
За этой суетой я совсем забыла рассказать о своей камеристке, той самой, которая побежала устраивать слежку за гостями — занятие для камеристки необычное. Потому что и Грета была не из обычных горничных.
Бабушка заприметила рослую и плечистую девицу в одной из деревень Брокхольма.
Дочь старосты-кузнеца ещё в юном возрасте снискала громкую славу, в одиночку изловив двух заезжих грабителей. Встретила их на распутье, возвращаясь из города. Было Грете в ту пору лет шестнадцать-семнадцать, висельники эти её, ясное дело, не испугались, и хотели только отобрать телегу и лошадь. Однако девица без разговоров выхватила из сена топор. Одного скинула с моста в реку, второго оглушила колуном, связала и привезла в деревню. Этих разбойников разыскивали в провинции целый год.
Ванесса-Терезия, прослышав о такой бравой девушке, разыскала её и взяла под своё покровительство. А потом определила ко мне.
То, что положено уметь камеристкам и горничным — не про Гретхен. Из шитья она может разве поставить заплатку на свой наряд. Из готовки — пристойно подать кофе или чай. Просить сервировать что-то посложнее не стоит, так как Грета раз и навсегда решила, что для еды существует одна вилка, одна чашка и одна ложка. В крайнем случае — нож, но это, знаете ли, только для особо торжественных приёмов.
Когда затягивает мне корсет — только следи, чтобы рёбра уцелели. А однажды на неё что-то нашло, и Грета попыталась меня причесать; я глянула на то, что получилось, и сказала, что в этаком-то виде могла бы смело заявиться к костру первого Вандервельта. Тогда никаких святых бы не понадобилось, знаменитый разбойник сам бы перепугался до смерти и кинулся в ближайший монастырь…
Моя камеристка ничуть не обиделась и заявила, что даже у самых расчудесных самоцветов бывают изъяны, и кому, как не мне, это знать. Зато Гретхен неплохо дерётся и стреляет из пистолета — и делает это очень быстро, гораздо быстрее меня. Правда, в цель я попадаю чаще, но это уже мелочи. Отлично считает — ни одному лавочнику её не провести. А в случае чего не постесняется учинить скандал, а то и схватить жулика за воротник. И если оставшиеся Вандервельты в моём лице ещё не пошли по миру, в этом есть немалая её заслуга…
…Я так углубилась в свои воспоминания, что не сразу услышала, как стучали в дверь. Деликатный, но торопливый стук повторился.
За дверью стоял служащий гостиницы, и, право, когда мы по прибытии вписывались в его реестр, глаза у молодого человека были значительно меньше. Он срывающимся голосом сообщил, что внизу меня требует какая-то дама.
— Я никого не жду, но пусть поднимется, в чём же дело?
— Да вы что, сударыня! — всплеснув руками, воскликнул тот. — Понимаете ли, это очень грубая, неопрятная, оборванная дама! От неё, простите, неприятно пахнет, а она в таком виде станет разгуливать по гостинице… Вы представляете себе, что будет, если вдруг сунется в чей-нибудь номер?
