Анна Пейчева Разбитое сердце поэта: 8 историй несчастной любви. Серия «Эпоха Романовых»

Он женился в жарком тумане, страдая от лихорадки. Черные локоны под белой фатой… Звон кольца по полу каменной церкви… Аромат сочного мяса на углях из виноградной лозы… Свадьба Грибоедова и грузинской княжны Нины была похожа на сон. А закончилось все кошмаром — спустя всего шесть месяцев.

«Ах, злые языки страшнее пистолета»

До встречи с Ниной писатель слыл холодным ловеласом и горячим бретёром. В 1817 году Александр Сергеевич стал участником печально знаменитой четверной дуэли, взбудоражившей весь Петербург. Стрелялись из-за балерины Авдотьи Истоминой, которую Грибоедов привез на чай к своему приятелю Завадовскому. «Чаепитие» изрядно затянулось — балерина провела в доме Завадовского два дня.

О скандальном визите узнал постоянный ухажер Истоминой — штабс-ротмистр Шереметев. Пылая от гнева, Шереметев никак не мог решить, кого же ему вызвать на дуэль, Грибоедова или Завадововского, и в итоге вызвал обоих. Четвертым поединщиком стал гвардеец Якубович, подстрекавший Шереметева к решительным действиям.

Грибоедов на четверной дуэли в 1817 году

Первым стрелял Шереметев. Пуля пролетела так близко от шеи Завадовского, что оторвала воротничок его сюртука. Завадовский не долго раздумывал — выпустил пулю в живот Шереметева. Ранение оказалось смертельным; штабс-ротмистр скончался на следующий день. Грибоедов и Якубович отложили свой поединок.

Дуэль продолжилась осенью 1818 года в Тифлисе. Якубович прострелил писателю мизинец левой руки. Грибоедов, весь в крови, поднял пистолет, прицелился — но вспомнил несчастного Шереметева и выпалил в воздух.

Поединок обрушил карьеру Якубовича — его перевели прапорщиком на Кавказ. Грибоедов же был слишком ценным востоковедом, ему предстояла важная дипломатическая миссия в Персии, поэтому для него дуэль имела лишь личные последствия. Писатель полностью переосмыслил свои творческие и жизненные ориентиры. Придумал «Горе от ума» — и открыл свое сердце горю от любви.

«Влеченье, род недуга»

На Востоке Александр Сергеевич провел несколько лет. Выучил арабский и персидский — в дополнение к четырем европейским языкам, а также латыни и древнегреческому, которыми он владел с детства. Провел ряд блестящих переговоров с визирем Аббас-Мирзой, наследником иранского шаха. Высвободил из персидского плена русских солдат. Дописал первую версию «Горе от ума».

Грибоедов (стоит справа) на переговорах с иранцами

К 1823 году Грибоедов устал от раскаленного Востока, испросил себе длительный отпуск. Москва, Петербург — и наконец, писатель оказался на чудном, вдохновляющем Кавказе.

«Жизнь его в Тифлисе ничем не отличалась от скромной жизни всякого молодого и благовоспитанного человека, — рассказывает дореволюционный историк Адольф Берже. — Поселившись на армянском базаре, в небольшом доме, в котором занимал верхний этаж, состоявший всего из двух небольших комнат, обращенных окнами на север, откуда открываются предгорья Главного Кавказского хребта, Грибоедов большею частью оставался у себя, одетый, по обыкновению, в туземном архалуке. Всегда и всеми любимый, он посещал лучшие семейные кружки тифлисцев, чаще всего бывал у Сипягина и у вдовы генерал-майора Ахвердова, где впервые увидел княжну Нину Чавчавадзе, сделавшуюся впоследствии его женой».

Писателю тогда было 28, княжне — всего 11. Ребенок совершенный! Грибоедов не подозревал, что спустя несколько лет сделает Нине предложение. Он вообще в те годы о браке не думал — с головой ушел в творчество. Отшлифовывал «Горе от ума», писал музыку — великолепные фортепианные вальсы.

Потом было дело декабристов — Грибоедова арестовали прямо на Кавказе, но не смогли доказать его причастность к восстанию в Петербурге, выпустили с «очистительным аттестатом» и выдачей «не в зачёт» годового жалования. Писателя снова отправили на Восток, на этот раз русским послом в Тегеран — проездом через Тифлис.

Во Владикавказе Грибоедов нанял казачьих лошадей и дальше двинулся верхом, чтобы насладиться величественными видами окружающей суровой природы. На Гартискарском перевале Александр Сергеевич расположился обедать на ковре, разостланном под густой сенью старого дуба. К вечеру 4 июля писатель прибыл в Тифлис, где его встречали десятки местных чиновников, верхом и на дрожках. На следующий день торжества в честь визита Грибоедова продолжились большим обедом у военного губернатора Сипягина, где Александра Сергеевича усадили рядом с повзрослевшей Ниной Чавчавадзе.

— Ах! Мурильевская пастушка! — воскликнул писатель, потрясенный классической красотой княжны. Нежная Нина и правда походила на Мадонну эпохи изящного барокко.

Ухаживания Грибоедоева были стремительными и неотразимыми. Через две недели Нина согласилась стать его женой, еще через четыре — сыграли свадьбу. Венчались в Сионском соборе 22 августа 1828 года. Писателю оставалось жить шесть месяцев.

Дочери князя Чавчавадзе танцуют лезгинку. В центре София, справа Нина и Екатерина

«Черная роза Тифлиса»

Еще до свадьбы Александр Сергеевич тяжело заболел. Лихорадка терзала его весь август. В церкви голова жутко закружилась. Едва понимая, что происходит, Грибоедов дрожащими пальцами взял обручальное кольцо — и уронил его на пол. Гости перешептывались: «Плохая примета».

Писатель пришел в себя только к середине сентября. И наконец-то смог продолжить свое путешествие в Тегеран. Молодая жена провожала любимого до Тавриза. В столицу Ирана Нина не смогла поехать, ей было плохо — она уже ждала ребенка. Прощаясь с мужем 4 декабря, княжна горько плакала, словно чувствуя, что видит его в последний раз.

Грибоедов очень скучал по Нине. Писал ей из Тегерана страстные письма: «Помнишь, как я тебя поцеловал, скоро и искренно мы с тобой сошлись, и на веки. Помнишь первый вечер, как маминька твоя и бабушка и Прасковья Николаевна сидели на крыльце, а мы с тобою в глубине окошка, как я тебя прижимал, а ты, душка, раскраснелась, я учил тебя, как надобно целоваться крепче и крепче. А как я потом воротился из лагеря, и ты у меня бывала. Душка!»

30 января 1829 года обезумевшая толпа напала на русское посольство в Тегеране. Грибоедов погиб в неравной схватке с религиозными фанатиками. Его сумели опознать только по мизинцу левой руки, простреленному много лет назад в Петербурге.

Резня в русском посольстве в Тегеране в 1829 году

Близкие пытались скрыть от Нины гибель мужа, но о резне в посольстве писали во всех газетах. Проклятый черный февраль! Сначала — страшные вести из Тегерана, затем — потеря ребенка…

По распоряжению вдовы над могилой Грибоедова в Тифлисе был установлен надгробный памятник с надписью: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя!»

Могила А. С. Грибоедова в гроте под церковью Святого Давида на горе Мтацминда в окрестностях Тифлиса

Нина всю жизнь носила траур по мужу, отвергая все предложения руки и сердца. Ее называли Черной розой Тифлиса.

В 1857 году княжна скончалась от холеры, прижимая к груди последнее письмо супруга: «Бесценный друг мой, жаль мне тебя, грустно без тебя как нельзя больше. Теперь я истинно чувствую, что значит любить. Прежде расставался со многими, к которым тоже крепко был привязан, но день, два неделя, и тоска исчезала, теперь чем далее от тебя, тем хуже. Потерпим еще несколько, Ангел мой, и будем молиться Богу, чтобы нам после того никогда более не разлучаться».

Бартоломе Мурильо «Мадонна с чётками» (1650)

На выпускных экзаменах Пушкин провалился: ответы его были неудовлетворительны, стихотворение читал слабое — «Безверие» никому из профессоров Лицея не понравилось; выпустили его девятнадцатым. Но наш герой смотрел в будущее с беспечностью поэта; в октябре 1817 года он начал в Петербурге жизнь самостоятельную и крайне веселую. Связи отца открывали молодому Пушкину вход в лучшие кружки большого света. В доме номер 30 по Миллионной улице он познакомился с эксцентричной хозяйкой блестящего салона — княгиней Голицыной, которую называли Пифией и Княгиней Ночи; и влюбился в нее до безумия.

Путеводная звезда поэтов

Авдотья Голицына была красива, умна и взбалмошна. А еще она была в два раза старше Пушкина — но в свои тридцать семь выглядела неотразимо.

«Прекрасные волосы, черные, как смоль, такие шелковистые и тонкие, падали локонами на приятно округлую шею, — вспоминала французская актриса Луиза Фюзиль, гостья княгини. — Необычайно выразительное лицо было полно очарования; в фигуре и походке ее, весьма грациозной, была какая-то мягкая непринужденность; и когда она поднимала свои огромные черные глаза, у нее был тот вдохновенный вид, который придал ей Жерар в одной из своих прекрасных картин, где она была изображена. Когда я увидела ее в саду, она была одета в индийское кисейное платье, которое изящно драпировало ее фигуру. Она никогда не одевалась так, как другие женщины; при ее молодости и красоте эта простота античных статуй шла ей как нельзя более».

Алексей Егоров «Портрет Голицыной А. И. в образе весталки» (начало XIX века)

Вообще-то у Авдотьи был муж — князь Сергей Михайлович Голицын, за которого она вышла еще в 1799 году, когда Пушкин только родился. С тех пор княгиня успела развестись, найти возлюбленного — Михаила Долгорукова — и потерять его на войне. Страдая от горя, Авдотья отправилась странствовать по Европе, где затмила собой всех неапольских красавиц, потом вернулась в Петербург и завела в своем особняке на Миллионной экстравагантный литературный салон, который открывался только в темное время суток. Однажды гадалка предсказала Авдотье, что ее смерть придет ночью, и потому княгиня отсыпалась днем, а после полуночи окружала себя людьми.

У Голицыной собирались все знаменитости: Жуковский, Карамзин, Батюшков, Вяземский. Но обсуждали не литературу, а политику. Хозяйка призывала к «интеллигентной» революции, «толковала о либеральности и конституциях», писала философские трактаты о вреде «беспредельного самовластия». До восстания декабристов было еще далеко; но в салоне Княгини Ночи уже расцветали протестные настроения.

Литературный вечер у Жуковского

«Пушкин влюблен в Пифию»

Экзотическая атмосфера салона и его эффектная хозяйка произвели на вчерашнего лицеиста неизгладимое впечатление. Пушкин не пропускал ни одного собрания у Голицыной, которую его старшие друзья называли Пифией — жрицей-прорицательницей, вдыхавшей дурманный пар из расщелины парнасской скалы и в экстазе предрекавшей будущее.

«Пушкин влюблён в Пифию; он перед нею прыгает, коверкается, но, к сожалению, не пишет ей стихов», — сообщал Карамзин одному приятелю. Другому он рассказывал подробнее: «Наш усердный собеседник — поэт Пушкин, который у нас в доме смертельно влюбился в Пифию Голицыну и теперь проводит у нее вечера: лжет от любви, сердится от любви, только еще не пишет от любви. Признаюсь, что я не влюбился бы в Пифию: от ее трезубца пышет не огнем, а холодом».

Немного освоившись, Пушкин взялся и за стихи для Пифии. Сначала было простое: «Краев чужих неопытный любитель…»

Удостоившись от княгини ласковой похвалы, Пушкин решился на более серьезный шаг. Отправил ей свою оду «Вольность», грозившую злодеям-царям страшной гибелью, и сопроводил рукопись следующим посвящением:

Стихи и ода были приняты изощренной княгиней благосклонно, хотя и сочтены несколько наивными. Остаток 1817 года промелькнул для Пушкина под знаком «произвола страсти», в «шуме пиров и буйных споров».

«Худой, обритый, но живой»

Ночной, разгульный и хмельной образ жизни плохо сказался на здоровье юного поэта. Сразу после Нового года Пушкин отчаянно занемог, о чем упоминал потом в своих Записках:

«Болезнь остановила на время образ жизни, избранный мною. Я занемог гнилою горячкою. Лейтон за меня не отвечал. Семья моя была в отчаянии; но через 6 недель я выздоровел. Сия болезнь оставила во мне впечатление приятное. Друзья навещали меня довольно часто; их разговоры сокращали скучные вечера. Чувство выздоровления одно из самых сладостных. Помню нетерпение, с которым ожидал я весны, хоть это время года обыкновенно наводит на меня тоску и даже вредит моему здоровью. Но душный воздух и закрытые окна мне так надоели во время болезни моей, что весна являлась моему воображению со всей поэтической своей прелестью. Это было в феврале 1818 года».

Пушкин в Михайловском

В разгар болезни случились два события: во-первых, доктор усадил пациента в ванну со льдом, и это сработало; во-вторых, однажды ночью к Пушкину явилась Пифия собственной персоной, переодевшись в мужскую военную форму — чтобы не узнали. Об этом Пушкин рассказал в элегии «Выздоровление»:

После болезни Пушкин на время оставил высший свет и «хладные прелести Невы» — отправился в Михайловское, к «деревенской свободе». «Я ускользнул от Эскулапа, худой, обритый, но живой», — сообщал он другу Энгельгардту.

Тем летом Пушкин полностью посвятил себя поэзии — много работал над «Русланом и Людмилой» и почти не вспоминал столичную Пифию. Вернувшись осенью в Петербург, он увлекся творческими посиделками у Жуковского, где писатели говорили уже не о политике, а о литературе. На одном из этих замечательных вечеров Жуковский поднес Пушкину свой портрет с надписью: «Ученику-победителю от побежденного учителя в высокоторжественный день окончания Руслана и Людмилы». И это оказалось в тысячу раз приятнее, чем снисходительная улыбка высокомудрой Княгини Ночи.

«Разрушительно, опустошительно хороша» — говорили о Наталье современники. Красота сломала Гончаровой жизнь; лишила ее мужа, семейного спокойствия, доброго имени. Первая красавица Петербурга до отвращения ненавидела балы; но разве можно отказаться от танца с самим императором? Не только Дантес вмешался в счастливый брак Натальи; грозная тень Николая I нависла над домом Пушкиных.

Детство в сказке, юность в страхе

Первые пять лет жизни Наталья провела словно в волшебном царстве. Пока ее родители вращались в высшем свете в Москве, маленькая Таша росла под присмотром богатого деда в фамильном имении в калужской деревне под названием Полотняные Заводы. Семья Гончаровых была настолько богата, что по углам дедовского кабинета всегда громоздились объемистые мешки из доморощенного полотна, туго набитые золотом. Начало этому капиталу когда-то положил крестьянин-самородок Афанасий Абрамович Гончаров — любимец Петра Великого, гениальный предприниматель, основавший первый в России завод, на котором производились полотна для парусов.

Дед души не чаял в голубоглазой Таше. Дочь Натальи, Александра Арапова, рассказывала: «Не успевала она выразить желание, — как оно уже было исполнено. Самые затейливые, дорогие игрушки выписывались на смену не успевших еще надоесть; глаза разбегались, и аппетит пропадал от множества разнообразных лакомств; от нарядов ломились сундуки, и все только вращалось около единой мысли: какую бы придумать новую лучшую забаву для общей любимицы».

Когда Наталье исполнилось пять лет, мать решила забрать ее к себе, чтобы дать дочери городское образование и воспитание. Только тогда девочка по-настоящему узнала своих родителей. День приезда в Москву навсегда врезался в память Натальи.

«Стояла зима: ее на руках вынесли из возка, укутанную в драгоценную соболью шубу, крытую алым бархатом, и принесли в гостиную. Братья и сестры обступили ее, с любопытством разглядывая лицо, ставшее им чуждым. Мать сдержанно поцеловала и, с неудовольствием оглядывая дорогой наряд, промолвила: „Это преступление — приучать ребенка к неслыханной роскоши!“ Потом она сдала оробевшую девочку на руку нянюшек и строго заметила: „Первым делом надо Наташу от всего привитого к ней отучить“. И не прошло двух дней, как дорогая шуба, предмет общего восхищения, преобразилась в „палатинки“ и муфты для трех сестер, и младшей, хотя и законной обладательнице меха, досталась худшая из них».

Мать оказалась деспотичной и придирчивой. Но самое страшное открытие ждало впереди. Отец Натальи страдал от тяжелой формы психического расстройства и временами был чрезвычайно опасен для окружающих. Буйным сценам, неистовым крикам, наполнявшим весь дом даже по ночам, не видно было конца. Как-то раз отец схватил со стола нож и набросился на маленькую Наташу:

«Голова кружилась, сердце учащенно билось, ноги подкашивались, а инстинкт самосохранения внушал, что достаточно оступиться, чтобы погибнуть безвозвратно. Лестница казалась нескончаемой; с каждой ступенью отец настигал ее ближе; огненное дыхание обдавало волосы, и холодное лезвие ножа точно уже касалось открытой шеи. Наверху, в щель притворенной двери, с замиранием духа следили за перипетиями захватывающей сцены. Но вот и цель! Ее впустили, захлопнули надежный щит. „Спасена!“ — блаженным сознанием промелькнуло в мозгу, и эти ощущения годы были бессильны изгладить».

Портрет юной Натальи Гончаровой работы В. Гау (1844)

Потом — новое несчастье. Богатый дед оказался совсем не таким состоятельным, как всем казалось. Выяснилось, что он совершенно не умел обращаться с деньгами и, в отличие от своего предка-крестьянина, был никудышным хозяйственником. Сказочные капиталы развеялись, как дым. Родители Натальи запаниковали. Из всех сокровищ у них осталось только одно — необычайная красота младшей дочери. Наталья была настолько хороша собой, что родители не сомневались: они легко подберут ей самого богатого и знатного жениха. Мнение самой девушки можно было не принимать в расчет — Наталья выросла покорной, запуганной и тихой.

«Чистейшей прелести чистейший образец»

К тридцати годам Пушкину страшно надоело одиночество. Бесцельная, тусклая холостяцкая жизнь! Зима 1828 года казалась бесконечной, хотя на дворе был еще только декабрь. Морозы сковали душу Пушкина. Даже самые волнующие, важные события оставляли поэта равнодушным. Он только что получил хвалебный отзыв от императора на новую поэму «Полтава», Николай I назвал произведение «благородной литературой», — но поделиться этой радостью было не с кем.

Что ж… Пришла пора и «непостоянному обожателю очаровательных актрис» обзавестись уютным семейным очагом.

«Участь моя решена, — рассуждал Пушкин на страницах тетради для набросков. — Я женюсь, т. е. я жертвую независимостию, моею беспечной, прихотливой независимостию, моими роскошными привычками, странствиями без цели, уединением, непостоянством… Пока я не женат, что значат мои обязанности? Есть у меня больной дядя, которого почти никогда не вижу. Заеду к нему — он очень рад; нет — так он извиняет меня. Я ни с кем не в переписке, долги свои выплачиваю каждый месяц… Обедаю в ресторации, где читаю или новый роман, или журналы; если ж Вальтер Скотт и Купер ничего не написали, а в газетах нет какого-нибудь уголовного процесса, то требую бутылки шампанского во льду, смотрю, как рюмка стынет от холода, пью медленно, радуясь, что обед стоит мне 17 рублей и что могу позволять себе эту шалость».