Полная версия:
Анна Пейчева Последнее лето перед революцией: царь — поэт — боец накануне крушения. Серия «Эпоха Романовых»
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Дальнейшие события доказали ошибочность подозрений императрицы. В 1919 году, спасаясь от большевиков, Николай Николаевич покинул Россию и поселился во Франции. Русские эмигранты много раз обращались к нему с просьбой возглавить Дом Романовых в изгнании — Николай Николаевич был самым известным и самым старшим по возрасту членом династии. Однако великий князь неизменно отказывался. Он решительно не хотел быть императором.
Но что же это за «Друг», на которого так часто ссылается Александра Федоровна? Это сибирский мистик Григорий Распутин. Все вокруг называют его «старцем», но Распутин на год младше Николая II — и полон амбиций. Крестьянину очень нравится влиять на решения царя. Распутин рекомендует русским войскам «не слишком продвигаться на севере» или предлагает своих знакомых на высокие посты. «Нет, слушайся нашего Друга, верь ему, его сердцу дороги интересы России и твои, — умоляет мужа императрица. — Бог не даром его нам послал, только мы должны обращать больше внимания на его слова — они не говорятся на ветер. Как важно для нас иметь не только его молитвы, но и советы!»
Доктор исторических наук Юрий Кондаков отмечает, что Николай не сделал ничего, чтобы спасти сына Распутина от призыва. «О каком влиянии после этого можно говорить?»24 — задается вопросом профессор. Однако ни в каких сражениях юный Дмитрий Распутин не участвовал — служил санитаром в 143-м санитарном поезде Ея Императорского величества Александры Федоровны (вместе с Сергеем Есениным, к которому мы еще вернемся). Так что царь устроил сына «Друга» на самую безопасную должность, какую только можно было вообразить в те беспокойные годы.
Но главное, Николай следовал советам супруги по сохранению самодержавия в России. «Россия, слава Богу, не конституционная страна, хотя эти твари пытаются играть роль и вмешиваться в дела, которых не смеют касаться! Не позволяй им наседать на тебя. Это ужасно: если им сделать уступку, то они подымут голову», — пишет мужу Аликс. Удивительная позиция! Ведь бабушка Аликс, королева Виктория, правила совместно с парламентом и благодаря этому сумела сохранить британский трон для потомков. А Николай и Аликс потеряли всё — спустя всего несколько месяцев после веселого семейного отпуска в Могилёве.
Как наслаждались белорусскими каникулами четыре дочери и сын государя! Тогда никто не мог предположить, что следующее лето царские дети встретят в другом провинциальном городке — Тобольске, который станет для них роковым.
Второй медовый месяц в Могилёве (1916)
Романтичная прогулка по Днепру (1916)
Императрица в парадном облачении рядом с сиренью, которую для нее круглый год выращивали в дворцовых оранжереях (1909)
Супруги вместе читают письмо (1915)
Письмо императрицы мужу от 3 апреля 1916 года (на английском языке)
Письмо Николая II супруге от 23 февраля 1917 года (на английском языке)
Письмо цесаревича Алексея матери от 7 августа 1916 года
Григорий Распутин с царской семьей (1908)
Петербургские аристократы в гостях у Распутина (1914)
Дети Николая II: «Чугунная решетка Александровского дворца раскрылась»
Семья Николая II за чаепитием: на переднем плане сам император и его сын — цесаревич Николай. Также за столом сидят (слева направо): великие княжны Анастасия, Ольга, Мария, Татьяна, императрица Александра Федоровна (1910)
До обручения с Аликс Николай вел беззаботную жизнь светского льва. Костюмированные балы и театральные премьеры, балалаечники и устрицы, бильярд и домино, котильон до утра и золотое шампанское рекой, — наш герой обожал столичные развлечения! За час до полуночи его вечер только начинался: «Вернулся в Аничков в 11 ч. и надел Конногвардейский сюртук с эполетами, — писал Николай в 1894 году, за два месяца до помолвки. — В таковом облачении отправился на ужин к Гартонгам, где собралось небольшое общество. Венгерцы играли все время. Когда встали из-за столов, пустились в пляс, изрядно попивая в передышках. Очень весело провел время; засиделись только поздно — до 4 часов»25.
Свадьба остановила эту карусель. Замкнутая Аликс, в отличие от блистательной матери Николая, терпеть не могла балы и приемы. А Ники слишком любил свою жену, чтобы заставлять ее «работать императрицей». Особенно когда появились дети, которым Аликс посвятила все свое время. Болезнь маленького цесаревича еще больше сблизила эту дружную семью. В 1904 году, как только врачи поставили Алексею страшный диагноз «гемофилия», Николай и Александра покинули свои недавно отремонтированные апартаменты в Зимнем и перестали бывать в городе во время бальных сезонов. Александровский дворец в Царском Селе стал их убежищем.
Историк Хелен Раппапорт рассказывает: «Все внимание в семье теперь резко сместилось и сконцентрировалось на том, чтобы защитить Алексея от несчастных случаев и травм — под тщательным контролем домашнего круга. Четыре еще очень маленьких, но весьма чувствительных сестры Алексея — Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия — еще больше сплотились в ответ на затворничество семьи и в поддержку своей весьма болезненной матери… Мир четырех великих княжон Романовых начал сужаться в тот самый момент, когда им хотелось рваться ему навстречу и освоиться в нем»26.
Жизнь царской семьи была полностью засекречена — лишь бы только никто не узнал о неизлечимой болезни наследника престола. «Сведения о том, с сахаром ли они пьют чай или едят мясо с горчицей, были почти на уровне государственной тайны»27, — отмечала англо-русская писательница Эдит Альмединген. В ближний круг императора входили только самые проверенные лица; общение детей с посторонними не допускалось.
Великие княжны лишь изредка выезжали на церковные службы или военные смотры. Алексей бывал на людях еще реже. Четыре сестры и их несчастный брат взрослели в полуфантастическом, искусственном мирке, а о «жизни снаружи», как они ее называли, дети могли только догадываться — по обрывочным сведениям, почерпнутым из рассказов родителей, слуг и прочитанных книг.
Отшельническая жизнь юных красивых принцесс вызывала недоумение общественности. «Почему они нигде не бывают?» — задавалась вопросом иностранная пресса. Российские же газеты время от времени публиковали тщательно отретушированные официальные портреты Николая с женой и детьми, создавая тем самым поверхностное, слащавое представление о царской семье. «Идиллический образ четырех милых девочек в белых вышитых батистовых платьях с голубыми бантами в волосах совершенно не отражал те четыре очень разных личности, которые росли и развивались за закрытыми воротами Александровского дворца», — говорит Хелен Раппапорт.
Война все изменила, разрушила невидимую стену между царскими детьми и обычными людьми. Жестокий реальный мир обрушился на детей Николая в одночасье.
Цесаревич Алексей, превозмогая постоянную боль, отправился с отцом в могилёвскую Ставку. Флигели царскосельских дворцов превратились в лазареты. Великие княжны, пройдя краткий курс хирургии и медицинской помощи, ассистировали на операциях, в том числе самых тяжелых. Как вспоминала главный врач императорских госпиталей Вера Гедройц, «все придворные автомобили и экипажи были отданы для перевозки раненых. Цветы из оранжерей, сладкое придворных кондитеров — все это направлялось в лазареты для раненых. Казалось, чугунная решетка Александровского дворца раскрылась, и дыхание народной жизни обожгло душу ее обитателей»28.
Цесаревич Алексей: «Котька с удовольствием ест устриц»
Цесаревич Алексей с питомцами: котом Котькой и псом Джоем (1916)
В Могилёве наследник престола разместился с отцом в одной небольшой комнате губернаторского дома — совершенно простой. Но чаще отец и сын ночевали в императорском поезде, где все было обустроено по их вкусу. В соседних вагонах жили трое учителей цесаревича и его дядька-матрос Деревенько.
Маленький принц
Наследник впервые оказался в такой гуще событий — на его глазах принимались важнейшие военные решения, мелькали новые лица, вокруг постоянно что-то происходило. Алексею было страшно интересно. Он каждый день знакомился с самыми разными людьми — боевыми офицерами, городскими мальчишками, иностранными посланниками, — и тут же принимался торопливо расспрашивать их о том, чем они занимаются в обычной жизни и что любопытного видели в последнее время.
Но и за самим Алексеем внимательно наблюдали окружающие. Порой его поведение шокировало — об этом рассказывает протопресвитер Георгий Шавельский, военный священник, сопровождавший императора в Ставке: «Болезнь сильно влияла и на воспитание, и на образование Алексея Николаевича. Как болезненному, ему разрешалось и прощалось многое, что не сошло бы здоровому. Во избежание переутомления мальчика, учение вели очень осторожно, с очевидным ущербом для учебной цели. Следствием первого была часто переходившая границы дозволенного шаловливость; следствием второго — отсталость в науках. Последняя особенно была заметна. Осенью 1916 г. Алексею Николаевичу шел 13-й год, — возраст гимназиста, кадета 3 класса, — а он, например, еще не знал простых дробей… Отсутствие сильного, опытного, соответствующего задаче воспитателя заметно сказывалось. Сидя за столом, мальчик часто бросал в генералов комками хлеба; взяв с блюда на палец сливочного масла, мазал им шею соседа».
А однажды, разыгравшись, Алексей нахлобучил арбуз на голову великому князю Сергею Михайловичу: «Вдруг Наследник поднял руки, в которых оказалась половина арбуза без мякоти, и этот сосуд быстро нахлобучил на голову великого князя. По лицу последнего потекла оставшаяся в арбузе жидкость, а стенки его так плотно пристали к голове, что великий князь с трудом освободился от непрошенной шапки. Как ни крепились присутствующие, многие не удержались от смеха. Государь еле сдерживался. Проказник же быстро исчез из столовой».
Суровые военные с улыбкой наблюдали за шалостями обаятельного мальчишки: «Благодаря необыкновенной простоте и сердечности в обращении Алексей Николаевич привлекал к себе все сердца как своей внешней, так и духовной красотой, — писал генерал-майор Владимир Николаевич Воейков, начальник охраны Николая II. — Его ясный открытый взгляд, во всем проявляемая решительность, приятный звонкий голос — вызывали во всех, его видевших, чувство глубочайшей симпатии»29.
Приключения Котьки
Летом 1916 года цесаревич обзавелся пушистым другом. «Однажды, в разговоре о животных, я рассказал Алексею Николаевичу об имевшейся у меня в имении породе кошек, представлявших из себя помесь куницы с домашней кошкой и напоминавших сиамских, — вспоминал генерал Воейков. — Они были очень красивы: шоколадного цвета, с голубыми глазами и с лапами, не обладавшими неприятным свойством выпускать когти. Наследник попросил привезти ему такую кошку… В следующую поездку, встреченный наследником при возвращении опять в моей комнате, я ему вручил корзинку-домик, внутри которого находился кот. Восторгам не было конца. Сейчас же было написано сестрам письмо с извещением о прибытии кота, что и у них вызвало желание завести себе такого же… Была куплена в деревне и отправлена в Царское Село кошечка, подходившая под все условия. Великие княжны были страшно довольны и назвали ее Зубровкой. Наследник расставался со своим котом только на время прогулок из боязни его потерять; в остальное же время он его постоянно брал с собой вместе с любимой собакой по кличке Джой, породы спаниель, и приходил иногда во время высочайших обедов, держа его на руках, чем приводил в ужас людей, боявшихся кошек».
Цесаревич описывал в дневнике приключения своего питомца: «Котька с удовольствием ест устриц. На дворе легкий мороз (-3°). Дал губернатору 100 р. на табак для солдат к Рождеству Xристову». И через пару дней: «Катался на моторе до вокзала и обратно, захватив с собой Джоя и в первый раз Котьку. Тает и гололедица такая, что все падают наземь»30.
После революции шоколадный Котька и его рыжая сестренка Зубровка остались одни-одинешеньки в огромном Александровском дворце. Хозяева не смогли взять их с собой в ссылку — котов перевозить гораздо труднее, чем собак.
«Цесаревич жалобно просил, чтобы кто-нибудь позаботился о них, — пишет историк Хелен Раппопорт. — Позже, когда во дворец приехала Мария Герингер, старшая фрейлина царицы, которой было поручено присматривать за дворцом после отъезда царской семьи, оголодавшие кошки, как привидения, появились неведомо откуда и набросились на нее, громко мяукая и требуя внимания. Но двери всех сорока комнат дворца были опечатаны, дворцовые кухни закрыты, все было заперто. Только кошки остались в опустевшем Александровском парке, а небольшая горстка людей — все, что осталось от некогда большой семьи, — в это время направлялась за сотни миль отсюда, на восток, в Сибирь…»
Котька с Зубровкой вернулись в имение Воейковых, на деревенские просторы, и устроились там вполне благополучно. В отличие от людей, жизнь кошек после революции совсем не изменилась.
Цесаревич Алексей с родителями (1914)
С учителем французского Пьером Жильяром (1910)
Алексей охраняет покой семьи (Могилёв, 1916)
Алексей у царского поезда (Могилёв, 1916)
Великая княжна Ольга: «Скучно очень без маленького душки Шах-Багова»
Великая княжна Ольга Николаевна на яхте «Штандарт» (1912)
Ах, эти огненные глаза джигита! Разве могла она устоять! Великой княжне было двадцать, ее избраннику — двадцать два. Пылкий эриванец Дмитрий Шах-Багов стал последней любовью Ольги Николаевны, старшей дочери императора.
«От принцесс до крестьянок простых»
На работу в госпиталь старшие сестры Романовы бежали как на праздник. Необыкновенное чувство — приносить пользу людям! Они влетали в палату — и измученные лица офицеров преображались. Раненым становилось легче от одного взгляда на нежные девичьи лица. Сколько заботы и сострадания было в этих ясных глазах, как старались девочки помочь пациентам — душевным разговором, вовремя взбитой подушкой, милыми пустяками вроде собственноручных вышитых платков. На операциях великие княжны держались спокойно, четко исполняли указания врачей.
«Иногда, по вечерам, все собирались к роялю, стоявшему в передней комнате, играли и пели, — вспоминал пациент царского госпиталя, генерал-майор Иван Тимофеевич Беляев. — Княжнам больше всего нравилось: „Это девушки все обожают, от принцесс до крестьянок простых. По ночам об одном лишь мечтают, чтоб сбылися мечтания их“… Оживление молодежи достигало апогея, когда по праздникам появлялись Мария, Анастасия и маленький наследник. Все бежали в сад и начинали играть в крокет». Один из пациентов «сыпал шутками и прибаутками, которые всегда встречали одобрение, делал отчаянные прыжки на одной ноге (другая была в гипсе), размахивал крокетным молоточком и потихоньку учил маленького наследника поджуливать, незаметно подкатывая шары».
В мае 1915 года в лазарет поступил черноусый красавец — Дмитрий Шах-Багов, офицер 13-го лейб-гренадерского Эриванского полка, раненный в своем первом бою. Поручик Константин Попов, служивший вместе с Шах-Баговым, описывал его так: «Он показал себя, как достойный и храбрый офицер, как редкий товарищ и удивительный добряк. Если ко всему этому прибавить его красивую наружность и большое уменье одеться и носить с достоинством форму, то получался тот тип молодого офицера-эриванца, которым по праву гордился наш полк»31.
Дмитрий Шах-Багов в царском госпитале (1915)
В отличие от своих донжуанов-сослуживцев, осыпавших цветастыми комплиментами саму императрицу, Дмитрий сильно смущался в присутствии венценосных медсестер. «Хорошенький, как картинка, и застенчивый, как девочка, он всегда стоял немного в стороне и вспыхивал ярким румянцем всякий раз, когда его глаза встречались с глазами Ольги», — рассказывал генерал Беляев. Великая княжна тоже приметила его среди других пациентов. «Милый», «маленький», «ужасный душка», — называла его про себя.
Это была любовь с первого взгляда. «Ольга Николаевна серьезно привязалась к Шах-Багову, и так это чисто, наивно и безнадежно, — писала в своем дневнике старшая сестра милосердия Валентина Ивановна Чеботарева. — Странная, своеобразная девушка. Ни за что не выдает своего чувства. Оно сказывалось лишь в особой ласковой нотке голоса, с которой давала указания: Держите выше подушку. Вы не устали? Вам не надоело?»32
Со временем Ольга, сама того не замечая, начинает обращаться к Шах-Багову ласково, по-семейному, — «Митя». Простой офицер не может назвать ее иначе, чем «ваше высочество» и «Ольга Николаевна»; но может пригласить ее на вечернюю прогулку в парк — невинную, романтичную.
Рыцарь и принцесса
Робкое начало отношений прервалось уже через месяц. Дмитрий выздоровел и вновь отправился на фронт. 22 июня 1915 года Ольга записала в дневнике: «После ужина говорила по телефону с Шах-Баговым, мы попрощались, поскольку завтра он возвращается в свой полк. Мне так жаль его, моего душку, так ужасно, он такой милый». И уже на следующий день — новая запись: «Скучно очень без маленького душки Шах-Багова»33.
«Когда уехал, бедняжка с часок сидела одна, уткнувшись носом в машинку, и шила упорно, настойчиво, — вспоминала Валентина Чеботарева. — Преусердно искала перочинный ножик, который Шах-Багов точил в вечер отъезда, целое утро искала и была пресчастлива, когда нашла».
«Милая Ольга уже три дня не приходит на перевязки, — отмечал генерал Беляев. — Сегодня она явилась, наконец, но ее щечки потеряли обычный румянец, а глаза покраснели от слез — чудные девичьи годы, милое чистое сердце…»
И вдруг, второго августа, — телеграмма! «Необходима спешная операция, прошу вернуться в госпиталь. Шах-Багов».
Что случилось? Прошло чуть больше месяца!
Оказалось, тотчас по возвращении на фронт Дмитрий ринулся в атаку и теперь вернулся с раздробленной ступней, бледный, на носилках. Ольга устроила его на прежнее место в «Эриванской палате». Офицера немедленно оперировали, загипсовали ногу — в этот раз Митя оказался надолго прикован к постели.
«К Ольге вернулось ее прежнее настроение, ее милые глазки заблистали вновь, щечки покрылись прежним румянцем, — с улыбкой вспоминал генерал Беляев. — В крокет уже не играли, но на другой же день принесли и поставили подле больного огромный зеленый стол, где шарики из слоновой кости катались миниатюрными молоточками сквозь расставленные по столу металлические дужки».
Как только Митя снова смог ходить, он повсюду следовал за своей избранницей. Помогал ей чистить инструменты и готовить бинты. Развлекал ее рассказами о своем детстве в сказочных горах, среди красивых, смелых и честных людей, в окружении буйной природы. Как хотелось Ольге однажды побывать там! Быть может, после войны… Но война никак не заканчивалась.
Подарок к Рождеству
Наконец наступил день, которого Ольга так боялась. Дмитрий выздоровел. 30 декабря 1915 года офицер прошел медицинскую комиссию и вечером позвонил любимой с новостью, разбивающей сердце: «Неожиданно получил предписание из полка ехать на Кавказ дня через два», — записала великая княжна в дневнике.
1916-й начался просто ужасно. Сборы, слезы, прощание в темном промозглом парке. Короткая встреча с мамой Шах-Багова: «Такая милая, очень похожа на своего Маленького!» — отмечает Ольга.
Последние торопливые слова на станции. Губы заиндевели на январском ветру, не слушаются. Митя греет своим дыханием руки любимой. Свисток паровоза. Пора. Офицер Шах-Багов назначен начальником санитарного поезда. Маршрут его через столицу не пролегает.
«Уезжает верный рыцарь, — записала Валентина Чеботарева. — Славный, в сущности, мальчик. Он допускает только обожание Ольги Николаевны, как святыни».
Весь 1916-й прошел для Ольги как в тумане — в постоянном ожидании весточек от любимого: «Хочу видеть Митю», «Скучно без Мити дорогого», «От Мити все ни слуху ни духу». Наконец — долгожданный конверт: «А тут еще пришло письмо от Шах-Багова, — радовалась Валентина Чеботарева. — Ольга Николаевна от восторга поразбросала все вещи, закинула на верхнюю полку подушку. Ей и жарко было, и прыгала: Может ли быть в 20 лет удар? По-моему, мне грозит удар».
Влюбленные виделись еще пару раз. В октябре: «Неожиданно вошел Митя. Рада ужасно его видеть с пробором. Стояли в коридоре и сидели. Штопала носки». А потом — под Рождество: «Около 12 часов Митя пришел. Видели из окна, с мамой. Здоров, черный — радуюсь».
Таким запомнила его Ольга: возмужавший, статный офицер, с добрыми глазами цвета кавказской ночи и преданной улыбкой. В черных усах запутались снежинки. В руках — яркие коробки с бантами и мишурой. «Получила зеленое кольцо, пупс, картины, подушку», — старательно перечисляет великая княжна в дневнике — но все это ерунда, главное — вот он, душка Митя, рядом в светлый праздник! «Постояли у крошечной занесенной ёлки». Пили чай со всем семейством. Ольга светилась от гордости: «Был невероятно мил и как никогда весел, такое золото. Спаси его, Господи». Лучшее Рождество в жизни старшей дочери императора.
27 декабря 1916 года влюбленные расстались навсегда. Великая княжна до последнего дня помнила о своем рыцаре. 9 февраля 1917 года записала в дневнике: «Сегодня Мите 24 года. Сохрани его Боже».
Судьба Дмитрия после революции неизвестна. По некоторым сведениям34, в двадцатых годах он командовал отрядом езидов35 в Эчмиадзине36, который противостоял Красной армии. Больше никаких упоминаний об офицере Шах-Багове в архивах нет. Вероятно, храбрый Митя погиб в бою с большевиками под пронзительно-голубым небом Армении, которое так часто снилось великой княжне Ольге Николаевне.
Ольга вяжет раненым зимние вещи (Царское Село, 1915)
