Анна Маркина Пескарику с любовью из Тьмы Тараканьей

«Там нельзя парковаться»

Мы остановились под липой.

Здесь была тень, похожая на серое привидение.

– Приехали, – объявил папа и выключил зажигание.

– Ну и Тьма Тараканья! – фыркнула мама, выбираясь из машины.

Она громко хлопнула дверью, словно в самом деле увидела тьму тараканов и попыталась прибить их всех разом.

– Можно не портить мне машину? – рассердился папа.

– А можно не портить мне жизнь? – рассердилась мама.

Думаю, она считала вопрос риторическим.

– Ладно бы себе! Но ребенку! – Она вознесла руки к небу, как языческий жрец.

Мама была «женщина со спецэффектами», как любил повторять папа.

– Воспитал террориста! – никак не могла она успокоиться.

Папа, выгружавший чемоданы и коробки, даже стукнулся головой о крышку багажника.

– Это я его так воспитал?! Да он весь в тебя!

Поскольку спектакль про мои террористические наклонности я видел уже много раз, я просто пинал камешек у бордюра.

Тут папа взял меня за локоть, подвел к маме и поставил рядом с ней.

– Полюбуйтесь! – сказал он, хотя вокруг не было ни души. – Копия.

Папа не погрешил против истины: у меня были мамины черные волосы и почти черные глаза. И похожий нос, и рот, и овал лица. От папы я унаследовал близорукость и длинные конечности. Не зря мама была дизайнером по образованию – все красивое досталось мне от нее.

Папа отвернулся и погрузил руки в пасть багажника.

Я, чтобы отвлечься, стал разглядывать местность. Мы стояли у серой обшарпанной двухэтажки. У ее подъездов пузырилась сирень. От детской площадки напротив дома остались только карусель без сидений и горка, у которой скат не дотягивался до земли. Вместо детей играли на ветру борщевик и колючки. От двухэтажки вниз уходила широкая дорога с высокими соснами и частными домами по бокам. Многие дома выглядели заброшенными. От дороги ответвлялся проезд к гаражам. Слева от двора ютился небольшой домик с вывеской «Магазин».

Я хотел спросить, есть ли рядом книжный. Или хотя бы аптека. Но тут из сирени высунулась неотесанная голова. Она была под стать местной детской площадке: на ней тоже не было никакого порядка и все сильно заросло.

– Там нельзя парковаться, – сказала голова и спряталась обратно.

– Почему? – автоматически спросил папа в направлении кустов.

– Занято! – послышалось из листвы.

Мы втроем еще раз осмотрелись. Во дворе не было ни одной машины. Только по дорожкам шатался мелкий мусор и сонно шевелилась сиреневая листва у подъезда.

Папа пожал плечами и залез обратно в машину. Он выехал из-под липы и встал под березу по соседству. Там тоже была тень, но куцая. Папа не любил, когда его желтый «Мини Купер» нагревался, как мышь на сковородке. Почему машину он сравнивал с мышью, я не знаю. Может, мыши и шины шуршали похоже.

И только он хлопнул дверью и пикнул сигнализацией, как голова опять высунулась и неприветливо буркнула:

– Это место Катьки.

– Какой еще Катьки? – раздраженно крикнул папа.

– Рыжовой, – ответили из кустов.

Мы с мамой всё это время стояли под липой на теневом привидении и сторожили вещи. Но когда голова спряталась во второй раз, подошли ближе к подъезду. Там в густых ветвях сирени на потрепанной лавочке грелся хозяин головы. Тоже потрепанный и с запашком.

Папа задумался. Но в конце концов опять запрыгнул в машину и завел двигатель.

Мы тем временем присмотрелись. Оказалось, запах шел не только от человека, но и от трехлитровой банки, которая тоже грелась на лавочке.

– Что это? – спросил я.

– Яблочный сидр, – отрекомендовал человек содержимое банки.

Мама с видом посетителя Кунсткамеры осмотрела внутренность банки, а потом понюхала горлышко и сморщилась.

– Какой же это сидр?! – возмутилась она. – Это у вас яблочные дольки в спирту плавают.

– Это сидр по-санаторски, – гордо ответил неотесанный.

– Почему – по-санаторски? – Я тоже понюхал банку и скривился.

– Потому, что даже мертвого поднимет, – засмеялся производитель поддельного сидра, и его спутанная борода и колтунные волосы заходили ходуном вокруг лица. – Шучу. Мы с вами сейчас где?

– Где? – сразу сдался я.

– В какой-то Тьме Тараканьей, – продолжила гнуть свою линию мама.

– В поселке при санатории. Поэтому и сидр – по-санаторски.

– А где тут санаторий? – поинтересовалась мама.

– Закрылся, – вздохнул наш новый знакомый.

Тут под сирень стремительно вшагнул папа.

– Так нормально? – Он показал на «Мини Купер», пристроенный у тоненького деревца.

Тень уже не накрывала машину, а шла тонкой тесемкой поперек кузова.

– Это место Норы Фомишны и Лизаветы, – отрицательно покачалась бородатая голова.

– Да вы издеваетесь! – воскликнул папа.

Он схватил два чемодана и потащил их в подъезд. Мы с мамой тоже взяли вещи. Мама – какую-то коробку, размером с котенка, а я покатил ее лиловый чемодан – с косметикой и платьями.

Когда мы проходили мимо неотесанного, мама задержалась у лавочки.

– А вы почему без головного убора? Вас так солнечный удар хватит.

– Не хватит. – Смотритель парковки мотнул бородой, словно поставил точку в разговоре.

Тогда мама порылась в лиловом чемодане и извлекла из него соломенную шляпу с большим розовым бантом в форме цветка.

– Вот. – Мама хотела надеть шляпу сразу на всклокоченную голову, но голова посмотрела на нее недоверчиво. Тогда мама нацепила шляпу на банку с сидром. – Вы бант отрежьте. И носите! – посоветовала мама. – А мне скоро еще привезут, – добавила она, как будто голова беспокоилась не о сидре, а о маминых нарядах.

Потом мама со своей коробочкой процокала каблуками на второй этаж. А я простучал за ней колесиками чемодана.

Дверь в нашу новую жизнь папа уже открыл.

Мы заглянули внутрь.

– Ой! – пискнула мама.

Квартира выглядела так, будто в ней последние пятнадцать лет жили только мыши и пыль. Пыль гнездилась в настенных и напольных коврах, на крохотной кухне, в которой мы втроем едва могли поместиться, на креслах и кроватях с широкими мягкими спинками. А каждому креслу по виду лет было больше, чем нам троим вместе взятым.

– Как вы думаете, – спросил я, – если сложить возраст всех этих предметов, наберется на тысячелетие?

– Тут не тысячелетие, – мама поскребла ноготком допотопный холодильник, чтобы проверить, сколько на нем грязи, – тут еще даже Рюрик не ночевал.

– А плиту шумеры изготовили, – пошутил папа.

Я хотел тоже пошутить про потертый диван в золотых вензелях, но не смог вспомнить, кто был раньше шумеров, кроме динозавров. Поэтому просто проверил, работают ли краны на кухне и в ванной, – воды в них не было.

– Мы умрем от жажды, – сказал я, плюхнувшись на диван в вензелях.

– Нас ночью загрызут мыши, – добавила мама, падая рядом.

– Ничего, – папа попытался подбавить бодрости, устраиваясь на оставшемся диванном краешке, – воду починим, ковры выбьем, мышеловки расставим – и заживем!

Зажужжал дверной звонок, по звуку похожий на полет осы.

– А вот и первые гости! – обрадовался папа.

На пороге стояла широкая пыльная бабулька, напоминавшая одновременно всю нашу новую старую мебель вместе взятую.

– Это ваша, что ли, желтая колымага? – прогундосила она, не здороваясь.

– Ничего не колымага, – обиделся папа.

– Это место моей дочери. У нас тут на чужие места роток не разевают!

Я подумал, что бабульку, возможно, тоже еще шумеры изготовили. Такая она была пыльная, с налетом времени.

– Мы не знали, – стал оправдываться папа.

– Понаедут на своих колымагах… – угрожающе пробубнила она.

– Да я сейчас переставлю. – Папа уже засовывал ногу в ботинок. – Главное, чтоб всем было удобно. Мы порядок нарушать не будем. Будем жить по-добрососедски. Вас как зовут?

– Нора Фомишна, – сказала бабулька с видом криминального авторитета, который, если что, может и голову коня в кровать подбросить. – А дочку мою – Лизавета. Она в городе работает, вечером вернется. На машине!

– Сейчас все сделаем, – еще раз успокоил посетительницу папа. – А возле березы место Катьки Рыжовой, правильно?

– Матушка, упаси! Какой Катьки?

– Рыжовой.

– Так она ж померла давно, – охнула пыльная бабулька.

– А нам человек с сидром сказал, что это ее место, – встряла мама.

– Антоныч, что ли? Да у него от сидра все мозги проспиртовались! Запутывает только, – прогундосила Нора Фомишна.

– Вот мерзавец! – воскликнул папа и пошел переставлять машину.

Мы стали смотреть в немытое окно, как папа на «Мини Купере» переехал снова под липу.

Он вернулся довольный и залез под раковину налаживать воду. Там он сопел и гремел инструментами несколько часов, так что мы с мамой уже успели смириться с мыслью, что умрем от жажды. А даже если и нет, то нас ночью загрызут мыши.

И тут опять зажужжал звонок.

– Снова гости… – объявил папа, на этот раз уже без радости.

На пороге стоял человек-гора.

Он поднял шерстистую бровь с проседью, похожую на заснеженную связку валежника, и спросил:

– Это ваш, что ли, драндулет на моем месте?

Тут папа не выдержал, и из него испарилось все добрососедство:

– Вы все что, сговорились? Издеваетесь, да? Думаете, раз мы не местные, так можно с нами вот так?! Мхи подколодные!

– Мы мхи подколодные? – Наш гость поднял свой валежник еще выше и сжал кулаки.

Папа был человеком, который никогда не отступает.

– Вы, – почти беззвучно подтвердил он.

Тогда Гора, хорошенько прицелившись, двинул кулаком папе в подбородок. Папа аж отлетел немного и медленно съехал по стене спиной, как подстреленный грабитель банка.

Я все это время околачивался в коридоре, а мама только появилась из комнаты.

– Ой, – растерялась она, глядя то на человека-гору, то на потерпевшего поражение в битве за парковку папу.

Папа попытался подвигать челюстью, а затем встать, но не сумел.

– Воды! – протянул он, словно смертельно раненный.

– Папа, – сказал я сочувственно, присев на корточки рядом, – у нас нет воды!

– Надо приложить что-то холодное, – произнесла мама.

– Льда-а-а! – протянул папа.

– Холодильник только включили, лед еще не наморозился!

– Мяса! – из последних сил взвыл папа.

– И еды у нас нет! – вздохнул я.

– Вы не знаете, как включить воду? – обратилась мама к Горе, который наблюдал из-за порога и сжимал-разжимал пальцы смертоносного кулака.

Гора расплылся в улыбке.

– Как не знать, – ответил он маме, направляясь на кухню.

– Не трожьте! Я сам починю! – заорал папа, как будто его ударили второй раз.

Гора пропустил папу мимо ушей, залез под раковину и забурчал оттуда:

– Понаедут на своих драндулетах, даже воду открыть не могут…

Уже через минуту он выполз на свет и повернул вентиль. Кран икнул, и из него наконец побежала вода.

– Ой, спасибо! – обрадовалась мама. – А вас как зовут?

– Ну, – опять заулыбался человек-гора, у которого от маминой красоты даже снежная седина на валежниках начала подтаивать, – Пётр Михалыч я. Председатель местного жилищного товарищества и гаражного кооператива.

– А мы Пакетовы, – сказала мама. – Я Анна. Это Фима, – показала она на меня (я в это время наливал папе холодной воды в облупленную кастрюлю с пыльной полки). – А это мой муж, Иван, – махнула она в сторону подбитого папы.

– Очень приятно, – сказал Пётр Михалыч.

– А нам нет! – простонал папа.

Но Пётр Михалыч продолжал не обращать на папу внимания. Он пожал мамину руку.

– Вы, если что, обращайтесь. Только на моем месте парковаться нельзя, – добавил он с угрозой, глянув на папино полулежачее тело.

– Где же мне парковаться? – взревел папа.

– Да где хотите. У нас на весь дом – всего-то две машины. У Лизаветы и у меня. Вон хоть у березы паркуйтесь. Хорошее место. Раньше Катька Рыжова там машину ставила. Но… – он растерянно почесал затылок, – у Рыжовых больше нет машины.

Первооткрыватели

В новой квартире было две комнаты. Большую гостиную сразу захватила мама. Она повсюду разложила свои разноцветные платья: на креслах, на диване и даже на полу. И всем стало понятно, что теперь это мамина комната и туда лучше без спроса не соваться.

Тогда я тоже решил застолбить территорию, как американский первооткрыватель. Я как-то смотрел фильм, где этим самым первооткрывателям давали землю и мула, если те выигрывали гонку. Надо было только первым доскакать на лошади до хорошего земельного участка и воткнуть там свой флаг. И я, по примеру мамы, разложил свою одежду во второй комнате. Все уместилось на кровати. У меня с собой было только три футболки, одни штаны и куртка. Я порылся в рюкзаке и извлек из него еще пять зажигалок, походную флягу с водой, зарядку от телефона (сам телефон у меня отобрали), молоток, гвозди, отвертку, набор шестигранников, спички, складной нож, консервную открывашку, два фонарика, две шоколадки, чипсы, запасные очки в футляре, блокнот и три ручки, банку витамина А для улучшения зрения, щетку и зубную пасту, хлоргексидин, вату, бинт и пластырь.

Из этого набора я выбрал футболку с надписью «Осторожно, злая собака!» и двумя гвоздями прибил ее вместо флага на дверь, пока папа ходил в магазин за продуктами. Мама, конечно, услышала, но у нее к вечеру не было сил ругаться.

Она так и сказала:

– Фима, у меня нет сил ругаться. Но ты варвар!

Когда папа вернулся из магазина, было очевидно, что он остался без жилплощади. Он болтался по квартире с куском замороженного мяса у подбородка (чтобы не образовался синяк) и не знал, куда деться. Потому что дома у него была своя комната с компьютером, кожаным диваном, проводным телефоном, шеренгой книжных шкафов и звукоизоляцией. Мама часто в последнее время кричала, что папа испортил ей жизнь. Поэтому он спал на кожаном диване, так что ему не было слышно ни криков, ни мамы, ни меня, ничего, кроме сообщений и звонков по работе. А звонков и сообщений у папы было хоть отбавляй – он был журналистом. До того, как он уволился и нам пришлось срочно уехать и сдать свою квартиру с четырьмя комнатами, просторной кухней и большим городом за высокими окнами.

А наша новая квартира досталась папе от его сестры, которая много лет назад переехала в Китай. Она вышла замуж за «предприимчивого китайца», как его все называли у нас в семье, потому что путались в его имени (то ли Фу, то ли Му, то ли Чан). Муж тети, торговавший китайскими подделками дорогой одежды, не вызывал у нас интереса. Папа говорил, что в нашей семье столько интересного, что то ли Фу, то ли Му, то ли Чана с его подделками уже некуда складывать.

В общем, папа побродил по тетиной квартире и стал жарить мясо с картошкой. На кухне не было ни стола, ни стульев. Поэтому мы взяли по тарелке и молча, сидя на диване в вензелях, обложенные мамиными платьями, все съели.

Отдав папе пустую тарелку, мама зевнула.

– Я – спать.

– А мне куда? – нерешительно спросил папа.

Мама поглядела на папу так, словно он был тоже первооткрывателем и захотел отобрать у нее не только землю, но и мула. Могло показаться, что сейчас она достанет из-под дивана ружье.

Папа предпочел поскорее отступить, захватив с собой грязные тарелки. Потому что в руках мамы даже посуда становилась опасным оружием, которое она умела метать, как олимпиец. А папа не хотел оставлять ей боевые припасы. Он был научен горьким опытом.

Папа возился у раковины не меньше часа. Я за это время нашел в шкафу книжку про космос и растянулся с ней на кровати. Но я никак не мог сосредоточиться, пока папа был не пристроен. Я не знал, что нужно сделать, чтобы ему помочь. Не вдвоем же нам мыть три тарелки! И поэтому я разглядывал красивую люстру на потолке. Люстра была круглая, с характером, похожая на щит древнегреческого воина.

Тут папа зашел в комнату. У него в руках было постельное белье и одеяла.

Он сказал:

– Я принес постельное белье и одеяла.

Я вздохнул и стал помогать папе заправлять постель и засовывать одеяла в пододеяльники.

– Мы можем спать валетом, – вздохнул я еще раз, – так спали первооткрыватели и китайцы в походах.

– Китайцы спали на земле. – Папа распрямил уголки наволочек. – Ты кем хочешь быть, первооткрывателем или китайцем?

– Первооткрывателем, конечно! – ответил я.

– Тогда я буду китайцем, – постановил папа.

Он разложил на полу у кровати второе одеяло и лег на него.

– Красивая у нас люстра! – добавил он. – Как гоплбн!

– Что такое «гоплон»?

Папа пояснил:

– Это такой круглый щит древнегреческого воина.

– Вот и я так думаю! – согласился я.

Мы немного полежали молча.

И я спросил:

– Пап, вы разведетесь?

Папа аж подскочил на своей лежанке, и его серьезное лицо оказалось на уровне моего. Оно было уже отекшее и немного желтое. С таким лицом он действительно стал похож на китайца.

– Ни за что! – твердо сказал папа, посмотрев мне в глаза.

– По-моему, мама хочет развестись… – поделился я своими сомнениями.

– Она просто еще не знает, чего хочет. Спи, – ответил папа и выключил свет.

Мы еще немного полежали в тишине.

– Па-а-ап, – сказал я опять, – у тебя лицо становится похоже на большую картошку.

– Правда?

– Ага.

– Прискорбно, – вздохнул папа и пощупал место удара.

– Хочешь, я принесу тебе кусок мяса из холодильника? – предложил я.

– Принеси, – величественно, как древнекитайский император, который разговаривал с придворным лекарем, согласился папа.

Когда я вернулся с говяжьим огузком, папа уже спал. Я положил мясо ему на подбородок, залез обратно в кровать и тоже заснул.

Подсечно-огневое земледелие

Утром папа приготовил яичницу, и мы ее молча съели на диване в вензелях. Потом мама стала развешивать в гостиной черные шторы – у нее от яркого света болела голова. А папа уткнулся в ноутбук и объявил, что ищет работу.

– Замечательно! – воскликнула мама. – Кем будешь устраиваться?

– Найду что-нибудь, – буркнул папа.

– А там тело с пулей в голове, случайно, не ищут? – скептически поинтересовалась мама. – Тебе бы подошло.

Папа сосредоточенно клацал мышкой.

– Не забудь добавить в резюме, что у тебя есть жена и сын. Это еще два трупа в случае чего.

– Знаешь что! – начал угрожать папа (и у него даже заплывший уголок рта задергался). – Вот пойду дворником работать… Чтоб тебе спокойно было!

– То, что твое призвание – копаться в мусоре, это мы и так знаем, – парировала мама. – Еще можешь сидр варить. Здесь вон целое подпольное производство. Как раз сойдешь за своего, – добавила она, намекая на папин опухший вид и картофельное лицо.

Они мне ужасно надоели со своими ссорами. Поэтому я собрал рюкзак и объявил, что иду гулять.

– Телефон отдайте, – потребовал я.

– Ага, – согласилась мама.

Я не смог разобрать, была ли это ирония или я все-таки получу телефон. Я обулся и на всякий случай подождал две минуты. Оказалось, это была ирония.

– А если я потеряюсь? – спросил я.

– Ориентируйся по звездам! – крикнула мама из своей комнаты, стоя на подоконнике и пытаясь попасть петельками шторы в крючки на карнизе.

– А ничего, что сейчас день?! – вышел я из себя.

– Ориентируйся по мху! – крикнул папа из нашей комнаты, стуча по клавишам клавиатуры.

Я на них окончательно обиделся и уже собрался насмерть потеряться в ближайшем лесу. Но тут папа материализовался в прихожей и придержал меня за капюшон.

– На! – И он протянул мне кнопочное устройство из прошлого тысячелетия, с маленьким черно-белым экраном.

Этот телефон по дизайну напоминал папин шариковый дезодорант, которым папа все равно не пользовался. Только неизменно возил его с собой и ставил на полочку в ванной. Я предполагал, что, возможно, папа пел в него в душе, как в микрофон.

– Ты серьезно? – возмутился я, нажимая на кнопки меню.

Конечно, там не было ни нормальных игр, ни Интернета.

А в записной книжке – всего два контакта: «Мама» и «Папа».

– Не забредай далеко, – посоветовал папа.

– Уйду и потеряюсь насмерть! – Я до того разозлился, что хлопнул дверью и решил никогда не возвращаться.

На улице было пусто и тепло. Но с бывшей детской площадки слышалось какое-то притупленное лязганье. Я присмотрелся и заметил два светлых хвостика, которые плескались в воздухе над зарослями, как два пескарика.

Я подошел поближе и увидел в высокой траве девчонку с лопатой.

– Эй, – обратился я к ней, – ты чего тут?