Анна Флин Право любить

— Я подошёл неудачно тихо. — Хью виновато разводит руками, хотя его глаза смеются. — Могу отойти и вернуться с бо́льшим шумом. Например, задеть стул или громко осведомиться, не делаете ли вы ставок на лорда Ривенхолла.

Луиза едва слышно ахает.

— Если вы произнесёте это ещё громче, нам уже нечего будет возвращать, — замечает Маргарет из-за веера.

Хью поворачивается к ней и делает короткий поклон.

— Мисс Коул, я скорее пожертвую собственным.

— Боюсь, оно не покроет нашего общего убытка, — говорит Элеонора. Она вскидывает подбородок и наконец позволяет себе улыбнуться. — Но можете попытаться. Что именно вы слышали?

Хью выдерживает паузу, будто старательно припоминает.

— Ровным счётом ничего. — Он всё-таки бросает короткий взгляд на закрытую книжицу, затем на карандаш, торчащий из складок Луизиной юбки, и тут же отводит глаза, избавляя её от необходимости прятать улики за спиной. — Я не слышал о ставках, не видел записей и совершенно не представляю, чьей судьбой вы распоряжаетесь с таким усердием.

— Очень деликатно с вашей стороны, — произносит Элеонора. Тон у неё одобрительный, но прищур выдаёт подозрение. — И совершенно неправдоподобно.

— У меня три сестры. — Хью кладёт ладонь на сердце. — Я рано понял, что некоторые женские тайны безопаснее не замечать, а если заметил — разумнее забыть прежде, чем от тебя потребуют свидетельство.

Элеонора прикусывает внутреннюю сторону губы, но улыбка всё равно прорывается. Хью видит это и слегка приподнимает бровь, довольный маленькой победой.

— И всё же, — продолжает он, понижая голос, — если речь идёт о той паре, на которую сейчас смотрит весь зал, я не стал бы ставить на сегодняшний вечер.

Луиза забывает об испуге и подаётся вперёд.

— Почему?

— Луиза, — негромко предостерегает Маргарет, опуская веер. — Но раз уж он всё понял…

— Я ничего не понял, — с готовностью напоминает Хью.

— Вот видите, — Элеонора бросает на Маргарет торжествующий взгляд и касается пальцем края Луизиной книжки. — Мистер Фэрчайлд согласен со мной.

— Я ещё не назвал причину.

— Она имеет значение только в том случае, если противоречит моей, — отвечает Элеонора и чуть поворачивает голову.

В её взгляде появляется открытый вызов, смягчённый улыбкой.

— Разумеется. — Хью склоняет голову, признавая её безусловную правоту. — Но мне кажется, джентльмену следует хотя бы поужинать, прежде чем расставаться со свободой. Иначе Олдервик войдёт в историю как дом, где мужчин морят голодом и женят прямо у дверей.

Луиза прыскает и поспешно прижимает пальцы к губам. Маргарет закрывает веер и лёгким ударом касается руки Элеоноры.

— Прекрасно. Тогда сегодня никто не победит.

— Напротив, — говорит Хью. Шутка ещё звучит в его голосе, но взгляд уже возвращается к Элеоноре. — Я надеялся, что победителем стану я.

Он становится перед ней чуть прямее. Шутливость остаётся в его глазах, но плечи расправляются, а улыбка делается мягче. Теперь он обращается только к ней, и Элеонора слишком хорошо чувствует это внезапное сужение мира. По обе стороны от неё стоят подруги, вокруг шумит зал, Лавиния принимает внимание главного жениха сезона, однако всё это на миг отступает.

— Мисс Вейл, вы окажете мне честь, согласившись на первый танец

Она знала, что он собирается её пригласить. По крайней мере, уверяет себя в этом теперь. И всё же сердце делает быстрый, совершенно девичий скачок. Румянец на щеках становится теплее, и Элеонора сердится на себя за то, что тело выдаёт её прежде, чем она успевает выбрать ответ.

Она не торопится. Пауза — тоже часть кокетства, а кокетство возвращает ей уверенность. Элеонора позволяет взгляду задержаться на лице Хью, наматывает непокорную прядь на кончик пальца и чуть склоняет голову — достаточно, чтобы согласие стало очевидным прежде, чем прозвучит.

— Возможно. Если вы поклянётесь забыть всё услышанное.

— Не могу поклясться забыть то, чего не слышал, — отвечает Хью.

Он сохраняет серьёзное выражение, но складка у его рта углубляется.

— В таком случае вы удивительно подходящий союзник.

— Это означает «да»?

— Это означает, что вам придётся дождаться музыки, мистер Фэрчайлд. Как и всем прочим просителям.

— Всем прочим? — Он приподнимает брови. — Мне следовало прийти раньше.

Хью улыбается уже открыто, и Элеонора отворачивается к Луизе, будто именно та представляет сейчас необычайный интерес. Однако уголки её губ поднимаются, а ямочка на левой щеке становится глубже.

— Тогда, пока мы ждём, позволите попросить ещё об одной милости? Завтра герцогиня собирает прогулку к озеру. Я надеялся, что вы присоединитесь.

Элеонора снова смотрит на него.

— Вы всегда предъявляете две просьбы подряд? — спрашивает она. Её голос звучит ровно, но пальцы перестают играть с прядью и крепче сжимают сложенный веер.

— Только когда первая принята благосклонно.

Элеонора чувствует, как улыбка выдаёт её снова, и на этот раз не пытается её скрыть.

— Если со мной пойдут мисс Керси и мисс Коул, я согласна.

— Мы? — спрашивает Маргарет. Она медленно поворачивает голову к Элеоноре. Вопрос звучит невинно, но одна тёмная бровь поднимается, а в серых глазах появляется лукавство.

Луиза, напротив, кивает так поспешно, что светлые кудри подпрыгивают у висков.

— Конечно, пойдём.

Хью не отрывает глаз от Элеоноры.

— Я буду благодарен любому числу свидетелей, если мисс Вейл согласится прийти, — говорит он, и в его тоне нет ни тени учтивой пустоты.

Он действительно хочет, чтобы она пришла. Элеонора слышит это; по её лицу на миг пробегает растерянная радость, которую она тут же прячет за лёгким наклоном головы.

— Похвальная предусмотрительность, мистер Фэрчайлд, — говорит тётя Беатрис, приблизившаяся незаметно для всех, кроме Элеоноры.

Она останавливается рядом с девушками, опираясь двумя пальцами на эфес закрытого веера, и окидывает Хью одобрительным, хотя и слишком проницательным взглядом.

— Молодой человек, который сам приглашает свидетелей, либо исключительно порядочен, либо совершенно безнадёжен.

— Я предпочёл бы считать себя порядочным, — отвечает Хью.

— Все безнадёжные мужчины предпочитают именно это.

Хью запрокидывает голову и смеётся — легко, открыто, ничуть не заботясь о том, что несколько человек поблизости оборачиваются на звук.

Луиза тоже смеётся, уже не скрываясь за ладонью. Маргарет подносит веер к губам, но глаза её улыбаются. Элеонора смотрит на Хью; лицо её оживлено, ореховые глаза теплеют, и в эту минуту она не замечает больше никого в зале.

На другом конце галереи Винсент слышит смех и поворачивает голову. Этот смех он узнаёт.

С Хью Фэрчайлдом они знакомы с Итона — достаточно давно, чтобы Винсент помнил его тощим мальчишкой с разбитыми костяшками пальцев, и достаточно хорошо, чтобы знать: Фэрчайлд смеётся тише. Так он смеётся лишь тогда, когда ему действительно весело.

Винсент прослеживает направление его взгляда и видит рядом с ним трёх молодых женщин. Первую, миниатюрную блондинку, он не помнит вовсе. Она хорошенькая, но слишком сутулая: кудри дрожат при каждом движении, голубые глаза распахнуты, а прижатая к груди книжица придаёт ей вид ребёнка, застигнутого у запертого шкафа со сладостями.

Должно быть, одна из многочисленных мисс Керси; Винсент знает их отца и никогда не уверен, сколько у того дочерей.

Вторая выше, темноволоса и держится с большей сдержанностью. Её лицо не отличается правильностью, зато взгляд серых глаз прям и разумен. Она прикрывает улыбку веером не из робости, а потому, что не желает делиться ею со всем залом. Мисс Коул, вспоминает Винсент. Дочь судьи, с приличным состоянием и привычкой слушать внимательнее, чем от неё ожидают.

На третью он смотрит последней.

Она стоит ближе всех к Фэрчайлду и не замечает, что за ней наблюдают. Невысокая, тонкая, но не хрупкая. Каштановые волосы кажутся тёмными в глубине причёски и отливают медью там, где их касается свет. Одна прядь выбилась у виска и легла вдоль щеки; девушка рассеянно сдувает её, не отрывая взгляда от Хью. Лицо у неё миловидное, тёплое, с мягким ртом, смеющимися ореховыми глазами и едва заметной россыпью веснушек на носу.

Не красавица, способная остановить разговоры при своём появлении, но, безусловно, хорошенькая — особенно сейчас, когда ей весело.

Платье портит впечатление. Бледно-зелёный муслин вышел из моды не настолько, чтобы казаться нелепым, но достаточно, чтобы опытный глаз заметил прошлогодний крой. Белая лента на лифе новая; сама ткань — нет. Рукава переделаны, отделка заменена, перчатки тщательно вычищены.

Всё опрятно, искусно и слишком старательно.

Так одевают дочерей из хороших семей, когда хорошее имя остаётся единственной частью наследства, которую ещё нельзя продать.

Кажется, он уже видел её в прошлом сезоне. В Олмаке или у леди Хаттон — каштановые волосы, зелёное платье.

Имя ускользает.

Странно, что она не вышла замуж: девушки с таким лицом, приятными манерами и нужной долей оживления обычно находят мужа прежде, чем платье успевает устареть.

Впрочем, объяснение, вероятно, то же, что и у платья: девушка бедна.

Она продолжает смотреть на Хью. Фэрчайлд что-то тихо говорит ей; она вскидывает на него глаза, пытается сохранить серьёзность и вновь улыбается.

Винсент отмечает это без особого интереса.

Фэрчайлду всегда нравятся хорошенькие девушки с живыми лицами, а хорошеньким девушкам почти неизменно нравится Фэрчайлд.

— Вы знакомы с мисс Вейл? — спрашивает Лавиния.

Вот, значит, имя.

— Не думаю, — отвечает Винсент.

Он равнодушно отводит взгляд от девушки в старом зелёном платье и снова поворачивается к Лавинии.

Через мгновение мисс Вейл исчезает из его мыслей.

глава 2

Первый аккорд обрывает разговоры прежде, чем вдовствующая герцогиня успевает ударить тростью о паркет.

Гонория устраивается в кресле и кладёт обе ладони на серебряную рукоять трости. Веер леди Вейл замирает у груди. Тётя Беатрис, напротив, поднимает его к лицу, скрывая понимающую улыбку: первый танец вечера сообщает наблюдательной женщине больше, чем иной разговор продолжительностью в час.

Музыканты начинают новую французскую кадриль, которая только в этом сезоне входит в моду и потому требует от половины гостей сосредоточенности, а от второй половины — убедительного притворства.

Четыре пары занимают места в каждом каре. Юбки расправляются шелестящими кругами, кавалеры одёргивают фраки и поправляют белые перчатки. Девушки обмениваются последними торопливыми взглядами.

Хью поворачивается к Элеоноре.

Его лицо светлеет так искренне, будто музыка начинает играть по его личной просьбе. Он не хватает её за руку и не делает вид, что согласие уже получено. Лишь протягивает ладонь, чуть склонив голову, и ждёт. В его карих глазах остаётся знакомое веселье, но за ним появляется лёгкая настороженность: Элеонора всё ещё может передумать, и он готов принять это без обиды.

— Боюсь, теперь вам придётся исполнить своё обещание.

Элеонора выдерживает короткую паузу. Сначала смотрит на его раскрытую ладонь, затем медленно поднимает глаза к лицу. Уголок её рта приподнимается.

Она кладёт кончики пальцев на руку Хью — легко, почти неощутимо, словно оказывает ему милость, хотя внутри уже разливается тёплое предвкушение.

— Я ничего не обещала.

Хью опускает взгляд на её пальцы, проверяя, не исчезнут ли они после этих слов, и снова смотрит ей в лицо.

— Значит, всё гораздо серьёзнее, чем я думал.

Складка между его бровями появляется с такой преувеличенной тревогой, что Элеонора едва удерживает улыбку.

Он ведёт её к свободному каре. Хью не сжимает её пальцы крепче необходимого и не тянет за собой. Когда между ними и танцующими проходит пожилая дама, он замедляет шаг одновременно с Элеонорой, не вынуждая её поспешно подбирать юбку. Затем чуть отступает, освобождая ей дорогу, и позволяет самой выбрать место.

Он идёт не впереди, а рядом, соразмеряя шаг с её шагом. Это маленькое проявление внимания нравится Элеоноре едва ли не больше самого приглашения. В нём нет ничего, что можно было бы превратить в красивую историю для подруг, но именно такие мелочи она замечает особенно остро. Мужчина, способный уступить женщине полшага, не изображая при этом великодушного героя, встречается реже, чем мужчина с хорошим состоянием.

Напротив них становятся ещё три пары.

Луизу приглашает молодой капитан Фредерик Морли, недавно вернувшийся с континента и до сих пор носящий мундир при всяком удобном случае. Красный суконный воротник выгодно оттеняет его загорелое лицо, а серебряный шрам у подбородка заставляет Луизу смотреть на него чаще, чем требуют приличия. Капитан склоняется к ней и что-то говорит. Луиза немедленно краснеет до корней светлых волос. Пальцы её начинают торопливо разглаживать и без того безупречную складку юбки.

Капитан отступает, сохраняя серьёзное выражение, но его усы едва заметно шевелятся от сдерживаемой улыбки.

Маргарет оказывается в соседнем каре с мистером Блейком, вторым сыном виконта. Это высокий, худощавый и чрезвычайно серьёзный молодой человек с прямыми светлыми волосами, которые он безуспешно пытается пригладить всякий раз, когда волнуется. Сейчас он кланяется Маргарет так низко, будто собирается попросить прощения за сам факт танца.

Маргарет отвечает реверансом. Лицо её остаётся невозмутимым, но серые глаза встречаются со взглядом Элеоноры, затем опускаются на голову мистера Блейка. Одна тёмная бровь поднимается.

Элеоноре приходится прикусить губу.

Луиза тем временем поворачивается к ней. Голубые глаза становятся огромными. Она беззвучно произносит: «Капитан», — и едва заметно указывает взглядом на красный мундир, словно Элеонора могла его не заметить.

Элеонора одобрительно кивает, округляя губы в немом: «Вижу».

Луиза прижимает ладонь к животу, показывая, что близка к обмороку.

Хью следит за из молчаливым разговором, но не спрашивает, что происходит. Только переводит взгляд на капитана Морли и понимающе кивает самому себе.

Первая фигура требует внимания Луизы прежде, чем она успевает сообщить подруге остальные подробности своего потрясения.

В другом конце галереи Винсент занимает место напротив Лавинии.

Герцогиня устраивает их так искусно, что никто не может обвинить её в намерении. Она всего лишь задерживает возле себя одного кавалера вопросом о здоровье его матери, другого отправляет помочь пожилой леди, а третьего останавливает одним движением трости. В результате Лавиния совершенно случайно оказывается рядом с внуком хозяйки дома, и другой партнёр будто бы не успевает появиться.

Винсент понимает замысел бабушки. Его взгляд скользит по трости, преградившей дорогу несчастному мистеру Роули, затем возвращается к Гонории. Герцогиня смотрит на него с безмятежностью человека, не совершившего ничего предосудительного.

На лице Винсента не отражается ни раздражения, ни удивления. Только левая бровь приподнимается на едва заметную долю дюйма.

Гонория отвечает ему коротким кивком.

Винсент уступает.

Он поворачивается к Лавинии и предлагает ей руку. Движения его точны и неторопливы. Он не улыбается широко, не склоняется ближе необходимого и всё же каким-то образом превращает простое приглашение в знак особого внимания.

Лавиния принимает его ладонь с той безмятежной улыбкой, которая не выражает ни торжества, ни удивления. Ни одна ресница не дрожит. Лишь пальцы на мгновение задерживаются над его рукой, а затем опускаются на неё с изящной уверенностью женщины, заранее знающей, что место рядом с ним останется свободным именно для неё.

Винсент ведёт Лавинию к центру каре. Серебристая юбка скользит за ней, почти не касаясь паркета. Они встают друг напротив друга и одновременно поворачивают головы к музыкантам.

Зал получает именно ту пару, которую ожидает.

Хью поправляет манжету, бросает короткий взгляд на соседние пары и чуть наклоняется к Элеоноре, стараясь не повысить голоса.

— Вы уже танцевали кадриль?

— Один раз.

Элеонора отвечает с таким спокойствием, будто одного раза более чем достаточно для полного овладения танцем. Однако её пальцы сильнее сжимают сложенный веер, который она собирается передать подбежавшему лакею.

Хью замечает это, но не указывает на её волнение.

— Тогда нам обоим придётся быть внимательными.

Элеонора отдаёт веер и поворачивается к Хью всем корпусом. Непокорная прядь падает ей на щёку. Она сдувает её и прищуривается.

— Вы тоже танцевали её только однажды?

— Нет.

Хью выдерживает короткую паузу. В его глазах появляется весёлый блеск.

— Но теперь я должен следить ещё и за вами.

Элеонора медленно поднимает брови. Румянец, вызванный предстоящим танцем, становится чуть ярче.

— Чтобы я не ошиблась?

Вопрос звучит мягко, почти сладко, но подбородок уже приподнимается. Хью видит предупреждение и немедленно капитулирует.

— Чтобы не пропустить момент, когда ошибусь я.

Он прикладывает ладонь к груди и произносит это с таким серьёзным видом, словно доверяет ей важнейшую семейную тайну. В его позе нет ложной скромности, а во взгляде — мужского снисхождения. Хью действительно допускает возможность ошибки и не считает, что земля разверзнется под его ногами, если девушка заметит её первой.

Напряжение покидает плечи Элеоноры. Уголки её губ дрогнули, однако она делает вид, что размышляет над его положением.

— В таком случае смотрите на пару справа, — советует она. — Они начинают прежде нас.

Хью послушно поворачивает голову. Пара справа уже готовится к поклону.

— Вы разрушаете мою возможность выглядеть уверенным.

— Я спасаю ваши башмаки.

Он опускает взгляд на собственные туфли.

— Они вам благодарны.

— Передайте им, что я принимаю благодарность исключительно в денежном выражении.

Хью тихо смеётся, но тут же выпрямляется: первые пары сходятся в центре каре.

Элеонора следит за ними. Улыбка исчезает с её губ, уступая место сосредоточенности. Она отсчитывает доли не числами, а движением мелодии: подъём смычков, короткая пауза, лёгкий перелив флейты. Носок её туфли едва заметно касается паркета в такт. Пальцы сами повторяют ритм на складке юбки.

Хью смотрит сначала на начинающую пару, затем на Элеонору. Видит, как её тело улавливает музыку раньше, чем приходит их очередь, и перестаёт беспокоиться о том, знает ли она фигуры.

Когда наступает нужный момент, Элеонора выступает вперёд.

Танец меняет её.

У стены она ещё помнит о старом платье, материнском взгляде и ленте, скрывающей прошлогодние швы. Там её пальцы то и дело стремятся поправить отделку, а плечи напрягаются каждый раз, когда леди Вейл поджимает губы.

В движении всё это теряет значение.

Элеонора делает первый шаг — и будто выходит из тесной комнаты на воздух. Спина выпрямляется, плечи раскрываются, подбородок поднимается. Тревога исчезает из ореховых глаз, уступая место чистой радости. Губы размыкаются в улыбке, которую она даже не пытается сдержать.

Словно музыканты играют только для неё.

Она не смотрит под ноги. Не проверяет, кто наблюдает за ней у стены. Не ищет одобрения матери. Всё её внимание принадлежит музыке, фигуре и мужчине напротив.

Элеонора не обладает величественной грацией Лавинии. В ней нет холодной точности женщины, заранее знающей, какое впечатление производит каждый поворот головы. Лавиния движется так, словно годами репетирует перед зеркалом и теперь позволяет остальным любоваться безупречным результатом.

Элеонора танцует иначе.

Почти с голодной радостью.

Её юбка взлетает вокруг щиколоток, когда она поворачивается. Каштановые волосы отливают медью при каждом движении головы. Она на мгновение задерживает взгляд на Хью, улыбается ему и ускользает прежде, чем он успевает понять, предназначается ли эта улыбка ему или самой музыке.

Хью провожает её глазами. Когда она снова оказывается напротив, он улыбается уже не из вежливости. В его лице появляется мальчишеское удовольствие человека, внезапно обнаружившего, что вечер обещает быть гораздо лучше, чем он рассчитывал.

Во время следующей фигуры пары меняются местами.

Хью на мгновение отвлекается: край юбки Элеоноры проходит совсем близко от его ноги. Он запаздывает на половину шага, и его плечо едва не сталкивается с плечом капитана Морли.

Элеонора замечает опасность раньше обоих мужчин.

Её глаза расширяются, но улыбка не исчезает. Она чуть сильнее касается пальцев Хью и направляет его в сторону. Сама разворачивается в противоположном направлении, увлекая его за собой. Со стороны кажется, будто так и требует фигура: плавный поворот, короткое скольжение, встреча взглядов.

Только капитан Морли понимает, что происходит. Он едва заметно кивает Элеоноре, признавая спасение, и продолжает танец.

Хью снова оказывается напротив неё. Его щёки чуть краснеют, а губы сжимаются в попытке сохранить серьёзность.

— Вы спасли мои башмаки, — шепчет он.

Элеонора окидывает его туфли преувеличенно внимательным взглядом, затем поднимает глаза.

— И вашу репутацию.

— Боюсь, она теперь полностью в ваших руках.

Он протягивает ей ладонь для следующей фигуры. Элеонора кладёт на неё свои пальцы и чуть наклоняет голову.

— Какая неосторожность.

— Я начинаю это понимать.

Её смех теряется среди скрипок, но люди всё равно оборачиваются на него.

Сначала капитан Морли. Потом девушка из соседнего каре. Даже мистер Блейк, занятый попытками не наступить Маргарет на платье, на мгновение смотрит в их сторону и из-за этого едва не наступает ей на платье.

Маргарет резко отдёргивает юбку.

Мистер Блейк бледнеет и начинает что-то торопливо говорить. Она качает головой, показывая, что извинения не требуются, но, встретившись взглядом с Элеонорой, закатывает глаза.

Элеонора едва удерживается от нового смеха.

Мисс Вейл не красивее Лавинии. Не богаче Луизы и не изящнее нескольких других девушек в зале. Её платье не вызывает зависти, происхождение не заставляет мужчин выстраиваться в очередь, а приданое и вовсе способно положить конец самому многообещающему ухаживанию.

Просто, когда Элеоноре весело, веселье будто не умещается в ней.

Оно вырывается за пределы её лица, разгорается в глазах, слышится в голосе и живёт в каждом движении. Она не требует внимания — но внимание само следует вслед за ней. Люди выпрямляются, улыбаются и начинают двигаться свободнее, словно её радость даёт им разрешение тоже получать удовольствие.

Рядом с Элеонорой любой танец кажется быстрее, любая шутка — остроумнее, а мужчина — интереснее, чем он привык считать себя сам.

Этого нельзя купить вместе с новым платьем. Нельзя получить в наследство и невозможно правдоподобно изображать дольше нескольких минут.

Хью замечает действие Элеоноры на окружающих.

Видит взгляд капитана Морли. Замечает, как кавалер из соседнего каре поворачивает голову, когда Элеонора проходит мимо. Слышит, как пожилая дама у стены спрашивает у соседки имя девушки в зелёном.

Но Хью не пытается удержать её внимание. Не заслоняет от чужих взглядов и не усиливает прикосновение, словно желает напомнить окружающим, кому она сейчас принадлежит. Когда Элеонора улыбается другому танцору, он не хмурится. Когда она помогает Луизе вернуться на правильное место, Хью терпеливо ждёт.

Он лишь смотрит на неё с тихим удовольствием человека, которому посчастливилось стоять ближе остальных к огню.

В следующей фигуре Элеонора возвращается к нему. Она слегка запыхалась. Щёки горят, глаза блестят, а прядь окончательно выбивается из причёски и ложится вдоль виска.

Хью протягивает ей обе руки. Их пальцы соединяются.

— Вам часто говорят, что вы великолепно танцуете? — спрашивает он.

Элеонора делает поворот под его рукой. Вернувшись на место, она чуть наклоняет голову и смотрит на него из-под ресниц.

— Достаточно часто, чтобы я начала подозревать обратное.

— Значит, мне следует промолчать?

— Вам следует придумать что-нибудь более оригинальное.

Хью поджимает губы и бросает взгляд к потолку, изображая мучительное размышление. Даже шаги его становятся медленнее, словно вся умственная деятельность требует огромных физических усилий.

Элеонора ждёт, стараясь сохранить строгое выражение, но ямочка на её левой щеке уже появляется.

Наконец лицо Хью проясняется.

— Вы танцуете лучше моей младшей сестры.

Элеонора расправляет плечи.

— Вот теперь я польщена.

— Вы не знаете мою младшую сестру.

Её улыбка на мгновение замирает. Элеонора прищуривается, однако Хью сохраняет невинное выражение.

— Поэтому могу вообразить её необыкновенной танцовщицей.