Анна Флин Крылья над Кальдорой

— Нордергард, — негромко произносит он.

В его глубоком голосе нет ни ярости, ни триумфа. Только леденящая констатация факта. Так судья зачитывает инвентарный номер конфискованного имущества перед уничтожением.

Дознаватель аккуратно делает шаг в сторону, освобождая командиру пространство, но его пустые глаза продолжают фиксировать каждое мое мимическое движение. Эрлинг смотрит прямо в меня, сквозь меня, выковыривая наружу все лагерные секреты. Под этим взглядом невозможно спрятаться, его невозможно обмануть. Я чувствую, как колени начинают предательски ходить ходуном. Пальцы, сжимающие заточку в кармане, так сильно вспотели, что металл скользит. Перед глазами плывут темные круги.

— Это было громкое дело, — тихо продолжает Эрлинг, не отрывая от меня своих серо-стальных глаз.

Он знает. О, он знает всё. Казнь моих родителей была показательной.Командир делает еще полшага вперед, сокращая дистанцию до критической. Теперь я вижу каждую ворсинку на лацкане его безупречного мундира.

— Что знаешь о взрыве в цеху? — спрашивает он. Голос звучит ровно, но под этой гладкой поверхностью вибрирует смертоносная сила.

Пытаюсь открыть рот, но челюсть сводит судорогой. Горло словно засыпали сухим пеплом, дыхание окончательно сбивается на рваный, загнанный ритм.

— Ничего, — этот шепот выходит жалким, хриплым. Собственный голос предает меня, выставляя перед ним абсолютно беззащитной.

Глава Чёрной Стражи смотрит на меня долго. Слишком долго. Эта пауза длится целую вечность, растягивая мои нервы до предела. Его холодные глаза проникают в самую глубь моей испуганной души, сканируя учащенный пульс на шее. Весь мир вокруг окончательно замирает, растворяется в сером тумане, оставляя только сумасшедший, оглушительный стук моего сердца. Мне кажется, он слышит его так же отчетливо, как и я.

— Почему дрожишь, Элин Нордергард? — его вопрос звучит почти лениво, с легким оттенком холодного любопытства.

— Я... я... не, — слова застревают в сухом горле, а по позвоночнику между лопаток скатывается крупная капля ледяного пота.

— Нервничаешь, — констатирует Эрлинг, и его зрачки едва заметно сужаются. — Почему? Чистая совесть не заставляет кости ходить ходуном при виде правосудия.

— Это просто дым, господин командующий, — из последних сил выдавливаю я, симулируя сухой, раздирающий легкие кашель, чтобы скрыть дрожь в челюсти и выиграть хотя бы секунду воздуха. — Я наглоталась ядовитого дыма на линии.

Он слегка наклоняет голову набок, чуть прищуриваясь. В его глазах вспыхивает опасный, понимающий блеск. Он не поверил ни единому слову. Я для него — прозрачное стекло.

Эрлинг медленно отворачивается и бросает короткий, небрежный кивок двум конвоирам, стоящим позади:

— Заберите её.

— Что?! — этот дикий, панический вскрик вырывается у меня прежде, чем лагерный рефлекс самосохранения успевает заблокировать голосовые связки.

Это стратегическая ошибка. Почти признание вины.Двое тяжелых гвардейцев коршунами срываются с мест и намертво хватают меня под локти. Их пальцы в перчатках врезаются в мои предплечья, сминая мышцы до хруста. Я инстинктивно пытаюсь вырваться, дергаюсь назад, но их хватка — это глухой, монолитный капкан.

— Уведите, — повторяет Эрлинг, больше не удостаивая меня даже скользящим взглядом. Для него я уже отработанный материал, отправленный на сортировку.

Меня грубо волокут прочь по обледенелому каменному полу двора. Носки моих стоп чертят грязные полосы по засыпанному пеплом снегу. За моей спиной, перекрывая гул пожарных сирен, снова раздается властный, громовой голос:

— Остальным — оставаться на местах! Я лично опрошу каждую смену.

Меня тащат мимо дымящихся погрузочных платформ, где валяются искореженные взрывом детали двигателей и обгоревшие куски обшивки. Химический дым до сих пор стелется над землей жирными хлопьями, забивая носоглотку.

Внутри все горит и сжимается от первобытного, животного ужаса. Мой лагерный опыт кричит, что из фургонов Чёрной Стражи не возвращаются. Если меня везут в Тайную канцелярию — я труп. Но конвоиры не ведут меня к мобилям. Они заталкивают меня в административный корпус завода, протаскивая через лабиринт узких технических коридоров.

В самом конце подвального яруса один из стражей пинает тяжелую железную дверь. Она отворяется с оглушительным, ржавым скрежетом.

— Внутрь, крыса, — коротко и зло бросает конвоир.

Сильный толчок в спину швыряет меня вперед. Я не удерживаюсь на ногах и падаю на колени, сдирая кожу на ладонях о холодный бетон. За спиной мгновенно раздается оглушительный, финальный грохот захлопнувшейся двери. Тяжелый щелчок трижды провернувшегося засова отрезает меня от остального мира.

Остаюсь одна в абсолютной, глухой темноте временного изолятора. Воздух здесь спертый, тяжелый, пахнет плесенью и старым машинным маслом. Окна отсутствуют. Единственное, что я слышу в этой звенящей пустоте — это свое собственное, бешеное, загнанное дыхание.

Капкан захлопнулся.

Не знаю, сколько прошло времени. В подвале без окон минуты растягиваются в бесконечные, удушливые часы. Намёртво запертая железная дверь словно отсекла меня от остального мира, оставив один на один с нарастающим первобытным ужасом.

Руки крупно дрожат. Я безуспешно пытаюсь согреть их, плотно обхватив себя за плечи, но лагерная куртка не спасает от могильного холода, поднимающегося от бетонного пола. Серые обшарпанные стены давят со всех сторон, сужая пространство до размеров гроба. Воздух здесь застоявшийся, густой, насквозь пропитанный запахом старого машинного масла, ржавчины и въевшегося в камни страха моих предшественников. Единственный звук — моё собственное сбивчивое, свистящее дыхание, которое я никак не могу унять. Каждая секунда ожидания режет по нервам. Они ломают меня еще до начала разговора. Это классическая тактика Чёрной Стражи.

Тяжёлый засов снаружи проворачивается без предупреждения. Дверь открывается медленно, с металлическим надрывным стоном.

Он входит.

Адриану Эрлингу не нужно ничего делать, чтобы занять собой всё пространство комнаты. Его угольно-чёрный мундир сидит настолько безупречно, что кажется монолитной броней, продолжением его самого. Короткие светлые волосы зачесаны назад, открывая резкие, словно высеченные из ледника черты лица. Но самое страшное — это его глаза. Серо-стальные, абсолютно пустые, лишенные даже намека на человеческие эмоции. Он не смотрит на меня сразу. Для него я пока не человек, а лишь неодушевленный предмет в камере дознания.

Эрлинг неторопливо достает из портсигара тонкую сигарету. Щелчок дорогой зажигалки в оглушающей тишине звучит как ружейный выстрел. Я невольно вздрагиваю. Командир делает глубокую затяжку, и по подвалу разносится едкий, горьковатый аромат дорогого табака, мгновенно вытесняя запах сырости.

Он садится на грубый стул напротив меня. Вытягивает длинные ноги, откидывается на спинку с ленивой грацией хищника, который точно знает: жертве бежать некуда. Капкан захлопнут, замки проверены.

— Нордергард, — произносит он наконец. Медленно, с холодным весомым нажимом, словно пробуя каждую букву на вкус.

Я изо всех сил заставляю себя не смотреть ему в глаза. Опускаю взгляд на свои колени, но кожей чувствую этот пристальный, давящий свинец.

— Нам ведь не нужны глупые прелюдии с представлением, верно, Элин? — звучит его спокойный, низкий вопрос. В этой тихой интонации скрыта такая абсолютная, сокрушительная власть, что у меня внутри всё завязывается в узел. — Десять лет в распределительных лагерях Чёрной Стражи. Мой профиль отпечатан на каждом имперском плакате, моё имя — Адриан Эрлинг — вбито в подкорку каждого дартлогийца вместе со страхом смертной казни. Ты прекрасно знаешь, кто я. И ты знаешь лучше многих, что из моих допросных назад не возвращаются.

Молчу. Горло пересохло, язык словно прирос к нёбу. Отрицать очевидное — значит подписать себе приговор прямо сейчас. Эрлинг слегка наклоняет голову, подаваясь корпусом вперёд. Его тяжелая тень полностью накрывает меня.

— Твоя левая сонная артерия бьется с частотой под сто сорок ударов в минуту, — подмечает он, лениво выпуская изо разума тонкую струю сизого дыма прямо мне в лицо. — Для «простой рабочей, которая просто наглоталась дыма», это слишком острая реакция. Ты ведь лагерная, Элин. Вас учили держать лицо перед рядовыми надсмотрщиками. Но сейчас ты ломаешься. Потому что понимаешь логику этого визита: глава Чёрной Стражи Сектора не приезжает лично ради рядового саботажа на линии.

Я судорожно сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти до крови впиваются в кожу ладоней. Он видит меня насквозь. Мои биологические реакции выдают меня с головой, как бы я ни пыталась казаться каменной статуей.

Эрлинг откидывается на спинку стула, делая ещё одну затяжку. Пепел бесшумно падает на бетонный пол.

— Твоя фамилия Нордергард. Казнь Кеара и Сильвы Нордергард была не просто судом, это был триумф Империи над дартлогийской заразой. Самый громкий процесс за последнее десятилетие. Министерство сделало из них наглядное пособие. Ты ведь понимаешь математику этого мира, Элин? Дочь главных архитекторов подполья. Символ, который по всем законам военного времени должен был лежать в том же расстрельном рву. Но министерство решило поиграть в милосердие. Перевоспитание. Фильтрация. Сборочный цех стратегического завода.

Он делает короткую паузу, фиксируя малейшее изменение в моем лице.

— И вдруг — взрыв. Именно на твоем этаже. Именно в ту смену, когда ты находилась у погрузочной рампы, куда доставили контейнеры министерства. Вероятность такого совпадения в закрытом, военизированном секторе стремится к абсолютному нулю. Это математически невозможно, Элин. Либо ты катастрофически, феноменально невезучая, либо ты играешь в долгую, выполняя старые заветы своего отца. И сегодня твоя игра закончилась. Включай разум, Нордергард. Если ты сейчас начнешь лгать мне про «случайность» — я просто перестану говорить.

В дверь трижды стучат — коротко, сухо. Эрлинг не оборачивается, лишь делает едва заметный кивок.Дверь распахивается, и в камеру входит капитан Фальк — правая рука Эрлинга.

Массивный, с тяжелой квадратной челюстью и мертвым, въедливым взглядом человека, который всю жизнь провел в подвалах дознания. Его форма покрыта копотью после осмотра взорванного цеха, а от всей его фигуры веет монолитной, тупой угрозой. Фальк — гончая Эрлинга, натасканная на поиск малейших несостыковок в показаниях.

— Начинай, Фальк, — лениво приказывает Эрлинг, отходя к стене и скрещивая руки на груди.

Его отстраненность пугает еще сильнее — он словно передает меня палачу, теряя к процессу личный интерес.

Капитан Фальк обходит стул по дуге, шумно стуча тяжелыми сапогами. Его огромная тень ломается на стене. Наконец он садится напротив меня, жестко упираясь ладонями в колени.

— Элин Нордергард, — его голос сух и лишен каких-либо интонаций, как у автомата. — Коротко и по существу. Что ты видела в секунду детонации?

— Ничего, — отвечаю я.

Слишком быстро. Слишком резко. Внутренний лагерный блок сработал раньше, чем разум успел выстроить защиту.Фальк прищуривается.

— Ответ зафиксирован за 0,4 секунды. Типичный рефлекс. Ты выдала заготовленное отрицание до того, как мозг обработал вопрос. Попробуем еще раз. Ты находилась у западной линии конвейера. Куда был направлен вектор взрывной волны?

— Я... не знаю, — чувствую, как паника начинает затапливать сознание, дыхание становится частым, поверхностным. На лбу выступает холодная испарина. — Это было неожиданно. Огромная вспышка. Меня сбило с ног, я упала под станок...

— Вектор шел со стороны погрузочной рампы, — тяжело перебивает Фальк, подаваясь вперед. Его лицо превращается в каменную маску. — Прямо там, где за десять минут до этого разгружали контейнеры с ядрами. Ты не могла не видеть, кто осуществлял допуск к платформе. Кто был в зоне разгрузки, Элин? Имена. Номера жетонов.

— Там была пыль! Дым! Все бежали, началась давка! — мой голос срывается на хрип. Я сглатываю вязкую слюну, понимая, что Фальк методично загоняет меня в логическую ловушку. Если я назову кого-то — я сдам подполье. Если скажу, что никого не видела — распишусь в собственной лжи, ведь рампу видно из любой точки цеха.

Фальк молчит несколько секунд, буравя меня взглядом. Затем медленно откидывается назад, переводя взгляд на Эрлинга.

— Она искренна в своем ужасе, командующий. Но её память блокирована намеренно. Девчонка сопротивляется. Она умалчивает о ключевых фигурах, которые находились на платформе до взрыва.

Эрлинг отрывается от спинки стула. В его лице нет гнева — только холодный, чистый расчет гроссмейстера, который решил пожертвовать фигурой ради быстрой победы. Он делает шаг ко мне, и его взгляд окончательно отрезает пути к отступлению.

— Мы теряем время, — тихо произносит Эрлинг. — Подполье прямо сейчас зачищает концы в жилом секторе гетто. Приведите осквернителя. Вызывай Дефилера.

В комнате мгновенно воцаряется мертвая, звенящая тишина.

Даже капитан Фальк, до этого казавшийся бездушным каменным изваянием, резко вскидывает голову. На его лице на долю секунды проступает подлинная настороженность. Он переглядывается со своим командиром, и в его голосе впервые звучит жесткий, предостерегающий нажим:

— Господин командующий Согласно Своду Имперской Безопасности, применение Дефилеров к гражданским лицам второй категории возможно только при наличии ордера высшего уровня, лично заверенного Инквизиторским Советом столицы. У нас нет этой бумаги. Прямое ментальное осквернение без санкции это военное преступление. Тайная канцелярия использует это, чтобы сместить вас с должности. Ваши политические оппоненты в министерстве только и ждут такого повода. Нас обоих пустят под трибунал.

Эрлинг медленно поворачивается к своему капитану. Напряжение между двумя офицерами становится настолько плотным, что кажется, воздух готов заискриться. В глазах Эрлинга вспыхивает темная, контролируемая ярость.

— Ты забываешь, с кем разговариваешь, капитан. И ты забываешь, кто стоит перед тобой.

Он резко указывает рукой на меня.

— Это кровь Нордергардов. Символ, ради которого их недобитые ячейки готовы сжечь половину Кальдоры. Прямо сейчас из-за этой «простой рабочей» остановлен крупнейший военный завод сектора. Нам плевать на бюрократию министерства, когда под ногами горит земля. Ты предлагаешь мне ждать три дня, пока курьер привезет чернила из столицы, пока Дартлог готовит следующий удар?

Фальк молчит, тяжело дыша. Его преданность Эрлингу борется с железным пониманием воинского устава.

— Я беру на себя всю полноту ответственности перед Советом, — отрезает Эрлинг, чеканя каждое слово. — Я лично внесу обоснование в закрытый протокол. Если министру понадобятся объяснения — я представлю их ему лично на плахе. Но я выпотрошу эту девчонку сегодня. До того, как пепел в цеху остынет. Выполнять!

Капитан Фальк смотрит на него еще секунду, после чего глухо счелкивает каблуками, признавая поражение перед волей командира.

— Будет исполнено, господин командующий.

Фальк разворачивается и выходит из камеры, оставляя дверь приоткрытой. Я остаюсь, чувствуя, как внутри всё окончательно рушится. Маг-осквернитель. Дефилер. Я знаю, что это значит. Осквернители не просто читают мысли — они выжигают разум, превращая человека в пускающий слюни овощ после допроса.

Адриан Эрлинг медленно подходит к двери, останавливается на пороге и бросает через плечо последний, леденящий взгляд:

— У тебя есть ровно пять минут, Элин. Пока Фальк ведет мага по коридору. Подумай, готова ли ты умереть за идеи отца, которые все равно сгорят вместе с тобой.

Я остаюсь в камере одна. Дверь захлопывается с глухим, окончательным щелчком, и в наступившей мертвой тишине подвала я слышу только бешеное, рваное биение собственного сердца. Минуты лениво перетекают в часы, превращая ожидание в изощренную пытку.

Липкий лагерный страх выползает из углов, забирается под кожу, парализует мышцы. Осквернители. Дефилеры Империи. В распределителях о них говорили только шепотом. Это не просто следователи, которые ищут ложь по дрожи губ. Они взламывают черепную коробку ментальными инструментами, копаются в сырых, интимных слоях памяти, вытаскивая наружу даже то, что ты сам предпочел бы навсегда забыть.

Лихорадочно, до боли в висках, перебираю в голове последние сутки. Локан. Вчерашний тайный визит. Был ли в моих действиях хоть один прокол? Но чем больше пытаюсь выстроить ментальную защиту, тем отчетливее понимаю: перед Дефилером я абсолютно голая. Логика бессильна против того, кто видит твои воспоминания напрямую.

Смотрю на железную дверь, моля богов только об одном — чтобы она никогда не открылась.

Проходит около часа. Засов снаружи скрежещет беззвучно.

В проеме появляется капитан Фальк, а за его спиной — фигура, от вида которой у меня перехватывает дыхание. На рукаве его глухого черного мундира красуется зловещая нашивка Дефилеров: стилизованное серебряное щупальце, перечеркнутое тремя багровыми полосами.

Осквернитель не идет, он словно беззвучно скользит по бетонному полу. Высокий, пугающе симметричный, с идеальной осанкой манекена. Его мертвенно-бледное лицо лишено даже намека на мимику, а зачесанные назад волосы открывают высокий лоб. Но самое жуткое — его глаза. В них нет ни злобы, ни жестокости, ни обычного человеческого любопытства. Только холодная, операционная функция. Пустота, от которой хочется кричать.

Эрлинг замыкает процессию. Он встает у стены, небрежно скрестив руки на груди. Его каменное лицо неподвижно, но по хищному, застывшему взгляду и едва заметному напряжению желваков я вижу: он ждет результата. Ему нужен этот протокол. Прямо сейчас я для него — лишь заклинившая деталь имперского механизма, которую нужно либо починить допросом, либо выбросить в утиль.

— Объект: Элин Нордергард, — сухо чеканит Эрлинг, его голос звучит как команда на расстрел. — Процедура санкционирована мной лично под полную военизированную ответственность. Фальк, запри дверь снаружи.

Осквернитель едва заметно наклоняет голову, фиксируя приказ.

— Принято к исполнению, — его голос звучит ровно.

Он останавливается в двух шагах от моего тела. Меня садят на стул. Я инстинктивно вжимаюсь в сиденье, пальцы судорожно, до белизны в суставах, впиваются в деревянные края. Челюсть сводит судорогой. Хочу закричать, сказать, что я ничего не знаю, но горло словно зацементировано.

— Начинаю глубокое сканирование неокортекса, — безэмоционально произносит Дефилер. — Любое ментальное сопротивление увеличит риск необратимого разрушения речевых центров. Не двигайтесь.

Он медленно поднимает тонкие, длинные пальцы к моему лицу. Стоит его руке приблизиться к моему лбу, как мир вокруг меня мгновенно взрывается.

Это не физическая боль. Это нечто в тысячу раз хуже. Физическую боль можно перетерпеть, сжав зубы. Это — грубое, насильственное вторжение в саму суть моего «я». Словно раскаленные железные крючья вонзились прямо в мозг и начали с мясом выдирать из него образы, запахи, мысли.

Перед глазами с сумасшедшей скоростью вспыхивают куски моих воспоминаний: пыль цеха... лицо Локана... грохот взрыва... кровь на полу... испуганная Кайра... Дыхание перекрывает полностью. Я выгибаюсь на стуле, из моего горла вырывается дикий, захлебывающийся, нечеловеческий хрип. Кажется, что череп сейчас просто треснет по швам от этого чудовищного давления.

Осквернитель препарирует мою память со скоростью машины. Он игнорирует мои эмоции, страх и слезы, он ищет структуры. Логические цепочки. Тайные приказы подполья.

— Первичный слой чист, — монотонно докладывает Дефилер, его пальцы подрагивают, ввинчиваясь ментальными иглами еще глубже в мои виски. — Паника стандартная. Прямых хронологических маркеров заговора в поверхностной памяти не обнаружено. Обычный испуганный обыватель.

Эрлинг резко отрывается от стены. Его стальные глаза опасно сужаются, в них вспыхивает холодное недовольство:

— Глубже, Дефилер. Ищи закладки Кеара Нордергарда. Она не может быть пустой. Ломай подсознание.

Осквернитель не отвечает. Сизое сияние между его пальцами мгновенно наливается багровым цветом, превращаясь в жесткие, раскаленные спицы. Я кричу — громко, до хрипа, теряя остатки рассудка. Боль становится адской, невыносимой, она выжигает меня изнутри, добираясь до самых темных, потаенных глубин, о существовании которых я и сама не подозревала.

И вдруг... всё исчезает.

Внутри моей головы рождается оглушительная, абсолютная тишина. На долю секунды на самом дне моего подсознания, глубоко под лагерными травмами и страхом, просыпается что-то чужое. Древнее, слепое, яростное. Моя магия реагирует на чужака как агрессивная иммунная система. Без моего ведома, без моей воли, этот скрытый пласт энергии совершает мощнейший, глухой ментальный выброс. Как короткое замыкание в оголенном проводе.

Щёлк.

Осквернителя с диким, свистящим выдохом отбрасывает назад. Его спина с грохотом врезается в запертую железную дверь. Тонкие светящиеся нити с треском лопаются в воздухе, рассыпаясь ядовитыми искрами.

Дефилер тяжело сползает по двери, его руки крупно дрожат, а из левой ноздри на безупречный воротник мундира стекает струйка темной крови. Его каменная маска полностью разрушена: глаза расширены от подлинного, глубокого шока, губы приоткрыты в беззвучном выдохе. Он смотрит на меня так, словно увидел восставшего из могилы мертвеца.

— Что произошло? — Фальк мгновенно выхватывает табельный пистолет, переводя ствол то на меня, то на мага. — Она применила артефакт? Контрабанда? Как она ударила по тебе?

— Нет... — Осквернитель тяжело поднимается, вытирая кровь тыльной стороной дрожащей ладони. Его голос впервые звучит по-человечески, сорванно и испуганно. — Эфирный фон комнаты абсолютно чист. Но ее подсознание... Проклятие, там стоит аномальный нейроструктурный блок. Неизвестная психическая архитектура.

Маг с опаской переводит взгляд на Эрлинга, тяжело дыша:

— Командующий, это не волевое сопротивление. Это... врожденный психологический тупик. Мой ментальный зонд просто наткнулся на глухую тектоническую плиту и отрикошетил от нее обратно в мою нервную систему. Я не могу пройти дальше. Ее мозг физически заблокирован от чтения.

В камере повисает звенящая, электрическая тишина.Адриана Эрлинг делает медленный, плавный шаг вперед. Его лицо меняется на глазах. Пропала холодная скука следователя, изучающего скучный рапорт. В его серо-стальных глазах загорается совершенно иной — лихорадочный, острый, глубокий блеск. Это взгляд исследователя, который посреди груды серого булыжника внезапно обнаружил неизвестный науке, смертельно опасный минерал.

Он подходит ко мне вплотную. Опускается на одно колено перед моим стулом, сокращая дистанцию до минимума. Его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствую его дыхание — горячее, ставшее неровным. От Эрлинга веет волнами подавляющей, тяжелой харизмы. Он больше не видит во мне безликую дартлогийскую предательницу. Теперь я для него — персональная загадка.

— Как интересно — почти шепотом, с каким-то пугающим, интимным восхищением произносит он. Уголки его тонких губ едва заметно дергаются вверх в хищной улыбке. — Дочь Кеара Нордергарда оказалась гораздо интереснее, чем утверждали лагерные кураторы.

Он долго, не мигая, смотрит мне прямо в зрачки, словно пытаясь силой собственного интеллекта пробить ту самую невидимую стену в моей голове. Его близость душит, я чувствую себя пойманной в ментальные тиски. Под этим пристальным, изучающим взглядом у меня перехватывает дыхание, а сердце колотится где-то в районе горла. Эрлинг буквально смакует этот момент, наслаждаясь внезапно усложнившейся игрой.

Наконец он медленно выпрямляется, возвращая себе прежнюю ледяную маску, но взгляд его остается прикован ко мне.

— Допрос окончен. Капитан Фальк, вернуть объект в жилой сектор гетто. Оформить ей статус особого контроля.

— Но, командующий, — Фальк хмурится, пряча оружие. — Она может быть связана с ячейкой.

— Она останется на свободе, Фальк, — жестко перебивает Эрлинг, не оборачиваясь. Он коротко кивает конвоирам у двери:— Вышвырнуть её во двор.

Два тяжелых стражника грубо хватают меня под мышки, отрывая от стула. Мои ноги, ставшие совершенно ватными, волочатся по полу. Голова гудит так, словно по ней со всего размаху ударили кузнечным молотом, в ушах стоит непрерывный, звенящий ультразвук.

Меня тащат по длинным подвальным коридорам, но я едва это воспринимаю. Пространство вокруг плывет, контуры предметов двоятся и искажаются, то приближаясь, то улетая в бесконечность. Воздух кажется невыносимо густым, я словно дышу через мокрую вату. Каждый шаг дается с колоссальным трудом.

Тяжелая железная дверь административного корпуса распахивается, и меня безжалостно вышвыривают прямо на обледенелую мостовую внутреннего двора.