Анна Ратманова Фейки и рок-н-ролл

Прятаться было категорически нельзя, это стало ясно в последующие два дня. После истории с прямым эфиром и разбитой камерой я ещё наивно верила, что наше дальнейшее сосуществование с полусумасшедшим сведется к простой формуле: мы не лезем в жилое крыло, Глеб не лезет к нам, а через три недели все разъезжаются с максимально возможным числом сохранившихся нервных клеток. У усадьбы на этот счёт имелось собственное, не менее твёрдое мнение.

Глеб после нашей стычки практически исчез, но это меня совсем не насторожило. Я даже решила, что мы наконец договорились на нормальном взрослом уровне: он получил своё западное крыло, куда я немедленно запретила людям соваться даже без камер в руках, мы получили парадные помещения по договору, а остальное должен был решить здравый смысл.

Здравый смысл явился на следующее утро в лице бессменного хранителя усадьбы, представившегося Матвеем Ильичем. Это был единственный раз, когда я услышала его имя полностью, потому что окружающие называли его исключительно Матвеичем. Это был невысокий, сухой человек лет шестидесяти, с седыми волосами, стриженными явно не для красоты, а чтобы не лезли в глаза и не мешали работать руками. Он возник у парадной лестницы совершенно беззвучно, в тот самый момент, когда двое наших ребят уже примерялись поставить тяжёлый кофр с оптикой на мраморный столик — узкий, на гнутых золочёных ножках, как оказалось, выполненный на заказ в начале прошлого века для перчаток и визитных карточек.

Его появление было так естественно, будто усадьба, почуяв опасность для собственного имущества, за секунду материализовала своего домового, порядком растрепанного и деловитого. Он посмотрел на кофр, потом на столик, и уж после этого на ребят — таким долгим и ровным взглядом, что через несколько секунд кофр уже стоял на полу сам, без единого произнесённого слова.

Поначалу я не придала значения этому эпизоду.

Позже я узнала, что Матвеич здесь одновременно смотритель, охранник, хранитель ключей, единственный человек, который помнит, где проходит старая проводка и где перекрывается вода, и последний живой свидетель того, какой усадьба была до реставрации. Судя по всему, официальная должность в его трудовой книжке покрывала едва ли десятую часть того, чем он на самом деле здесь занимался.

В комплекте к Матвеичу шёл Кафка. В первый день я узнала о нём немногое: старый и очень наглый серый крыс, живущий при Матвеиче на правах то ли питомца, то ли помощника смотрителя усадьбы, категорически не признающий понятия частной собственности и уже успевший стащить у нашего реквизитора блестящую заколку, которую потом принес Матвеич в весьма нетоварном виде. Самого преступника я в тот раз увидела лишь мельком — длинный серый хвост и подозрительно крупное для декоративной крысы тельце. Блеснув круглым любопытным глазом, Кафка выскользнул из-под руки Матвеича, и переместился на его плечо, а потом скользнул в теплый воротник плотной флисовой куртки.

Через два дня я уже была склонна подозревать, что Матвеич явно имеет какой-то личный интерес, потому что он методично, вежливо и совершенно без злобы начал перекрывать нам доступ примерно ко всему удобному, что было в этом доме.

Всё началось с главного входа. Тяжёлое оборудование через парадные двери проносить оказалось нельзя: дерево старое, ступени недавно отреставрированы, а металлические углы имеют скверную привычку оставлять на дубовых косяках отметины, которые потом не убрать никакой полировкой. Пришлось пустить всю разгрузку через хозяйственный двор, который на плане усадьбы выглядел соблазнительно близко к парадному крыльцу. После третьего рейса с осветительными приборами наши техники уже могли бы вести персональную экскурсию по северному фасаду усадьбы.

Возмущаться было решительно нечем. Матвеич оказывался прав каждый раз. Кофры действительно были тяжёлыми, а ступени – старыми. Дубовые двери ни в чём не провинились — просто человечество однажды решило снимать рекламу косметики при помощи техники весом с небольшой автомобиль, и в этом было сложно винить дом девятнадцатого века.

Дальше настала очередь северной галереи — той самой, что идеально соединяла две наши съёмочные зоны: широкой, светлой, почти пустой, настолько удобной, что в первый день я мысленно поблагодарила архитектора. На второй день выяснилось, что катить по ней тележки нельзя: паркет только что отреставрирован и особенно чувствителен к большому весу. Мы предложили защитное покрытие. Оказалось, годится только определённое — без клеевой основы, с мягкой прокладкой по краям, без крепления непосредственно к полу. Такое покрытие у нас, разумеется, нашлось. И, разумеется, оно лежало в фургоне у хозяйственного входа — с противоположной стороны дома.

Самым неприятным было то, что каждый отдельный запрет оказывался абсолютно разумным.

Старинный стол в библиотеке действительно не стоило двигать: одна его ножка держалась не столько на реставрационном клее, сколько на честном слове самого реставратора. На балкон, который наш режиссёр приметил для одного короткого прохода героини кадра, действительно не стоило загонять семь человек съемочной группы и камеру, просто эту страницу технической документации с официальными ограничениями по нагрузке в дыму подготовки к съемкам я пролистнула мельком, опьяненная открывавшимися возможностям.

Живые свечи в библиотеке запретили из соображений пожарной безопасности, на дым-машину неожиданно потребовалось отдельное согласование, а один из генераторов пришлось перенести за хозяйственный корпус — он, оказывается, стоял прямо под окнами западного крыла. Служебной лестницей разрешалось пользоваться строго до определённого часа.

И всё это было настолько логично, что временами мне отчаянно хотелось наткнуться хотя бы на одно откровенно идиотское требование — просто ради морального облегчения, ради права окончательно счесть Глеба самодуром и с чистой совестью его ненавидеть. Идиотского требования не находилось, и это бесило сильнее всего остального, вместе взятого. С настоящим самодурством я умела работать: его можно прижать договором, пунктом об аренде, в конце концов банальным здравым смыслом. А вот здравый смысл, методично выставленный против тебя же самого в полном боевом порядке, оказался куда более опасным противником, чем любая истерика избалованной звезды.

К исходу второго дня я научилась безошибочно различать два вида ограничений. Первые действительно принадлежали дому и существовали здесь задолго до всех нас: окна северной галереи закрывались только в строго определённой последовательности, каменные ступени в саду становились предательски скользкими после дождя, а одна дверь разбухала настолько, что открыть её мог только Матвеич.

Ко второму типу правил приложил руку кто-то заметно современнее усадебной архитектуры. Эти ограничения появлялись слишком вовремя — ровно тогда, когда мы уже выставляли оборудование, и именно в тех местах, через которые собирались проходить. Обвинить кого-то в попытке сорвать съёмку было невозможно: каждый раз это выглядело просто неудачным стечением обстоятельств. Можно было лишь потерять сорок минут и ещё немного денег, которых у «Ауры» и без того оставалось катастрофически мало. И почти каждую такую новость мне приносил Матвеич — с видом человека, которому лично очень жаль, но правила есть правила.

После очередного явления Матвеича съемочной группе наш осветитель, Костя, между делом вспомнил, что утром спрашивал у него, можно ли поставить две световые стойки у северной галереи, и получил разрешение. Через сорок минут разрешение исчезло. За эти сорок минут Женя успел увидеть Глеба и Матвеича у лестницы — те о чем-то говорили.

С этого момента война перестала казаться случайным набором бытовых неприятностей и обрела вполне чёткие очертания. Формально Глеб был собственником без года неделя, но вёл себя в усадьбе как человек, унаследовавший её вместе с фамильным серебром и правом первой ночи. По документам ему принадлежало право пользоваться жилым западным крылом и несколькими общими помещениями; «Аура Групп» арендовала парадную анфиладу, часть галерей, часть двора и несколько технических комнат. Между нами оставалась узкая нейтральная полоса — главный холл, библиотека, одна лестница, кухня, несколько коридоров и выходы в сад. На бумаге эта система выглядела почти безупречной. На практике Глеб явно не считал ее таковой.

Вечер среды я встретила максимально разбитой. За два дня до часа X я впервые была готова уступить. Да, придется уйти в найм, чтобы закрыть долги и оплатить неустойки, ночью часами сидеть на удаленке, а потом строить все почти заново, зато я никогда не увижу больше презрительного взгляда Глеба Воронцова и не буду мотаться по чертовой усадьбе, пытаясь везде успеть.

И в эту секунду я услышала гитару. Звук шел странно: старый камень усадьбы съедал верхние частоты, оставляя только глубокую, тяжелую вибрацию, которая била прямо под дых. Это была не проверка звука, Глеб играл «Четвертый сезон». Мелодия пошла сначала рвано, с трудом, а затем сорвалась в плотный, качающий ритм. Тот самый припев, под который я когда-то срывала голос в фан-зонах, веря, что музыка может спасти от любой беды.

Гитара за стеной затихла почти сразу, но мелодия отказывалась затихать вместе с ней — она осталась во мне, как остаются в ушах отзвуки после концерта, и все три с половиной часа, что я провалялась без сна, «Холодный калибр» тихо играл где-то на подкорке, как будто синапсы, так долго обходившиеся без допинга в виде рок-музыки одного бессовестного музыканта, теперь гудели, как пчелы в растревоженном улье и не желали спать.

На следующий день, едва дождавшись возвращения смотрителя из хозяйственного магазина, я пошла к нему с одним ясным намерением: выяснить наконец, сколько человек на самом деле воюет против «Ауры Групп», потому что в одиночку даже Глеб Воронцов, при всей его звериной харизме, такую осаду выстроить бы не смог.

Комната охраны встретила меня пустотой и совершенно неуместным на её фоне уютом: четыре монитора, чайник, рация на зарядке и тишина. На одном экране трое наших тащили через двор стойки, один из них пятился впереди, придерживая дверь спиной. На другом — мокрые от дождя ворота. На третьем — неподвижная каменная ваза и лужа на дорожке, в которой мелко дрожало отражение серого неба.

Я уже повернулась к выходу, когда из соседней двери донёсся металлический стук, следом — негромкое ругательство, и звук чего-то маленького и твёрдого, покатившегося по полу.Дверь была приоткрыта. За ней обнаружилась причудливая помесь мастерской и кладовой. Вдоль стен висели связки ключей на гвоздях, фонари и инструменты, потемневшие от времени сильнее, чем от работы. На полках стояли стеклянные банки с шурупами, аккуратно сложенные мотки провода и предметы, назначение которых, кажется, человечество уже успело забыть.

Матвеич сидел за столом. У окна стол Глеб Воронцов, собственной персоной.

На столе, придавив передними лапами небольшой блестящий предмет, восседал Кафка. Вблизи он оказался крупнее, чем в тот день, когда я впервые его увидела. И заметно наглее. Старый серый крыс держал в зубах связку ключей с таким видом, будто был готов защищать её ценой жизни, и смотрел на двух взрослых мужчин с выражением существа, которое не видит ни одной причины возвращать законному владельцу незаконно приобретённое имущество.

Глеб заметил меня первым, и на его лице на секунду мелькнуло то, что я уже начинала узнавать: короткая внутренняя досада человека, застигнутого в момент, совершенно не подходящий тщательно поддерживаемому образу.

— Кажется, я вовремя, — сказала я.

— Если за ключами от подвала, то слишком поздно. Теперь они у Кафки, – сказал Матвеич, даже не обернувшись.

Крыс на секунду прижал добычу плотнее, будто подтверждая показания под протокол. Смотритель положил на край стола сухой ломтик яблока — Кафка вытянул шею ровно настолько, чтобы обозначить интерес, не выпуская из зубов главный трофей.

— Не отдаст, — заметил Глеб с улыбкой. — Он уже понял, что можно поторговаться.

Вот это было хуже всех разбитых камер, вместе взятых. К злому, неудобному, невозможному Глебу я уже почти приспособилась. А Глеб, способный так улыбаться, моментально выбил меня из колеи.Матвеич тем временем добавил к яблоку орех. Кафка подумал секунду и, направился к добыче, позабыв о ключах.

— Продажная душа, — беззлобно заметил смотритель, забирая связку.

Я подошла ближе и только тогда заметила рядом с рабочим журналом разложенный на верстаке план усадьбы. Несколько помещений были обведены в кружок. Рядом стояли две чашки — обе полупустые.Мне не нужно было больше ничего выяснять.

— Значит, мне не показалось, — заявила я, складывая руки на груди и награждая Глеба самым испепеляющим взглядом из своего продюсерского арсенала.

— Что именно?

— Что последние два дня Матвеич работает вашим карманным министром обороны.

— Почему это карманным? — обиделся Матвеич и с улыбкой мне подмигнул.

Я решительно шагнула к массивному столу, бесцеремонно отодвинула локтем кружку и крутанула чертеж усадьбы к себе. Красный карандаш. Этот партизан чертил жирные, агрессивные линии: северная галерея, служебная лестница, внутренний двор и выход в оранжерею.

Я посмотрела на Глеба.

— А вы, значит, совершенно случайно два дня подряд интересуетесь чертежами дома.

Он даже не попытался сделать невинное лицо. Ни тени раскаяния. В этот момент я почти готова была его придушить — и совершенно внезапно, к своему глубинному ужасу, почувствовала, как по коже пробежала горячая волна. Я стояла перед Глебом Воронцовым, и понимала, что просто не могу отвести от него взгляда. То ли вчерашние гитарные аккорды, то ли тот факт, что сегодня он был в старой концертной майке, заставили какую-то крошечную, но невероятно настойчивую часть меня совершенно бессовестно пожирать его глазами. От страха, что он сейчас это заметит, я физически не могла сделать нормальный вдох.

— Я хотел понять, что вам действительно разрешено.

— Зачем? – через паузу спросила я, наконец смахнув наваждение.

— Чтобы остальное запретить.