Анна М. Полякова Тайна против всех

– У нее могли быть на то причины?

– Мы иногда могли поспорить относительно различных учений или путей решения сложных задач.

– И доходило до обид?

– Никогда.

– И все же вы решили ей позвонить?

– Не вижу в этом ничего зазорного. Мы занимаемся продолжительное время, некое беспокойство с моей стороны вполне извинительно.

– Так, – я сложила руки на груди. – Дозвониться, я полагаю, вам не удалось?

– Нет, – покачал он головой. – Тогда я сам набрал Фаину Егоровну и поинтересовался, что случилось, а также предложил перейти на формат онлайн-занятий, потому что в конце учебного года такой большой пропуск может здорово сказаться на той базе знаний, которую мы успели наработать. Вот так я и узнал, что Наталью не могут найти несколько дней.

– Незадолго до исчезновения она, возможно, рассказывала вам что-то необычное?

– Например? – потер виски Савелий Аркадьевич.

– Может быть, делилась планами, или радостью, что встретила любовь всей свой жизни, или, напротив, на эту самую жизнь жаловалась?

Он покачал головой в молчаливой усмешке.

– Это может показаться странным, но у нас было столько тем для разговоров о предмете, что времени едва хватало, чтобы обсудить научные вопросы, о личном мы и вовсе никогда не заговаривали.

Звучало довольно сомнительно, что люди, пусть и фанатично увлекающиеся наукой, лишены хоть чего-то человеческого.

– Наташа была очень привлекательной девушкой, – осторожно начала я, предварительно отметив, что кольца на пальце хозяина кабинета не было.

– Красота в глазах смотрящего.

– Вы со мной не согласны?

– Пожалуй, – пожал он плечами. – Только, на мой взгляд, внешнее – вторично.

Я бросила взгляд на его тапки, носы которых выглядывали из-под письменного стола, и отметила, что для этого мужчины наружность вряд ли вообще может играть какую-то роль.

– Вы были в нее влюблены? – не унималась я.

Он едва ли не подпрыгнул на стуле.

– Да как вы смеете? – Лицо мужчины исказилось.

– Повторю, по словам родителей Кудрявцевой, помимо вас она едва ли с кем-то общалась.

– У нее была большая цель, к которой она фанатично шла, полагаю, именно поэтому она не тратила времени впустую. Но с ней мы не обсуждали ничего, кроме науки, оттого для меня является новостью, что Наталья сильно ограничивала круг своего общения.

– И знаки внимания с ее стороны вы не замечали?

– Их не было, – заявил он безапелляционно.

Дверь в кабинет открылась, я обернулась и увидела женщину с тугим пучком седых волос на голове.

– Прошу прощения, – растерялась она. – Услышала голоса, хотела с Наташей поздороваться, думала, что вернулась.

– Она не вернется, – огорошила я. – Вы, должно быть, мать Савелия Аркадьевича?

– Антонина Алексеевна, – представил мне родительницу хозяин кабинета.

Женщина хмурилась, вероятно, пытаясь понять, что значили мои слова.

– Я расследую смерть Натальи Кудрявцевой, – объяснила я.

Глаза матери репетитора расширились, и она схватилась за сердце.

– Вам лучше уйти, – метнул в меня укоризненный взгляд мужчина.

Я поднялась со стула и молча проследовала к выходу. Из прихожей я слышала причитания, доносившиеся из кабинета, и корила себя за то, что не настояла на разговоре с Антониной Алексеевной. Возможно, она могла бы рассказать мне что-то о взаимоотношениях своего сына с талантливой ученицей.

Когда я снимала с крючка плащ, она вдруг возникла рядом:

– Как это произошло?

– Пытаемся выяснить, – пожала я плечами. – Именно поэтому я здесь.

– Но при чем тут мой сын?

– Кроме него у покойной не было друзей.

– Но ведь они просто занимались наукой.

Я снисходительно улыбнулась.

– Однако вы поспешили в кабинет, когда услышали голоса!

– Когда Савелий рассказал мне, что Наташа пропала, я места себе не находила. Такая хорошая девочка, светлая голова! А какая воспитанная, нынче таких мало. Вот и обрадовалась, что она нашлась, а тут вон оно как…

– Вы еще здесь? – Хозяин появился из-за спины матери.

– Всего доброго, – натянуто улыбнулась я и покинула их квартиру.

Возвращаться в контору смысла не было, и я отправилась прямиком к Косте. Вот уже несколько лет у нас существовала традиция: по вторникам мы неизменно встречались и обменивались новостями.

На сегодняшний вечер у нас был запланирован ужин в ресторане, располагавшемся в старой части города.

– Марина не присоединится? – поинтересовалась я, усаживаясь за столик, накрытый для двоих.

Обычно его жена присутствовала на наших встречах, если мы ужинали у них дома, гораздо реже составляла компанию, когда мы решали собраться где-то в городе.

– Не сегодня, – развел руками Костя.

Мы сделали заказ, и неожиданно для себя я вдруг решилась озвучить то, что висело на языке все эти годы, но никогда не находило выхода.

– Ты ведь больше не бываешь в детском доме? В нашем, я имею в виду.

Ему посчастливилось расти в полной семье, а в нашем приюте он бывал в качестве спонсора, именно так мы и познакомились, а вскоре он стал мне кем-то вроде наставника или старшего товарища. Своих детей у них с Мариной не было, а я, должно быть, худо-бедно заполняла эту брешь, заставляя чувствовать ответственность за судьбу другого человека.

– Нет, – коротко ответил Константин и сделал глоток минеральной воды.

– А кто-то, – я замешкалась. – Кто-то из других спонсоров продолжает туда наведываться?

– Никто из тех, с кем я держу связь.

– Ясно, – буркнула я и принялась увлеченно поглощать салат.

– Скучаешь? – аккуратно поинтересовался он.

Немного подумав над ответом, я произнесла:

– Чуть-чуть.

– Можем наведаться туда, – легко предложил Костя.

– Правда?

– Конечно, увидишься с воспитателями, педагогами, пообщаешься с воспитанниками.

– Было бы неплохо, – поразмыслив, согласилась я. – Ты когда можешь?

– Надо будет свериться с ежедневником, – виновато улыбнулся он.

По его тону я догадалась, что вряд ли в ближайшее время на Константина с его вечной занятостью можно рассчитывать. Мне вдруг вспомнилась Вера Кузьминична в своих огромных очках, она работала психологом и приезжала из города, чтобы заниматься с нами. Уже тогда ей было, как мне казалось, больше семидесяти. Интересно, жива ли она?

– Ностальгия? – снисходительно полюбопытствовал Константин Павлович, вероятно, тонко считав это по моему выражению лица.

Я молча кивнула, хотя себя обмануть было сложно: помимо тоски по месту, где я провела многие годы, я испытывала любопытство. В свете некоторых фактов относительно моего прошлого, которые открылись мне буквально несколько месяцев назад, детский дом казался тем местом, которое может пролить свет на ряд вопросов. Не само место, разумеется, а люди, работающие там.

Усиленно стараясь гнать от себя мысли о прошлом и своем отце, которые то и дело возвращались, я могла с уверенностью констатировать: получалось из рук вон плохо. Надеяться на то, что родитель жив и когда-нибудь появится в моей жизни, я перестала давно: и потому что выросла, и потому что не была склонна себя мучать напрасными надеждами.

Но вот случайная информация, которая каким-то чудом попала ко мне в руки, а потом нашла подтверждение благодаря Виктору Сергеевичу Субботкину, следователю из соседнего областного центра, последнее время никак не давала мне покоя, как бы я ни пыталась не думать и не вспоминать об отце.

Еще больше меня волновало то, что накануне Нового года поведал мне Лазарь. Я долго не решалась спросить его о записи на стене, состоящей из шифра, который перед исчезновением сообщил мне отец, а также имени моего родителя – Юрий. На то было несколько причин.

Во-первых, Лазарь ни черта не помнил о своем прошлом: после того как в перестрелке он получил пулю в голову, все предшествующие события стерлись из его памяти.

Во-вторых, я не была уверена в его личности: башку ему перекроили настолько, что на внешности это сказалось довольно значительно. Нет, он не превратился в Квазимодо, да и шрамы лишь украшают мужчину, просто пластические операции не могут не изменить наружность, а при должном старании – подогнать ее под желаемую. В той перестрелке погиб киллер Ким Барзин, обладавший в своем деле непревзойденным талантом, и для такого человека начать новую жизнь, взяв чужое имя, – прекрасная возможность использовать ситуацию в свою пользу. Ну а потеря памяти – идеальное прикрытие, чтобы ненароком себя не выдать, если это, конечно, не реальный диагноз.

Более того, Лазарь работал на ФСБ, и, если предположить, что сотрудник в перестрелке погиб, а киллер потерял память, – грех не использовать такого человека в своих целях, снабдив новой внешностью и именем. В отличие от воспоминаний, навыки вполне могут сохраниться или восстановиться при должном старании.

Ну и, в-третьих, я долго тянула с прямым вопросом, потому что, по словам самого Лазаря, все его записи на стене были лишь фрагментами снов, которые он фиксировал, чтобы когда-то восстановить полную картину своей прошлой жизни, предшествующей тому роковому ранению. Надо заметить, что за все то время, что мы были знакомы, он либо не особо продвинулся, либо попросту не считал нужным со мной делиться успехами.

Впрочем, кто я для него? Наши отношения были если не странными, то не вполне обычными. Мы были любовниками, при этом виделись нечасто, никаких обещаний друг другу не давали. У Лазаря, в его городе, вполне могло быть несколько таких, как я. Эта мысль вызывала во мне нестерпимую боль, что только подтверждало то, в чем я боялась признаться даже себе: у меня есть чувства к этому человеку – опасному, необычному и такому притягательному.

Именно поэтому я не стремилась к частым встречам: было страшно испытать боль и горечь разочарования. Но мысли терзали меня слишком сильно.

И тогда, когда я однажды все-таки спросила его о той записи, я понимала, чем рискую: тема может Лазарю ой как не понравиться, и тогда ему не составит труда просто вычеркнуть меня из своей жизни.

К моему удивлению, он ответил на мой вопрос, рассказал о фрагменте сна, который успел запомнить. В нем он видел некоего Юрия в окружении еще двоих мужчин. Тот, кто предположительно был моим отцом, держал в руках записку с тем самым шифром: «14091520 Тайна». Именно так называл меня отец, без цифр, разумеется, и именно этот код он велел мне выучить наизусть, прежде чем навсегда исчез.

Это было все, что Лазарь сумел запомнить или пожелал мне рассказать. К моему облегчению, общение мы не прервали, правда, больше к этой теме ни он, ни я ни разу не возвращались.

– Таня, ты здесь? – раздался откуда-то голос Кости.

Я вздрогнула и уронила вилку в тарелку, звон заставил быстро вернуться в реальность.

– Ты в порядке?

– Да, просто работы много, – легко соврала я.

Это, разумеется, было правдой, трудилась я последние дни усердно, просто совсем не этот факт заставил меня уйти в себя, сидя с Костей за столом.

– Дай угадаю: опять исполняешь обязанности следователя, пока твой Селиванов кофе с коньяком пьет?

– Нет.

– Без кофе? – усмехнулся Костя.

– Он болеет, – виновато улыбнулась я.

Работу пропускает он, а стыдно мне.

– Что там у вас?

Я поведала ему о Наташе Кудрявцевой и своих сомнениях относительно ее гибели.

– Ничего необычного, – пожал плечами Константин Павлович.

Уже много лет он трудился адвокатом, а до того был опером, так что опыт в подобных делах у него имелся, и немалый.

– Вот и начальство так говорит.

– Что в обстоятельствах ее смерти кажется тебе самым подозрительным?

– Чистота ее одежды и та стрела на дереве, пожалуй.

– Ну, ее девушка вполне могла вырезать сама.

– При ней не было ничего режущего.

– Закопала где-то, и не факт, что рядом с местом трагедии.

– Зачем?

– Вариантов множество, – оживился Костя. – Возможно, нож она раздобыла у кого-то из знакомых или родственников и, чтобы подозрения не пали на невиновного, решила таким образом хозяина обезопасить. Кроме того, девушка могла страдать какой-нибудь формой мании.

Я сразу вспомнила идеальный порядок в ее комнате и нахмурилась.

– Угадал? – поинтересовался Константин.

– Мне показалось, у нее была зацикленность на чистоте.

– Ну вот, и место, где покойная решила отойти в мир иной, должно было по ее представлениям быть идеальным.

Чистые джинсы на Кудрявцевой будто бы тоже подтверждали версию моего товарища. Но куда она дела грязные, неужели закопала вместе с ножом?

Мне еще больше захотелось в лес, к той березе, на которой нашли Наташу. Я с грустью посмотрела в окно: кромешная темнота.

– Ты как будто разочарована, – заметил он.

Я поджала губы.

– Признайся, хотелось поучаствовать в еще одном запутанном расследовании?

Усмехнувшись, я ответила:

– Что-то не дает покоя, только и всего.

А будоражила меня стрела. Допустим, она сама зачем-то вырезала ее на том дереве, но зачем? Вряд ли это как-то соотносилось с ее тягой к чистоте и порядку, скорее напротив.

– Допустим, стрела – ее рук дело. Что она хотела этим сказать?

– Вы осматривали ту область, куда она указывала, на предмет записок или других вещей?

– Наконечник смотрит вверх, и, кажется, на дерево никто не забирался.

– Похоже, скоро ты это исправишь, – рассмеялся Костя.

Сидя в автобусе после встречи со старым товарищем, я принялась прокручивать в уме наш разговор с репетитором Наташи. Чем больше я думала об этом, тем сильнее укреплялась в мысли, что мне очень жаль девушку. Когда от родителей я услышала, что чуть ли не единственным человеком, с кем она общалась, был Савелий Аркадьевич, мне показалось, что между девушкой и преподавателем могло быть что-то большее, нежели любовь к науке. Наверное, такое впечатление возникло на фоне того, что с сестрой-погодкой они не были близки и, по словам последней, у Наташи не было друзей. Конечно, девушка могла скрывать что-то от Маши, но будь в ее окружении близкие люди, почти наверняка они бы появлялись время от времени в ее доме.

Я уже вышла из автобуса и направлялась в сторону дома, не в силах поднять взгляда: я таращилась под ноги и пыталась смириться с мыслью, что понимаю Наташу, невзирая на то, что не была знакома с ней при жизни.

Случись что-то со мной, ни одной близкой подруги не образовалось бы на горизонте, так как их попросту не было. Тем не менее меня окружали мужчины. Взять хотя бы Селиванова, с которым я провожу едва ли не больше времени, чем с кем бы то ни было. Или Константина, благодаря которому я выбрала для жизни именно этот город, а также получила юридическое образование. Просто Костя считал, что рано или поздно я могу оказаться по другую сторону закона. Впрочем, принимая во внимание воспитание, которое дал мне отец, и влияние друзей из детского дома, логика в его доводах определенно была.

Помимо них, в последние годы меня связывало незримой нитью с Лазарем. Если мое прошлое было полно загадок, то его буквально скрывалось в сундуке, висящем на дубе, как в русских сказках.

Мысленно возвращаясь к Наташе, я вспоминала себя в ее возрасте. Тогда мне казалось, что будущее наступило, а все лучшее – впереди. Пожалуй, в восемнадцать лет я ничего не боялась и была открыта к новому, но при этом в дружеском плече рядом необходимости я не ощущала, напротив, казалось, что я способна справиться сама с любыми вызовами судьбы.

Я уже подходила к подъезду, на ходу нащупывая связку ключей на дне сумки, когда в глаза мне ударил яркий свет фар. Я зажмурилась и поднесла ладонь ко лбу, силясь изобразить что-то вроде козырька, защищаясь от слепящих лучей.

На секунду я почувствовала опасность, сердце сделало короткий удар, страх смешивался с ощущением, что что-то не так. Я не двигалась, просто стояла и смотрела: свет все не гас, и двигатель продолжал гудеть. Сработал дежурный инстинкт, я попыталась разглядеть номер, но фары били так ярко, что я смогла различить лишь блеск капель воды на капоте.

Надо было все-таки позволить Косте подбросить меня до дома. Не без труда я сделала шаг вперед, потом еще один, мотор стих, фары мигнули и погасли. Двор вдруг снова приобрел свои привычные очертания. Я устремилась к подъезду, чувствуя, как холод пробирается под воротник. Прежде чем дверь закрылась, я увидела тень, мелькнувшую между машинами.

– Это просто сосед, – сказала я себе, спешно поднимаясь по лестнице, на которой пахло краской и чужим ужином.

Заперев входную дверь, я прислонилась к стене. Из крана в кухне мерно капала вода – все никак не находилось времени вызвать сантехника. Я постояла неподвижно еще немного, стянула ботинки и плащ и вскоре рухнула в любимое кресло. Дотянулась рукой до настольной лампы и нажала на кнопку. Верхний свет включать не хотелось.

Стоило мне устроиться поудобнее, как внутри все сжалось, руки мелко задрожали. То ли день был слишком насыщенным, то ли безобидный свет фар напугал меня сильнее, чем мне сперва показалось.

Мне вдруг остро, почти физически захотелось ощутить присутствие Лазаря. Он бы все обернул в шутку, а еще добавил что-то теплое и простое, но такое важное здесь и сейчас. Сел бы рядом, погладил по колену, глядя в глаза. Но он был далеко – в другом городе, в своей жизни, куда я не вписывалась так просто, как хотелось бы.

Я взяла телефон, провела пальцем по экрану. Переписка открылась на последних строках от него:

«Запахло весной. Скучаю по твоим поцелуям. Скоро увидимся, береги себя».

Вздохнув, я набрала:

«Приезжай».

И отшвырнула телефон на кровать, так и не отправив сообщение. За окном мигнули фары, я с трудом поборола соблазн выглянуть и проверить, не та ли самая машина вновь зажгла огни. Меня это не касается.

Для Ланса, моего детдомовского друга, в которого я была до чертиков влюблена когда-то и который цинично сбежал, даже не поставив меня в известность, моргать фарами у подъезда – слишком плоско, обычно он напоминает о себе куда более изощренно. Более того, при желании ему не составит труда пробраться в мою квартиру. Ланс давно знает, где я живу, кем работаю, куда отправляюсь в командировки и с кем провожу время. Он лелеет надежду, что мы снова будем вместе, хотя иногда мне кажется, согласись я, мой старый друг испытает страшное разочарование. Просто он из тех редких мужчин, для которых главное не обладание, а преодоление, именно это возбуждает его больше всего.

Раздался сигнал входящего сообщения. Я поднялась с кресла, стянула брюки и, сев на кровать, взяла в руки телефон.

Жизнь все-таки удивительная штука: только что мысли мои метались от одного мужчине к другому, а написал мне и вовсе третий. С ним я познакомилась не так давно, но он успел прочно влиться в мою жизнь. Необыкновенно деликатный, обладающий властью и каким-то особым магнетизмом, Гераскин, он же Гэтсби.

«Просто захотелось пожелать вам добрых снов».

Я улыбнулась и вдруг почувствовала умиротворение, а еще тяжесть во всем теле: захотелось закутаться в одеяло и сейчас же крепко уснуть.

Завтракать я не стала и прямиком отправилась на работу, не терпелось обсудить с начальством итоги моих вчерашних встреч с близким кругом покойной. Геннадий Петрович не спеша подходил к кабинету, позвякивая связкой ключей, я ждала его уже около получаса, злясь на себя, что не потратила это время на утренний кофе.

– Доброе утро, Татьяна, – улыбнулся он, отпирая дверь.

Я стояла у порога, пока он вешал пальто и устраивался за своим рабочим местом.

– Ну что ты как не родная? Располагайся.

Присев на краешек стула, я тут же принялась излагать ему подробности вчерашних встреч.

– Итак, – Геннадий Михайлович сцепил руки замком перед собой. – Что мы имеем? Девочка одинокая, стало быть, несчастная.

Я стиснула зубы, уже понимая, куда он клонит, но парировать не стала.

– Семья полная, благополучная с виду, но отношения с сестрой натянутые. Что там у нее в душе творилось, никому не ведомо.

– Хочется верить, что учителя и одноклассники смогут что-то рассказать, ну не может же быть, что у девушки весь круг общения – это родители и репетитор.

Начальник тяжело вздохнул.

– Хочешь в школу, это пожалуйста, организую!

Я кивнула.

– Только иллюзий не питай. Вскрытие показало, что девушка была жива, прежде чем лезть в петлю, никаких ушибов или ссадин не зафиксировано. Так что пришла она туда на своих двоих и, по всей видимости, добровольно.

– А джинсы? – не унималась я.

– Сдались они тебе! Сама же сказала – чистюля была эта Кудрявцева. Может, она их закатала, пока по лесу шла?

Кажется, любые мои доводы были тут бесполезны.

– Есть заключение судмедэксперта? – обреченно поинтересовалась я.

Не говоря ни слова, Геннадий Михайлович распечатал мне документ, вынул из принтера и протянул еще теплый листок.

Покидала его кабинет я в расстроенных чувствах. Что-то не клеилось, я будто упускала нечто очень важное, но подобраться к сути никак не могла. Решив, что кофе поможет умственной деятельности, отправилась в кабинет Селиванова. То, что он хранил в стеклянной банке, сложно было отнести к этому прекрасному напитку, но на поход до кофейни не хотелось тратить время, а в автомате на первом этаже наливали и вовсе сущую гадость.

Перемешивая растворимый кофе одной рукой, второй я раскладывала на столе все, что у меня имелось по делу Кудрявцевой: ее личные данные, заключение судмедэксперта, заботливо распечатанное начальством, текст объявления о ее пропаже…

– Вот! – вскрикнула я, чуть не пролив кофе, когда взгляд мой зацепился за строчку «была одета в серые джинсы».

Я отчетливо помнила, что на Кудрявцевой брюки были голубые, а вовсе не серые. Можно было найти фотографии погибшей из леса, но видеть эту страшную картину лишний раз не хотелось. Более того, я была уверена в своей правоте.

Немного поколебавшись, я набрала номер Наташиной мамы.

– Фаина Егоровна, – представившись, обратилась к ней я. – Вы присутствовали на опознании?

– Нет, только супруг…

Я подозревала, что отец семейства возьмет эту функцию на себя, но кто, как не мать, лучше всего разбирается в гардеробе собственной дочери?

– В объявлении о пропаже Наташи говорится, что в день исчезновения на ней была светлая куртка и серые джинсы.

– Именно так, да.

– Вопрос может прозвучать глупо, но вы точно уверены, что не спутали цвета?

– Абсолютно, – насторожилась она. – Черный свитер и серые джинсы, в тон куртки.

– Возможно, она надела в тот день голубые?

– У нее не было голубых, – уверенно ответила женщина. – Она предпочитала брюки черного и серого цветов.

Быстро простившись, я набрала Геннадия Михайловича:

– Мне нужны джинсы Кудрявцевой! – с ходу выдала я.

– Никаких следов… – начал было он.

– Где они?

– Если родственники не забрали, то в морге. Адрес ты знаешь.[3]

С этим учреждением я действительно была знакома не понаслышке. Недолго думая, я сгребла со стола бумаги, запихнула в сумку и покинула кабинет.

Уже по дороге я спохватилась, что меня могут попросту не пустить, и отправила сообщение начальству с просьбой посодействовать. Это помогло, через охрану удалось пройти без лишних вопросов. Я отправилась прямиком к Борису Леонидовичу, испытав некоторое облегчение, что придется иметь дело с моим старым знакомым, а не высокомерным Игорем Сергеевичем, который продемонстрировал откровенную предвзятость к моей персоне при встрече в лесу. Спустившись вниз и оказавшись в длинном коридоре, я громко позвала:

– Боря!

Дверь справа от меня распахнулась, заставив вздрогнуть.

– Напугал?

– Не из пугливых, – отмахнулась я. – Мне нужны джинсы Кудрявцевой.

– А она сама тебе не нужна? Ну, пока не сбежала…

– Так себе шуточки, – сморщилась я, поняв, что он намекает на расследование исчезновения трупов из морга, в ходе которого мы и познакомились. – Кстати, кто вскрытие проводил?

– Мы с Игорем Сергеевичем. Ничего примечательного, сразу скажу. Удушение от веревки, на которой ее и нашли.

– А в крови что?

– Мы не волшебники, за этим через пару недель, – развел руками Борис. – Смотреть на нее будешь?

– Насмотрелась.

Он исчез за дверью и вскоре вынес мне большой черный пакет.

– Держи, – протянул мне одежду погибшей. – Тут все вещи. Кстати, джинсы ей будто были маловаты в талии: ширинка застегнута, а вот пуговица нет.

– Ее мог кто-то расстегнуть, – начала было я.

– Никаких следов, – покачал головой Боря. – Скорее всего, набрала пару лишних кило, у подростков такое бывает.

– И не только у них, – подмигнула я, почему-то сразу подумав о Селиванове.

Мы простились, и я устремилась на улицу. Едва покинув здание морга, я положила пакет на скамейку при входе и принялась вытягивать вещи одну за другой. Джинсы я извлекала с особым трепетом. Я не ошиблась, они действительно имели классический голубой цвет, а никакой не серый, как утверждала мать Наташи.