Анна Плаксина Письма к маме

Глава 1

Глава 1

Осколки памяти

Плед на двуспальной кровати — коричневый, с бледно-розовыми розами. Им мы застилали твою кровать. После того дня я его больше не видела, да и не вспоминала очень долго, будто его и не существовало вовсе. А потом он вдруг возник в памяти — не как вещь, а как знак того самого дня. И на ум пришло слово «саван». Коричневый саван.

А еще был Лёва. На десять лет вы подарили мне большого пухлого плюшевого льва с короткой гривой. Мне он казался самым чудесным и самом дорогим подарком на свете. За два года у него оторвался и бесследно пропал один глаз. Или нет? Или он оторвался позже? Не важно. Я потом подарила его подруге, не хотела, чтобы он остался и достался другой девочке, думала, что я никогда не вернусь больше ни в эту квартиру, ни в этот город. Подруга пришила ему большие изумрудные пуговицы вместо глаз, от чего Лёва стал выглядеть более харизматично и солидно. Его я сжимала до одури, наверное, в течении часа, так что побелели пальцы, вцепившиеся в плюшевую спину, я орала в него дурным голосом, захлебываясь своими соплями.

Погода в тот день словно пыталась что-то сказать о тебе — как о хорошем человеке. Несколько дней стояла невыносимая жара, и дождь был почти закономерностью, как и гроза. Молния ударила в военные склады за городом, и боеприпасы начали взрываться с такой силой, что у нас дрожали стёкла, а в домах поблизости они и вовсе вылетали из рам. Я смотрела, как молнии вонзаются в землю где-то за горизонтом, как ветер с остервенением ломает деревья и швыряет всё, что попадается на пути. В этом хаосе я находила странное удовлетворение: пусть и мир вокруг рушится. Потом я спустилась на крыльцо и жадно глотала холодный влажный воздух — он остужал пылающие щёки и на миг возвращал ощущение реальности.

Гараж. Гараж вообще не всплывал в памяти долгое время. Думаю, потому что мне казалось это чем-то абсурдным, неправильным, как-то тебя обижающим, предающим. Знаешь, как будто это нечто такое, что стыдно показать другим. Мы сидели какое-то время в гараже в папиной машине, слушали музыку, и я не помню своих страданий в этот момент. Может быть поэтому, моя память пыталась вытеснить это гараж и эту вишневую четверку? Какая была музыка и кто именно был там с нами я тоже не помню, помню, что мы просто сидели, никто не говорил ни слова, слушали музыку и больше ничего. Не знаю даже, зачем я туда пошла, может, не хотелось быть одной, хотя я часто потом оставалась одна не только морально, но и в пространстве нашей квартиры, часами лежала на кровати и смотрела в потолок или бродила из комнаты в комнату, ловя то облачко сладкого запаха, твоего запаха.

Отец. Его искали. Его не было нигде. Пришел он только под вечер. Сел за стол. Что-то пил, плакал и кричал. Кричал тебе, выкрикивая твое имя, говорил такие слова, которые должен был сказать намного раньше. Я стояла в коридоре и смотрела на него. Смутные чувства. Я разрывалась между ненавистью и жалостью. Я всегда винила его в предательстве по отношению к нам всем, но я всегда любила его больше всех на свете. Не помню, ночевал ли он с нами в ту ночь. Мы не говорили ни о чем таком, никто никого не спрашивал, не подбадривал и не жалел вслух. Просто что-то гнетущее всех висело в воздухе. Почему-то в моей памяти остались только слова соседки в тот день, больше я не помню никаких разговоров.

Соседка по площадке, из однокомнатной квартиры посередине. Она была санитаркой в нашей больнице, не знаю в каком именно отделении, но видела она всякое, я думаю, и ее слова, когда она зашла в квартиру, как бы подвели ту итоговую черту под моими мыслями, закрепили их в голове, подтвердили их и не оставили никакой надежды.

Хотя вру про разговоры. Я бежала сказать брату, он был в квартире соседнего подъезда на первом этаже, как это приято было называть «блатхата». Я тормошила его за руку: пойдем, пойдем быстрее. Мы вышли в окно, просто спрыгнули на узкую полоску асфальта между домом и травой. Странный, конечно, поступок, но мы скорее всего хотели избежать ненужных вопросов. (Тоже странно, не думаю, что подростки могут так мыслить). Поднимаясь по лестнице нашего подъезда, я уже начинала причитать и плакать, на что брат мне кидал несколько раз короткое «заткнись». Он не хотел меня обижать, я знаю, но только со временем поняла, что он пытался удержать свой мир от окончательного распада в тот момент. Я напишу об этом позже. И вот когда мы вошли в квартиру, я сразу бросилась в зал по прямой, а он зашел направо на кухню, а потом вышел на площадку и постучался в дверь посередине.

Я могу сложить этот день не полностью, собирая осколки, хаотично разбросанные в моем сознании, но память ребенка в таких ситуациях избирательна, тем более, когда ребенку предстоит пережить случившееся в одиночестве.

Самый большой осколок, мам. Он последний, но самый главный. Это ты — на полу, между кухонным диваном и столом. Твой нос, прижатый ножкой стола, был тёмно-синего цвета. А предплечья… Чаще всего в моих воспоминаниях — твои предплечья: я прижималась к ним щекой, и они всегда казались мне такими нежными и прохладными. И этот растянутый след-шрам от прививки на плече. В тот день на этих предплечьях были только синие трупные пятна.

И соседка сказала: «Конечно, всё. Вызывайте скорую». И только тогда я позволила себе закричать — в этого проклятого плюшевого льва, в его изумрудные пуговицы-глаза, в тишину, которая всё равно никого не могла спасти.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.