Анна Мари Тендлер Мужчины называли ее сумасшедшей. История исцеления назло бывшим

Проходит час мрачных размышлений. В дверь стучится управляющая.

– У вас все в порядке?

– Да, – отвечаю я, хотя это совсем не так.

– Сейчас 18:15, все собираются на ужин. Вместе с другими девушками вы поедете в главный корпус на автобусе.

Надеваю ботинки и жакет и спускаюсь вниз, где меня уже ждут четыре другие обитательницы корпуса. Кейтлин довольно высокая, но выглядит очень юной. Очередное визуальное несоответствие – вспоминаю, что рост часто бессознательно связывают с возрастом. Меня всегда считали моложе, чем я была, в силу маленького роста. Со спины я бы решила, что Кейтлин под тридцать, но, глядя ей в лицо, понимаю, что она только переступила порог совершеннолетия. Она спрашивает, сколько мне лет.

– Тридцать пять.

– Надо же, выглядите намного моложе.

Кейтлин широко улыбается, и я замечаю прыщики, которые делают ее еще моложе. Блестящие русые волосы спускаются ниже плеч. Стрижка очень простая и старомодная – похоже, девушка все еще стрижется у маминой парикмахерши. Еще одна примета юности.

– Я бы решила, что ей или восемнадцать, или тридцать пять, – говорит невысокая женщина в очках в массивной черной пластиковой оправе. Она еще не надела жакет, и я вижу, что руки покрыты татуировками. – Я Кристин.

Говорить спасибо было бы странно, поскольку замечания совершенно нейтральны и не похожи на комплименты. Поэтому лишь нервно улыбаюсь и повторяю:

– Да, мне тридцать пять… А вам сколько?

– Ей восемнадцать. Еще дитя! – отвечает Кристин, указывая на Кейтлин. – Мне двадцать девять. А это Мэри, ей двадцать три.

У Мэри крашеные светлые волосы, собранные в неряшливый пучок. Я явственно вижу, что она здесь уже несколько недель – волосы отросли, появились темные корни. Вид у нее сонный, говорит медленнее остальных – в точности, как мои друзья, принимавшие лекарство от биполярного расстройства.

– Ты быстро привыкнешь. Не нервничай. Здесь работают очень милые люди. Если есть вопросы, не бойся спрашивать! – Мэри сердечно улыбается, и мне сразу же становится легче. Наверняка она из тех, кто спрашивает у людей, как у них дела, и искренне хочет услышать ответ. – В последние дни нас было всего четверо. Так здорово, что появился кто-то новый!

На лестнице появляется четвертая девушка. Она не улыбается. На ней спортивный костюм и просторная парка с воротником, отороченным мехом.

– Привет, – говорит она, коротко кивая мне. – Я Шон. – И больше о себе ничего не говорит. – Как дела?

Она обращается к остальным, но, в отличие от Мэри, ответ ей неинтересен. Это она так здоровается.

– Это Анна, – говорит Кристин. – Ей тридцать пять.

– Понятно. Привет.

Шон смотрит на меня не дольше секунды.

– А тебе сколько? – спрашиваю я, при этом чувствуя себя очень глупо, словно позабыла, как разговаривать с людьми. Почему мы лишь сообщаем друг другу свой возраст?

– Двадцать семь.

Шон сразу мне понравилась, и в то же время слегка боюсь за нее.

– Ты приехала на тридцатидневную программу? – спрашивает меня Кристин.

– Нет, я выбрала семидневную оценочную программу…

– Так у тебя нет зависимости? – быстро спрашивает Кристин. Она прищуривается, потом поворачивается к другим девушкам.

– Нет.

Они переглядываются.

– А почему ты не в Форесте? Там лечат тех, у кого нет зависимости. В Дэлби пациенты с зависимостью.

Голос Кристин становится резким.

– Я не хотела жить рядом с мужчинами.

Девушки кивают.

Главный корпус, где находится столовая, всего в пяти минутах ходьбы от Дэлби, но, поскольку на улице холодно, нас везут на больничном автобусе – не дольше минуты. Мы проезжаем мимо большого белого здания, более нового и красивого, чем остальные. Сквозь окна мы видим телевизор с огромным экраном и людей, расположившихся на плюшевых диванах. Я вижу, как кто-то готовит на очень красивой кухне.

– Это Карлайл. Дорогое место, – поясняет Мэри, заметив мой взгляд.

– Туда приезжают богачи и знаменитости, – говорит Кристин. – Они делают вид, будто им нужна помощь.

Я смеюсь.

– У них не забирают телефоны. Они могут пользоваться ноутбуками. И у них нет с нами групповых занятий, – продолжает Кристин.

– У них даже собственный шеф-повар, – сообщает Мэри, делая большие глаза.

– Неплохой рехаб, – киваю я.

Кристин фыркает. Я смотрю на Шон – она сидит впереди меня и безо всякого выражения глядит в окно.

– В столовой самообслуживание, – говорит Мэри. – Мы складываем еду в контейнер, возвращаемся в автобус и ужинаем в Дэлби.

– Каждый вечер?

– Нет, корпуса по очереди меняются: кто-то ест в столовой, кто-то забирает еду с собой. Иногда мы тоже будем ужинать в столовой. Все из-за ковида – нужно избежать возможности заражения.

Все пациенты перед поступлением сдают тест на ковид. И девушка в приемной, и управляющая корпусом сообщили, что угрозы болезни в больнице нет. Персонал сдает тесты каждый день, некоторые уже получили первую дозу вакцины.

Но у меня патологический страх перед заразой. Я не чувствую себя в безопасности.

– Я заметила, что здесь никто не носит масок, – говорю я.

– Мы и так живем в пузыре, – отвечает Кейтлин.

По пути в столовую встречаем несколько мужчин, выходящих с контейнерами в руках, – пациенты из корпуса Оскар.

– У нас новенькая! – говорит Кейтлин, указывая на меня. – Это Анна.

Все слишком долго смотрят на меня. Выдавливаю из себя: «Привет», и отвожу взгляд, не останавливаясь. Мы входим в большой белый корпус.

Столовая невелика – шесть столиков на восемь человек каждый. На стойке можно выбрать салат, суп и горячее блюдо. Мы говорим поварам, что выбрали, и они складывают еду в контейнеры.

– Привет, Марти! – здоровается Мэри с одной из поварих. – С Новым годом! Хорошо отдохнула вчера?

– Мэ-Р-РИ! Отлично! Спасибо, что спросила.

Еда выглядит по-домашнему и вполне аппетитно. Я беру лосося, рис со специями и тушеную зеленую фасоль. Затем подхожу к небольшой стойке с десертами и внимательно ее изучаю.

– Ура, у них снова появилось безглютеновое шоколадное печенье! – радуется Кристин. Повернувшись ко мне, добавляет: – Это лучший десерт – вообще-то я не стремлюсь отказываться от глютена.

– Факт, – подтверждает Шон, протискивается между нами, берет печенье и уходит.

Я тоже беру одно.

Когда выходим из столовой, нам навстречу идут еще четверо пациентов за своими контейнерами.

– Привет, Джен, – здоровается с пожилой женщиной Мэри. – Как ужин? Я очень скучала без тебя!

– Привет, Мэри! Все хорошо, спасибо. Я тоже скучала. Хорошего вечера.

– Спасибо, и тебе, Джен. Хорошего вечера всем!

Когда мы возвращаемся в автобус, Мэри рассказывает:

– Они из Фореста. Мы с Джен вместе поступали в главный корпус. Она милая.

Ужинаем впятером в гостиной под жуткое шоу Amazon Prime «Голиаф». Это моя первая еда за день.

– Где ты живешь? – спрашивает Мэри.

– В Нью-Йорке, – отвечаю я и быстро поправляюсь: – Я жила в Нью-Йорке. Недавно вернулась в Коннектикут, поближе к местам, где выросла. Но квартира в Нью-Йорке осталась. В общем, не знаю, где я живу прямо сейчас.

– Классно! Я тоже хотела бы жить в Нью-Йорке, – Кейтлин с улыбкой смотрит на меня, не стесняясь прыщиков.

– А кем ты работаешь? – спрашивает Кристин.

– Я художник. А еще я учусь – изучаю историю моды и текстиля.

Я готова объяснить, чем занимаюсь, – меня всегда спрашивают, но здесь никто не задает дополнительных вопросов.

Шон впервые обращается прямо ко мне.

– Ты художник? Я тоже всегда хотела быть художником. И ты зарабатываешь только этим?

– Да. – Делаю паузу, но потом решаю сказать правду. Кого я хочу обмануть? – Вообще-то, я во многом завишу от заработка мужа.

Все кивают и продолжают смотреть телевизор, однако мне хочется еще поговорить с Шон.

– А ты чем занимаешься?

– Я графический дизайнер на фрилансе. Но хочу заниматься музыкой. Писать музыку. Делать биты, которые могут использовать другие… И все такое…

– Здорово, – пытаюсь отвечать дружелюбно.

– А я, когда выйду отсюда, хочу сдать юридический тест, – говорит Мэри. – Хочу поступить на юридический факультет.

– Ты наверняка станешь отличным адвокатом, – не задумываясь, говорю я. Но ведь я ее не знаю! Откуда заверения, что она будет хорошим адвокатом? Мне просто хочется сказать что-то приятное.

– А ты знаешь, чему хочешь учиться? – спрашиваю я у Кейтлин.

– Даже не представляю, – со смехом отвечает она.

– Вообще-то, это неважно. Скорее всего, то, чему ты будешь учиться, никогда тебе не пригодится.

Кейтлин кивает, и мне сразу становится стыдно за такой нигилизм – ведь девушке всего восемнадцать.

Управляющая собирает нас на «подведение итогов». На таких встречах мы рассказываем, как прошел день, оцениваем, удалось ли достичь целей, поставленных на утреннем собрании. Управляющая вручает мне листок, с которого следует читать.

– Привет, – говорю я. – Меня зовут Анна.

– Привет, Анна, – хором отвечают все.

Взглянув на листок, я продолжаю:

– Сколько дней ты уже чиста? – Я смотрю на управляющую. – Ко мне это не относится? Что мне говорить?

– Можете просто сказать: «Ко мне это не относится» – и продолжайте.

– Окей. Ко мне это не относится. Что вы сейчас чувствуете? – Делаю паузу и пытаюсь осторожно оценить свои эмоции по ламинированному радужному колесу слов, описывающих чувства. – В настоящий момент я ощущаю тревогу. Вы достигли целей, поставленных на сегодняшний день? – Снова смотрю на управляющую: – Утром меня здесь еще не было, я не ставила целей.

Она кивает.

– Полагаю, могу сказать, что моей целью был приход в эту клинику и своей цели я достигла. – Обвожу рукой комнату, полагая, что пошутила, но никто не смеется. – Лучшая часть сегодняшнего дня? Не знаю, было ли в сегодняшнем дне что-то лучшее.

– Спасибо, Анна, – говорит управляющая. – Теперь можете передать листок и карту чувств Кейтлин.

После собрания продолжаем смотреть телевизор.

– Вот черт! Он не должен был ей этого говорить! – восклицает Шон.

– Ты думаешь, тот парень поймет, что она врет? – спрашивает Мэри.

– Кто? – интересуется Кейтлин.

– Ну, тот другой парень…

– А-а-а… тот парень…

– Черт, этот может! – Шон смеется, запрокидывая голову.

– Не могу поверить, что она это сделала! – ахает Кейтлин, подтягивая колени к груди и закрывая лицо руками.

Девушки смотрят «Голиаф» с первого сезона. Сейчас идет уже третий. Они отлично знают, что происходит и кто такой «тот парень». Имена называть необязательно. Я ничего не понимаю и понятия не имею, что происходит. Могу сказать лишь одно: речь о юридической фирме и главную роль играет Билли Боб Торнтон.

В больнице с выбором телепрограммы должны согласиться все пациенты. Нельзя смотреть то, что может стать триггером или как-то обеспокоить других. Кое-что мы не можем смотреть, если с этим не согласны абсолютно все. Это относится к новостям. А кое-что смотреть вообще нельзя, например сериал HBO «Эйфория». Смотреть на продажных юристов в исполнении Билли Боба Торнтона можно, на подростков с ярко накрашенными глазами – нельзя.

Участвовать в разговоре я не могу, поэтому просто сижу, уставившись в экран. Мне все более тревожно, что я не нравлюсь девушкам, поскольку все время молчу. Так было всю жизнь. Я с подросткового возраста не отличалась общительностью, предпочитая наблюдать за людьми, а не участвовать в разговорах. А еще больше любила жить в мире собственных мыслей и воображения, разрабатывать сценарии и аргументы и чувствовать себя одновременно и режиссером, и единственным зрителем. Я пытаюсь задавать вопросы, но чувствую, что этого недостаточно. В голове готов сценарий: девушки истолковывают мою замкнутость как стервозность.

Кристин сидит в одиночестве, все сильнее раздражается, но не понимаю причины. Она громко и шумно вздыхает, постоянно протирает очки и чешет татуированные руки.

– Мне нужно поговорить с управляющей, или я сейчас взорвусь, – говорит она, вскакивает с дивана и начинает метаться по гостиной.

Потом возвращается на диван.

На четвертый раз Мэри поднимается и перехватывает Кристин у входной двери. Я вижу, как они приглушенно разговаривают, стоя очень близко друг к другу. Потом Кристин стучит в дверь кабинета управляющей и входит. Меня охватывает паника: вдруг я сделала что-то, что расстроило Кристин, но я понятия не имею, что бы это могло быть. Может, само мое присутствие. Я поднимаюсь с дивана и направляюсь к кухне, словно желая выпить чая. Боковым зрением вижу, как Кристин возбужденно жестикулирует за стеклянной стеной кабинета управляющей. Неужели кто-то может взорваться, просто потому что кто-то другой молчит? Ненавижу себя за необщительность. Решаю, что моей целью на утреннем собрании станет желание быть более общительной.

Кристин выскакивает из кабинета и проскакивает мимо меня, шумно дыша.

– Хотите снять показатели? – спрашивает меня управляющая.

– Что?

Как резко я ответила! Сразу же начинаю сожалеть об этом.

– Показатели. Вы должны снимать их каждое утро и каждый вечер. Дежурная управляющая – сегодня это я – измеряет температуру, сатурацию крови и давление. И выдает лекарства, если принимаете какие-то. Вы пьете таблетки по вечерам?

Вхожу в кабинет и сажусь на стул. Она прикрепляет клипсу мне на указательный палец.

– Я бы хотела принять полтаблетки. И как мне получить раствор для контактных линз?

– О, – управляющая роется в пластиковой корзине и протягивает мне раствор. – Можете держать его в своей палате. Поскольку у вас нет зависимости, можете все туалетные принадлежности хранить у себя.

– Отлично! Впрочем, я и не собиралась пить сыворотку для лица с витамином С. Слишком накладно…

Управляющая снимает клипсу и начинает мерить давление.

– 80 на 60… Похоже, вы собираетесь жить вечно.

– К сожалению, мне всегда это говорят.