Полная версия:
АННА ЛИС Доктор Вернер
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Это не любовь, — сказал Мориц. — Это одержимость. И жестокость.
— А в чём разница? — Фабиан наклонил голову. — Если любишь — готов причинить боль. Если любишь — готов убить. Если любишь — хочешь обладать навсегда. Разве не так?
Доктор промолчал. Фабиан встал. Кандалы звякнули.
— До завтра, доктор Вернер, — сказал он. — Завтра я расскажу вам о втором. Но он был скучным. Не таким, как Маркус. Маркус был особенным. Он научил меня любить.
Он повернулся и пошёл к двери. На пороге обернулся.
— Я храню его фотографии, — сказал он. — До ареста. В телефоне, который следователи, наверное, уже нашли. Но в голове — ярче. Там он живой. Всегда живой. Всегда мой.
Дверь закрылась.
Мориц остался один. Он сидел, смотрел на закрытую дверь и слушал, как затихают шаги в коридоре. Потом открыл блокнот и написал:
«Первая жертва (Маркус): сексуальное насилие многократно, сперма на теле и внутри, кровь убийцы. Пациент испытывает к этой жертве эмоциональную привязанность, описывает её с восторгом и нежностью. Вопрос вменяемости: полностью осознавал свои действия. Вопрос садизма: явный, с элементами эротизации пыток. Ленарт Якоб — ключ. Пациент говорит о нём в ином тоне — аккуратнее, чище. Возможно — жив».
Он закрыл блокнот, подошёл к окну.
Солнце уже поднялось выше, но лес оставался тёмным. Доктор посмотрел на телефон. Он мог позвонить следователю. Сказать: «Копайте глубже. Ищите тайники Шрамма. Он не убил последнего». Но что это даст? Улик нет. Времени почти нет.
Остался только один способ — продолжать беседы. Ждать. Надеяться.
Фабиан Шрамм был безумен. Но не так, как хотелось бы суду. Он был безумен той особенной безумностью, которая не освобождает от ответственности. Которая делает его ещё более опасным.
ГЛАВА 4. Детство
На следующее утро Мориц вошёл в кабинет, первым делом распахнув окно. Прохладный, влажный воздух, напоённый терпким ароматом хвои и прелой листвы, наполнил пространство. Он постоял мгновение, глубоко вдыхая, затем закрыл окно, вернулся к столу и коснулся кнопки интеркома.
«Фабиана Шрамма в кабинет».
Пациент явился в этот раз с необычайной скоростью. Четыре минуты — и за дверью послышались шаги. Двое санитаров ввели Фабиана, усадили его на стул и удалились. На ногах у него были кандалы, но рук не сковывали. Шрамм выглядел отдохнувшим, в глазах его играл живой блеск, а на губах застыла лёгкая, едва уловимая улыбка.
— Доброе утро, доктор Вернер, — произнёс он. — Не выспались?
— Доброе утро, — отозвался Мориц.
— А я вот не очень, — Фабиан едва заметно склонил голову. — Сны тревожили. Старые. Хорошие.
Мориц отложил ручку.
— Расскажите о ваших снах.
Улыбка Фабиана стала шире.
— Я видел лес. Тот самый, что обрамляет дом. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь верхушки сосен, высокая влажная трава. Я иду по узкой тропинке один. И мне хорошо. Спокойно. Вы знаете это чувство, когда находишься там, где тебе и положено быть?
— Знаю.
— Вот и я знал. С самого детства. Я всегда любил лес. И одиночество. Другие дети боялись темноты, боялись остаться одни. Я — нет. Я просил маму выключить свет и закрыть дверь. Сидел в темноте и слушал тишину. Мне было интересно — что там, в этой непроглядной тишине? Потом я понял. Там был я. Настоящий. Без масок, без притворных улыбок, без навязчивых «пожалуйста» и «спасибо». Только я и мои мысли.
Мориц сделал пометку в блокноте.
— Каким было ваше детство?
— Хорошим, — Фабиан ответил мгновенно, без колебаний. — У нас был большой дом на окраине. Сад, собака, две машины. Отец служил в банке, мама занималась домом. Меня не били. Не насиловали. Не запирали в подвале. У меня была своя комната, игрушки. Я ни в чём не нуждался.
Он замолчал. Взгляд его устремился в окно.
— Вы хотите найти причину, доктор? — спросил он. — Все хотят. Следователи, психологи, судьи. Ищут травму, насилие, унижение. Что-то, что сломало меня. Но я не сломан. Я всегда был таким.
— Таким?
Шрамм повернулся к нему. Взгляд его стал серьёзным, почти печальным.
— Другим, — произнёс он. — Я не плакал, когда умерла моя собака. Мне было восемь. Бассет, старый, хворый. Мать рыдала, отец гладил её по голове. А я стоял и смотрел на безжизненное тело, размышляя: как это странно, что оно больше не дышит. Меня это не расстроило. Меня это заинтриговало. Что такое смерть? Куда уходит та самая жизнь? Я начал штудировать книги по биологии, смотреть документальные фильмы. Затем — записи хирургических операций. Мне нравилось наблюдать, как разрезают живую плоть. Как течёт кровь. Как движутся внутренние органы. Это было красиво. Не страшно. Красиво.
Мориц слушал, стараясь не прерывать.
— В школе я был лучшим учеником. Учителя меня любили, одноклассники уважали. Я не дрался, не устраивал безобразий. Я был вежливым, спокойным, примерным мальчиком. Никто не догадывался, что творится у меня в голове. Никто не спрашивал. А если бы и спросили — я бы, скорее всего, промолчал. Потому что не умел объяснить. Как объяснить человеку, видящему мир в чёрно-белых тонах, что ты воспринимаешь его в сотне оттенков красного?
Фабиан снова замолчал. Пробежал пальцами по подлокотнику стула.
— Первое живое существо я убил в двенадцать лет. Котёнка. Соседского. Я забрался к ним в сарай, поймал, задушил руками. Он был крошечный, мягкий, тёплый. Он смотрел на меня жёлтыми глазами и мурлыкал. Думал, я играю. А я сжимал его горлышко. Медленно. Наблюдал, как угасает жизнь. Когда он умер, я положил его на траву и ушёл. Никто не узнал. Соседи решили, что он сбежал. Я не испытывал вины. Только интерес. И удовлетворение. Словно после сытного обеда.
Врач смотрел на пациента. Тридцать лет практики — и он знал, что такие люди существуют. Не сломленные, не искалеченные. Просто родившиеся без того внутреннего механизма, что у большинства людей именуется совестью.
— Потом были другие животные, — продолжал Фабиан. — Кошки, собаки, кролики. Я выбирал разных — по размеру, по весу, по реакции на боль. Мне нравилось наблюдать. Как они дёргаются, когда их душишь. Как замирают, когда пускаешь кровь. Как их глаза сначала блестят, а потом тускнеют. Это было… красиво. Опять это слово. Вы, вероятно, думаете, что я сумасшедший.
— Я думаю, что вы отличаетесь от большинства людей, — осторожно сказал Мориц.
— Отличаюсь, — Фабиан кивнул. — Я всегда знал, что отличаюсь. Но не считал это болезнью. Я считал это даром. Я вижу мир таким, какой он есть. Без розовых очков. Без лжи. Животные убивают друг друга, чтобы выжить. Я убивал, потому что мне нравилось. В чём разница?
— Животные убивают ради пропитания. Вы — ради удовольствия.
— Какая разница, доктор? Голод — тоже удовольствие, когда его утоляешь. Секс — удовольствие. Сон — удовольствие. Почему убийство не может быть удовольствием? Потому что кто-то решил, что это плохо? Вы верите в мораль, доктор? В объективное добро и зло?
Мориц молчал.
— Я не верю, — произнёс Шрамм. — Есть только то, что нравится, и то, что не нравится. Мне нравится убивать. Мне нравится наблюдать, как умирают красивые мальчики. Это моя правда. А ваша правда — другая. Но это не делает меня безумцем. Делает меня… другим.
Он откинулся на спинку стула, насколько позволяли кандалы.
— Вы хотите знать, был ли я вменяем, когда убивал Маркуса и остальных? Я отвечу: да. Я полностью осознавал, что делаю. Я знал, что это запрещено законом. Я знал, что меня будут искать. Я знал, что если поймают — отправлюсь в тюрьму или попаду сюда. И я всё равно это делал. Потому что мне это доставляло больше удовольствия, чем страх наказания.
Доктор сделал очередную пометку. Затем отложил ручку.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
