Анна Колпакова Каждая жертва достойна идеального убийства

© Анна Колпакова, 2026

ISBN 978-5-0069-8409-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Я как-то услышал одну мысль. Она въелась мне в мозг, как застрявший между зубов кусок мяса. Мысль о том, что твоё тело — это единственный настоящий дом, который тебе дан при жизни. Не съёмная хибара, не мотель на ночь, а постоянное жильё. Сколько бы ты ни пытался переехать, конечный адрес всегда один. Конечно, ты можешь попытаться выселиться, но это уже не переезд — это самоубийство.

Подумайте сами: тело — это твоя квартира. Только без права на продажу (древнейшая профессия не в счет).

Без соседей, которые могут заехать и съехать. С планировкой, которую ты не выбирал.

Ремонт? Только если у тебя есть зашибенная страховка. Трещины в стенах — это морщины, скрип половиц — боль в суставах. Иногда проводка коротит, и ты забываешь, куда положил ключи или как тебя зовут.

А кто-то живёт в своём теле, как в элитном пентхаусе. У таких всегда белоснежные зубы, кожа натянута, как дорогой натяжной потолок, а если что сломается, они просто вызывают бригаду хирургов и чинят всё на месте. Завозят стройматериалы: ботокс, филлеры, стволовые клетки.

У меня же дом, в котором никто не делал капитального ремонта с момента заселения. Внутренние трубы проржавели настолько, что каждое утро я ощущаю, как что-то скрипит и хрустит под кожей — как старые батареи в заброшенном доме, где тепло стало лишь далеким воспоминанием. Время, этот безжалостный квартирант, уже оставило свои следы на стенах — глубокие морщины на лбу, темные тени под глазами, похожие на плесень в углах потолка.

Я уже не помню, когда в последний раз не чувствовал боли при малейшем движении.

Просыпаюсь — ноющее сердце, как будто кто-то сжал его в кулаке и медленно выкручивает. Встаю с кровати — ноги ватные, как старый бинт, пропитанный чем-то тёмным и подсохшим. Дохожу до ванной, смотрю в зеркало, и мне кажется, что кто-то внутри меня уже давно умер, а я просто таскаю этот разлагающийся труп, маскируясь под живого.

Я не ем. Я закидываю в себя калории.

Я не сплю. Я просто выключаюсь, как телефон с дохлой батареей.

Я не отдыхаю. Я жду, пока тело перестанет сопротивляться и позволит мне хотя бы ненадолго забыть, что оно разваливается.

Я слышу, как люди говорят, что боль — это просто сигнал от мозга. Просто электрические импульсы. Просто? Будто боль можно выключить, как лампочку.

Будто можно проснуться однажды утром и почувствовать себя хорошо.

Но сегодня я чувствовал себя так херово, что, возможно, встречался с Создателем. Или, что более вероятно, с техподдержкой потустороннего мира — каким-то уставшим ангелом-стажёром, который смотрел на меня, как оператор кол-центра на клиента, звонящего пятый раз подряд, и думал: «Блин, ну почему этот придурок ещё жив?»

Я очухался в мусорном баке.

Темнота и вонь. Идеальное сочетание для пробуждения. Каждый вдох обжигал легкие смесью гнили, кислого пива и чего-то, что, вероятно, когда-то было едой, а теперь превратилось в субстанцию, для описания которой мой словарный запас слишком скудный.

На моей щеке застыло что-то липкое. Если бы я был оптимистом, то решил бы, что это джем.

Чуваки, которые меня сюда запихали, были уверены, что я сдох. И знаете, я почти согласился с ними. На секунду мне даже стало обидно: могли бы хотя бы проверить пульс, написать милое прощальное сообщение на асфальте. Но нет. Вместо этого кто-то кинул мне на грудь недоеденный бургер.

Я пошевелил пальцами. Потом ногами. Попробовал встать, но тело ответило отказом.

И тогда я услышал голос сверху:

— Братан, если ты сейчас превратишься в зомби, просто заранее знай, что я в тебя швырну кирпич.

Как я докатился до такого дна, я обязательно расскажу.

Но пока просто запомните одну вещь.

Никогда, ни при каких обстоятельствах, не доверяйте Бобу.

Глава 2

Да, прошу прощения за свои манеры. Забыл представиться.

Зовут меня Нолан Харт. Хотя по большей части ко мне обращаются «Чувак, какого хрена?» или «Господи, опять?» — зависит от ситуации.

Я человек, который заходит в бар только для того, чтобы «выпить один стаканчик», а выходит через три дня, без денег, с чужой курткой и новыми моральными травмами. Лицо — карта жизненных маршрутов, где каждая морщина — это дорога, по которой мне не следовало идти. У меня такой вид, будто я постоянно на грани — не то чтобы умереть, но хотя бы потерять сознание в подходящем месте. Глаза с вечной краснотой, будто я каждое утро целуюсь с сигаретным дымом — тонкая сетка капилляров, словно паутина, в которой запуталось мое зрение. Волосы, которые выглядят так, будто я их причесал пьяной рукой где-то между сном и похмельем — спутанные, несдающиеся, как моя жизнь.

Я пью. Я пью много. Но каким-то чёртовым образом это не отражается на моём теле. Да, лицо помятое, глаза красные, но нет классического пивного пуза, нет трясущихся рук и опухших пальцев. Врачи назвали бы это «метаболическим феноменом». Бармены называют это «Нолан, да ты, походу, вообще бессмертный».

Дело в том, что алкоголь для меня — это не разрушение, а поддержание. Я уверен, если перестану пить, моё тело развалится на куски, и все эти бутылки, которые я опустошил за свою жизнь, держат меня в форме, как алкогольный экзоскелет. Виски заполняет пустоты между мыслями, смазывает суставы памяти, вымывает ненужные эмоции, оставляя только рабочий минимум.

Мои мышцы не накачаны, но они есть, будто в прошлом я был спортсменом, который в какой-то момент решил, что пьянство — тоже вид спорта. Руки жилистые, ноги крепкие, и даже когда я падаю, я всегда приземляюсь так, чтобы минимизировать урон. Как кошка, которая бухала три дня подряд, но всё равно умудряется не расшибиться.

Когда меня спрашивают, почему я столько пью, я отвечаю просто:

— Вода вредная. В ней живут бактерии.

А потом заказываю ещё одну порцию виски, и жидкость в стакане мерцает в полутьме бара, как янтарь, в котором застыли мои лучшие намерения.

Вы когда-нибудь слышали про гены ADH1B и ALDH2? Нет? Ну и правильно. Это знания, которыми обычно обладают трезвенники и биологи-неудачники, которые читают статьи про алкоголизм, потому что в их жизни нет ничего интереснее, чем исследования печени.

Но если коротко, ADH1B — это такой внутренний бармен. Он берёт спирт, взбалтывает его с желудочным соком, процеживает через печень и подаёт тебе прямо в кровь. Если у тебя этот ген работает слишком быстро, твой бармен психопат, который наливает тебе смертельные коктейли в три раза быстрее, чем ты можешь их переварить. Ты краснеешь, тебя тошнит, ты идёшь в туалет, обнимаешь унитаз и даёшь себе клятву никогда больше не пить.

А если он работает медленно?

Тогда ты как я.

Тогда алкоголь разносится по тебе ровно, без скачков, без подстав. Ты пьёшь, и он впитывается в тебя, как масло в старую губку. Ты не становишься счастливее, не становишься веселее, не превращаешься в дурака, который срывается в пляс. Ты просто… становишься собой.

А потом есть ALDH2. Это унитаз. Это то, что смывает последствия. Это то, что превращает ацетальдегид — токсичный яд, убивающий всех этих жалких смертных — в безобидную уксусную кислоту. Если этот ген работает плохо, ты обречён. Твой организм превращает алкоголь в яд, а потом забывает, что делать дальше. Ты спаиваешь себя до смерти просто потому, что твой биологический унитаз засорён.

Но если он работает хорошо?

Тогда ты как я.

Тогда ты пьёшь, и организм справляется. Печень трудится, как фабрика, и наутро ты просыпаешься не развалившимся куском мяса, а всё тем же парнем, который заказывает новую порцию виски, потому что как вы помните «вода вредная, в ней живут бактерии».

И вот в этом проклятие.

Потому что, если ты никогда не чувствуешь границ, ты просто продолжаешь пить. Дальше. Глубже. Без тормозов. Ты пьёшь не потому, что хочешь забыться. Не потому, что жизнь тебя сломала. Не потому, что у тебя есть детская травма, и ты заменяешь ей объятия матери.

Ты пьёшь потому, что можешь.

И рано или поздно твой ADH1B сдастся, твой ALDH2 скажет «да пошло оно всё», и ты просто… исчезнешь.

И вот в этом самая ирония. Ты не спиваешься, потому что слаб. Ты спиваешься, потому что сил слишком много. Потому что организм — отлаженный механизм, годами держит удар. Пока однажды не случается момент, когда алкоголь — не спасение, а просто фон. Когда пьёшь не ради облегчения, а потому что всё равно. Когда уже неважно, виски это или вода, потому что вкус жизни давно стерся.

Но не выпивка доконала меня. Не похмелье, не очередная ночь, которую я даже не пытался запомнить. Доконала работа. Стресс, который впился в меня мертвой хваткой. Адреналин, который не выключался даже во сне. Погоня, расследования, грязные улицы, по которым я топтался, зная, что правда никому не нужна, а справедливость — просто красивая сказка для наивных.

Последнее дело добило меня. Три месяца я собирал доказательства, выстроил идеальную цепочку связей, нашел свидетелей. Каждый вечер возвращался домой, неся на подошвах грязь чужих секретов. А потом один звонок сверху — и всё. «Есть политические нюансы, Нолан. Мы ценим вашу работу, но…».

Частный детектив во Флориде, которому повезло выжить в этой адовой парилке, но не повезло с нервами. В какой-то момент меня просто вырубило. Ни предупреждений, ни фанфар. Мой мозг решил: «Знаешь что, чувак, ты заебал. Пойду-ка я в отпуск». А потом темнота.

Очнулся в больнице. Стены цвета разбавленной надежды, воздух, пропитанный запахом дезинфекции и чужой боли.

Пульс за сотню, лицо — как у запечённого поросёнка, в руке капельница, и над мной склоняется кто-то, кто выглядит слишком… счастливым для этого места.

— Мистер Харт, доброе утро! — бодро говорит она, и мне хочется ей врезать. Только не потому, что она что-то сделала, а просто потому, что никто не имеет права быть таким жизнерадостным в моем присутствии.

Позже я узнаю, что её зовут доктор Лиза Маршалл, она психиатр, и, судя по её глазам, у неё реально было счастливое детство. Настолько счастливое, что она решила посвятить жизнь тому, чтобы спасать вот таких, как я. Хотя за 250 долларов в час, конечно, сложно назвать это исключительно самопожертвованием.

Доктор Маршалл сидела напротив, постукивая карандашом по колену — раз, два, три, пауза, и снова. Ритм, как у метронома, отсчитывающего время, которое я теряю в этом стерильном аду. Её каштановые волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди, а на безымянном пальце виднелось светлое пятно от недавно снятого кольца. Она смотрела на меня не как на пациента, а как на загадку, которую хотелось решить.

«Агрессивное поведение, нестабильное эмоциональное состояние, административные нарушения…» — она это проговаривает, словно это всего лишь набор пунктов в чек-листе. «Рекомендую пройти обследование, и если вы хотите, чтобы ваша лицензия осталась при вас, нужно предоставить медицинские заключения о вашей психической стабильности. Возможно, вам придется пройти дополнительные тесты и проверки, чтобы подтвердить свою пригодность для продолжения профессиональной деятельности. Всё достаточно стандартно, мистер Харт.»

Стандартно? Стандартно — это то, что происходит с другими людьми. Всё, что касается меня — уже давным-давно не вписывается в этот чёртов шаблон. Все что я хотел услышать это «Всё будет хорошо, мистер Харт, мы вам дадим таблетку и отпустим».

— А если я не пройду эти тесты? — спрашиваю я. Вопрос не для неё, скорее, для себя.

— В таком случае… — она подбирает слова, тщательно думает, насколько мягко можно презентовать мне информацию. — Ваши дальнейшие действия могут быть ограничены. И ваша лицензия, мистер Харт, будет приостановлена.

Не смотря на то, что я уже уверенно балансировал на грани психоза, я не стал включать режим «клиент, который вот-вот отправится на орбиту» и не начал орать что-то вроде: «Ты серьёзно? Ты хоть представляешь, через что мне пришлось пройти за последние месяцы? Меня убивают, ломают, выворачивают наизнанку, а ты мне тут про лицензии, проверки и медосмотры. Зашибись!» Я просто слушал её, как белый шум на фоне — раздражает, но не настолько, чтобы заморачиваться.

— Давайте начнем с того, чтобы поговорить о вашем состоянии. Расскажите о ваших чувствах.

— Блядь, я что, попал в клуб одиноких сердец?

Она делает вид, что не слышала, но ее взгляд на мгновение останавливается на моем горле, чтобы определить, насколько далеко я готов зайти в своих оскорблениях.

— Что вас беспокоит?

— О, я не уверен, что нужно начинать с этого. Может, мне просто сказать, что беспокоит вас?

Она кивает и что-то записывает в блокнот. Карандаш скользит по бумаге с тихим шорохом — маленькое насекомое, ползущее по сухой коре.

— Вы чувствуете печаль, грусть или пустоту?

— Мне до сих пор грустно, что Oasis распались. Не уверен, что когда-нибудь это переживу.

— Чувство вины?

— Однажды переехал белку. До сих пор снится.

— Тревога и раздражительность?

— Я спокоен. Только если не считать тот факт, что окружающие, похоже, участвуют в заговоре по проверке моей терпимости.

— Проблемы со сном?

— Только если на ночь посмотреть «Бэмби».

Она поднимает глаза от блокнота.

— Вы хотите сказать, что этот мультик вас тревожит?

— Обожаю оленину, но чувство стыда сжирает изнутри.

Пауза. Воздух в кабинете становится плотнее, но за окном все так же ярко светит солнце, безразличное к моему маленькому апокалипсису.

— Замедленное мышление?

— Ну, скажем так, с интеллектом у меня всегда были… сложные отношения.

— Изоляция?

— Я не могу сказать, что не люблю людей, но создаётся ощущение, что у некоторых жизненная миссия — бесить меня.

— Суицидальные мысли?

— Только когда осознаю, что «Титаник» мог бы закончиться за пять минут, если бы Роуз просто подвинулась.

Она снова откладывает блокнот и смотрит так, будто я у неё денег занял и забыл про это.

— Мистер Харт, это не шутки.

— У меня всё прекрасно.

— У вас эмоциональное истощение, панические атаки.

— Это называется «жить».

— Всё это может привести к серьёзным последствиям. Например, к депрессии.

Я закатываю глаза.

— Слушайте, мне не восемь, у меня нет СДВГ, я не гиперчувствительный миллениал, который боится телефонных звонков. Депрессия — это не болезнь. Это просто, когда жизнь напоминает говно.

Она улыбается. Не осуждающе, не жалостливо. Так смотрят на кота, который сидит перед миской и тупит, не понимая, что это его еда.

— Депрессия — это не выдумки. Но когда до вас это дойдет, возможно, будет уже поздно. Вам нужен отдых и смена обстановки.

Я открываю рот, чтобы ответить, но закрываю. Потому что в глубине души понимаю: она права.

Я реально не вижу ни одной причины просыпаться по утрам.

Глава 3

Поехать в Австрию было не самым очевидным решением.

Если быть честным, это вообще не было решением. Скорее, импульсом. Тем самым неконтролируемым желанием свалить куда угодно, где никто не будет задавать вопросов, не будет тыкать носом в «ваше эмоциональное истощение» и уж точно не будет заглядывать в глаза с этим чёртовым выражением «ты в порядке?».

Меня выдернул Роберт Нокс. Старый приятель, с которым мы когда-то пересекались по работе, пока он не сбежал в Европу «строить карьеру». Теперь он был кем-то важным в крупной страховой компании, руководил отделом аналитики данных, вникал в цифры, на основании которых чьи-то жизни превращались в проценты и коэффициенты риска.

Мы с Робертом познакомились во время работы в ФБР. Я был уже опытным агентом — пришел в Бюро после нескольких лет в полиции Майами. Он — вундеркинд, которого взяли сразу после колледжа и быстро перевели в наш отдел. Ненавидели друг друга первые полгода. Он считал меня динозавром с устаревшими методами, я его — высокомерным сопляком, который знает жизнь только по учебникам. А потом было дело Саттонов — три трупа, никаких зацепок, и мы застряли в заброшенном мотеле на двое суток, пережидая снежную бурю. Холод пробирался под кожу, а стены картонного домика дрожали под напором ветра. К утру третьего дня у нас была теория, которая в итоге спасла четверых потенциальных жертв.

Роберт ушел в частный сектор через пять лет, я продержался еще два, прежде чем послал начальство к черту и стал частным детективом. Но даже когда он перебрался в Европу, мы не теряли связь. Роберт знал обо мне то, чего не знали другие — например, как я на самом деле получил эту дырку в плече и почему не люблю говорить о Чикаго.

— У меня есть проблема, — сказал он сразу, без предисловий, как только я поднял трубку. Его голос звучал напряженно. — И я хочу, чтобы ты взглянул на неё.

— Роберт, если у тебя не сходится бухгалтерия, я тут ни при чём.

— Не бухгалтерия. Данные. Есть несостыковки, которые не должны существовать. И мне не нравится, как это выглядит.

— Ты работаешь в страховой. Там несостыковки — часть бизнеса.

— Именно. Но эти — не часть. Они… заставляют меня чувствовать, что что-то тут не так.

Я вздохнул. Из телефонной трубки повеяло холодком, слова Роберта принесли с собой порыв ледяного ветра из далекой Европы.

— И?

— И мне нужен кто-то, кто посмотрит на это со стороны. Кто умеет копать. Кто задаёт неправильные вопросы.

— И тебя не смущает, что я сейчас официально нахожусь в отпуске по психическому выгоранию?

— Нолан, ты из всех людей, которых я знаю, лучше всех работаешь, когда у тебя проблемы.

В этом он, возможно, был прав. Моя голова работала лучше всего, когда остальные части меня были на грани развала — как старый двигатель, который начинает шуметь только на максимальных оборотах.

Я не собирался никуда ехать. У меня не было желания вникать в чью-то паранойю. Но с другой стороны, перспектива зарыться в чужие загадки казалась куда привлекательнее, чем сидеть в четырёх стенах и ждать, пока моя жизнь снова начнёт иметь смысл.

Поэтому через два дня я уже сидел в самолёте, глядя в иллюминатор, пока за бортом сменялись часовые пояса. В голове крутилась одна-единственная мысль: «Если это окажется скучная корпоративная фигня, я убью Роберта.»

Самолёт коснулся земли, и внезапно весь груз, что я нес, будто соскользнул с плеч. Это было странное ощущение. Всё вокруг стало легче, но в груди оставалась какая-то незавершённость, тяжесть, с которой я не мог справиться. Чистый воздух, запах земли, и какое-то невидимое присутствие — всё было в тени чего-то необъяснимого. Я вылез из самолёта, как только он остановился, и тут же почувствовал, как меня охватывает эта странная пустота — пустота, что тянула меня за собой.

Я достал сигарету. Пальцы немного дрожали. Возможно, джетлаг, возможно, тревога, но больше всего — ощущение, что я просто не могу отделиться от этого ощущения нереальности. Глядя на город, я понял, что мне нужно подтверждение, что я действительно здесь. Что это не просто какая-то картинка из сна, что я не воображаю всё это.

Не успел я достать телефон, чтобы сообщить о своём приезде, как за спиной раздался голос.

— Не желаете прокатиться с ветерком?

Я улыбнулся. Этот голос был знаком до боли. Это был Роберт.

Он стоял в костюме, который идеально подходил для его целей, но совершенно не вписывался в атмосферу Вены. Строгий, но немного неуклюжий — в его одежде не было ни намёка на стремление быть «по-европейски стильным». Роберт никогда не стремился следовать внешним трендам, он был слишком уверен в себе, чтобы подстраиваться под чужие стандарты. И это было как раз то, что всегда выделяло его среди остальных. Он был человеком, который точно знал, как выглядит успех, но никогда не делал это своим главным посланием. Его уверенность, скорее, была скрыта под слоем привычных, почти рутинных дел, которые он выполнял на автомате, не привлекая к себе лишнего внимания.

— Надеюсь, полёт был комфортабельным, — произнёс Роберт, наблюдая, как я устраиваюсь на пассажирском сидении. — Я снял для тебя квартиру недалеко от Бельведера. Метро и железнодорожный вокзал рядом. Машина в Вене вообще не нужна. Здесь всё работает идеально, отличный общественный транспорт. Но если что, скажи, я тебе всё устрою.

Я промолчал, разглядывая проплывающий за окном город. Тяжелые венские здания давили своей монументальностью. В голове пульсировала тупая боль, а тревога, которую я надеялся оставить во Флориде, теперь заполняла меня изнутри, словно черная вода затопленный подвал.

Машина двигалась, а Роберт вел её так спокойно, что это начинало напоминать старую бабушку, которая осторожно пролетает по обочинам, избегая любого резкого движения. Его стиль вождения, даже если это было неосознанно, как-то напоминал его саму личность. Спокойный, ровный, немного застывший, но всегда уверенный в том, что он делает.

— Вена, на самом деле, невероятный город. Ты даже не представляешь, как тут красиво. Эти старинные здания, музеи… Вся эта архитектура и культура. Но что важно, здесь есть баланс. Всё настоящее, старое, но в этом есть гармония. Ты почувствуешь это сам, когда погуляешь, — он продолжал, но я едва сдержал раздражение.

— Ну да, как в рекламе, — сказал я, стараясь не перебивать. — Слушай, Роб, давай без этих любезностей. Я не приехал сюда смотреть на здания.

— Хорошо. Давай перейдём к делу — сказал он. — Я думал, что тебе нужно время, чтобы привыкнуть, но раз уж ты не хочешь узнать в какой музей нужно бежать в первую очередь, давай по делу…

Он замолчал на мгновение. За окном проплывали венские улицы — чистые, аккуратные — полная противоположность тому хаосу, который, судя по всему, творился в голове моего друга.

— Мы обнаружили несколько странных отклонений в наших данных, и я думаю, что ты должен это увидеть. Это не просто случайности, Нолан. Я на это смотрел несколько ночей подряд, и мне нужно, чтобы ты понял, что происходит.

— Отклонения? В чём именно? — спросил я.

— Последние три года я возглавляю отдел, который работал над созданием искусственного интеллекта для страховой аналитики. Компания вложила миллионы в эту разработку.

— Дай угадаю, — усмехнулся я. — Чтобы ещё эффективнее отказывать людям в выплатах?

Роберт бросил на меня укоризненный взгляд. Его глаза на мгновение стали холодными.

— Всё не так примитивно, Нолан. Система создана для предварительного андеррайтинга — проверки рисков. Она отслеживает все данные о клиентах: возраст, регион, типы страховок, история убытков и так далее. Каждый квартал мы делаем срезы. ИИ помогает выявлять действительно мошеннические схемы, а честным клиентам получать выплаты быстрее. Это не просто алгоритм — это почти разумная система для анализа рисков. И да, с помощью этого мы действительно снижаем страховые выплаты.

— И что пошло не так с твоим электронным мозгом? — спросил я, закуривая. Дым поплыл по салону автомобиля, напомнив мне туман над кладбищем.

Роберт заметно напрягся, пальцы крепче сжали руль, будто он пытался удержать не машину, а саму реальность от соскальзывания в хаос.

— Мы уже год проводим тестирование в реальных условиях. Результаты были впечатляющими — система безошибочно определяла мошенничество, оценивала риски, помогала сэкономить миллионы. Но недавно… — он сделал паузу, — ИИ выделил пять страховых случаев за последний год. Крупные выплаты, очень крупные. На первый взгляд всё выглядит как обычные несчастные случаи или естественные смерти. Но система пометила их как аномалии.

— То есть это не просто совпадение? — спросил я. — Какое-то внешнее воздействие? Или вообще кто-то манипулирует этими данными?

Роберт повернулся ко мне и коротко взглянул, как бы проверяя, понял ли я серьёзность ситуации. В его взгляде читалась тревога, смешанная с чем-то похожим на страх — эмоция, которую я раньше редко видел у своего всегда собранного друга.