Анна де ля Жека Псинапс

Выслушал воин его речи с улыбкой. Но нутро его изнывало и мучилось. И болело в нем что-то нестерпимо и остро.

Улыбались сыновья, слушая похвалу отцовскую. Опускали глаза, румянясь, а потом и вовсе – откланялись перед батюшкой. Со стола выйти попросились. И пошли убирать остатки да миски.

«Вон они у меня какие! Не бездельники безрукие, а мужчины настоящие».

Глубокая уж ночь настала. Стали все спать укладываться. Но не шел сон в чумную голову воина. Поднялся он и стал ходить по избе. Тяжелые то были шаги, мрачные.

От шагов его проснулся старик и спросил: «Что мучает тебя, путник?»

Отвечал воин, злом омрачаясь: «Скажи мне, старик, подлинно, что эта женщина – жена твоя?» Удивлялся старик расспросам чудным, но ответствовал: «Кем же еще ей быть, коли живет со мной и детей со мной растит?»

Молодой воин нахмурил брови. Хотел он вынудить старика сознаться во грехе. И продолжил он спрашивать: «Пусть так, старик, твоя правда. Но не было ли у тебя жены доселе, покуда эта не появилась?»

Застыл старик, как бы ошпаренный. Вспомнил он жену свою прежнюю и сына ее, что прогнал и обидел. Тяжко стало ему на сердце. Сожалел он о содеянном. И на исповеди вверял грех господу, прося прощения. И по ночам просыпался, как бы во аде горящий.

Но что за дело путнику до той жены? Что было, то минуло. Не захотел старик обличаться пред воином, не видя в том пользы ни семье своей, ни богу, ни путнику, ни себе самому. «Не знаю, про что ты спрашиваешь, – сказал он воину, – а жена у меня одна и вовек одна будет».

Понял воин, что скрытен старик, и не стал расспрашивать его боле. «Верно это сказано, старче, – сказал он, – поговорил я с тобой и сон пришел. Пойду лягу на печь и спать буду». И поблагодарил воин старика, и распрощались.

Лег воин на печь, но не уснул. Жарко ему было, будто на углях лежал. Тогда встал он и лег на пол подле двери, но и там горело его тело, как в лихорадке.

Долго-долго ворочался он с боку на бок. Так и эдак пытался ложиться. Но не шел к нему сон, как баран строптивый. Только гнев к нему мчался, как голодный кабан.

Гнал его воин, гнал. Не хотел он более мести. Жалко старика, и детей, и жену его жалко. Коли счастливы они, так и ничего. И без него с матерью худо-бедно, да жили. И самому уже пора жену подыскать да семью состроить. Нет, не дело старое поминать, злом на зло отвечать.

Вспомнил воин и черта. Того, что глазами пылающими сам себя сжег и кусты попалил. Страшно боялся воин дьявольских слов. «Нет, – думал он, – не попадусь в его руки».

Так прошла ночь, и наступило утро. Рассвело небо, и воин просветлел. Собрался он было в дорогу, как вдруг остановил его старик. И сказал он ему: «Не повезло тебе, путник. На порог пришла вьюга. Коли выйдешь сейчас, так и поминай, как звали. Придется тебе пересидеть еще денек».

Делать нечего: остался воин в доме отца своего. И трудился он со всеми, и по хозяйству хлопотал. С братьями и отцом посуду из поленьев стругал. Да тесто на плюшки месил вместе с мачехой. Так и прошел день, и настал вечер.

Сели вновь за стол. Стали настойку вишневую пить. И сказал старик сыновьям: «Спойте, как умеете, для радости общей!»

Послушались сыновья и стали петь, а старший из них на баяне играл. И получалось у них складно, и слова были озорные, и сами они – добрые молодцы. Пели дружно и звучно.

Глядели на них отец и мать и радовались. Только воину не по нраву было их веселье. Дразнила воина их любовь. Стал он омрачаться и стих.

Посмотрел на него старик и сказал: «Ну, полно веселиться нам! Будет день новый, а нынче уж ночь». Похлопал по спине воина старик. И тот на секунду просветлел.

И вот разошлись все по комнатам да уснули.

Один воин не спал. Вновь с боку на бок ворочался. Не лежалось ему, не сиделось. Стал он отжиматься, чтобы тело уморить. Жарко ему было, как в преисподней. Сто потов сошло ручьями. Но все без толку. Рухнул воин без сил, но сомкнуть глаз все равно не мог.

Так прошла ночь, и наступило утро. Встали все к завтраку. Воин же есть отказался. Чуть свет тут же заторопился в дорогу. Но старик и сегодня остановил его. Сказал он ему с заботою: «Рано еще идти, путник. Там буран настоящий сделался. Высунуться не успеешь – околеешь».

Делать нечего: остался путник. Не хотелось ему погибать. Так же, как и вчера провел он день, отвлекаясь на хлопоты. Только братьев теперь избегал. И разговаривать совсем не спешил.

Вечером все сели за стол. Стал старик спрашивать сыновей, кто какой путь себе хочет избрать.

Младший сын отвечал: «Отец, мечтаю владеть искусством». Отвечал ему отец: «Славное это дело, сын мой. Какой же род искусства ты избрал?» И тот отвечал, что архитектором быть мечтает.

Доволен был отец и благословил сына. И рад тот был, что сможет дома строить.

«А ты кем быть желаешь?» – спрашивал он среднего. Тот, смутясь, отвечал: «Я, батюшка, мечтаю ученым стать. И науки изучать, и изобретать всякое». Удивлялся отец такому желанию. Но отвечал одобрительно: «Остр твой ум – твоя правда. Горд я отцом ученого сына быть». И краснел сын, и благодарил отца. И хлопал тот его по плечу. И мать его обнимала.

«А ты, первый из сыновей моих, кем ты будешь?» – спрашивал старик старшего сына. Тот отвечал добродушнее прочих: «Знаешь ты отче, люблю людей. И более всего хочу быть им полезным. Стану я врачом и лечить всех стану».

Растаяло сердце старика от этих слов. Рад он был слышать, что любимый из сыновей его избрал врачебную службу. «Обрадовал ты меня более прочих, – сказал он ему, – но и остальные хороши. Восславите вы наш род и отца с матерью ваших». Обнял старик жену и посмотрели они друг на друга с умилением.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.