Анжелика Меркулова Грёзы Есении

Глава 1. Сестрицыны сказки.

В бане поздним вечером трещала лучина. Пахло распаренным берёзовым листом, мёдом да травами душистыми. За стенами выла вьюга, а здесь, в жарком полумраке, сидели две сестрицы — Настенька да Марфуша, — косы длинные маслом репейным увлажняли, шептались.

Жарко натоплено. Пар стоял густой, влажный — дышишь, ровно дурман горячий да хмельной по нутру разливается. Лучина мерцала, тени по брёвнам плясали. Тела в неверном свете лоснились, точно мёдом облитые. Дышали девицы часто — одна только веник возьмёт, у другой уж кожа зудит от предчувствия прикосновения горячего.

О прошлом годе Настенька замуж вышла. Счастье своё обрела, сияла вся, ровно месяц ясный — ещё бы, сам Князь Мороз ей Ивана-жениха сосватал. А Марфуша всё в девках сидела, на суженого гадала да в лес зачарованный поглядывала — туда, где Морозов терем за елью схоронился. Только тени от лучины по лицу её бледному плясали, по глазам огромным бегали, в коих — ни искорки.

— Настенька, гляди, — тихо молвила сестрица и медленно, ровно кошка ластится, провела ладонью по длинной копне светлых локонов. Волосы сквозь пальцы тяжёлой волной потекли, голую спину щекотали, к влажным плечам липли. Капли янтарные по ключицам бежали да по груди упругой, дорожки блестящие на коже изнеженной оставляя. — Маслом репейным, что я всё лето на корне лопушника настаивала, до самого пояса отросли. Густы да русы, как у русалки речной. Возьми, попробуй.

Она протянула горшочек заветный, и масло качнулось внутри, блеснув густым янтарём. Кончиками пальцев Марфуша зачерпнула немного, растёрла в ладонях и потянулась к сестрициной косе.

— Матушка тебя теперь за косы не оттаскает — Иван защитит, а ты его порадуешь красою девичьей.

— Ох, Марфуша, — вздохнула Настенька, принимая глиняный горшочек. — Добрая ты. А сама всё о своём?

— О чём же?

— О лесе. О Морозке. Не унимаешься?

Марфуша помолчала, потом подняла глаза — и в них впервые блеснуло что-то живое. Настенька отставила горшок, посмотрела на сестру внимательно.

— Скажи, Марфа... а правду люди болтают? Будто батюшка твой родной не крестьянин простой, а купец знатный? И жили вы с маменькой в тереме, почитай, княжеском?

— Правда, Настенька. И вовсе не Марфа я. Батюшка мой родимый назвал меня Есенией. Ясночкой ласково величал. Встретил он матушку мою осенью ранней, а родилась я поздней весной, на заре, когда небо ясное-преясное было. Вот и назвал — в честь поры той светлой, когда любовь его душу озарила.

— Так ты... — Настенька придвинулась ближе, глаза широко распахнула. — Та самая Есения Святозаровна? У нас на селе чего только про терем тот не плели! Будто батюшка твой беса срамного тешил, а после в храм дары подносил, чтоб батюшка с амвона не проклял. Стыд, мол, один!

Помолчала Марфуша. Потом усмехнулась горько.

— Любил он меня, сестрица, — только и сказала. — Без памяти любил, пуще прочих деток своих. Оттого и не ладили с нами в тереме том. Убили батюшку братовья его жадные. Бежали мы с матушкой. Отец твой, Настенька, пожалел нас, приютил. Только матушка моя строго-настрого запретила мне прошлое припоминать, и так Марфушей нарекла, чтоб от беды укрыться и никто из родни богатой нас не сыскал. Так и живу — с именем чужим, будто краденым.

— Ой, и я ведь тебя столько лет Марфушей звала? — Настенька опешила.

— Так и надо. Для всех в деревне - я Марфа. Только тебе сегодня я правду открыла.

— Ох, и хлебнула ты лиха, — Настенька погладила её по руке.

— Твоя доля не слаще, сестрица. Меня хоть батюшка твой не тиранил, хлебом да кровом не попрекал. Он добрый человек, не то что матушка моя...

Настенька вздохнула, отводя взгляд. Сестры помолчали.

— Ты всё не передумала сбежать? — спросила младшая тихо. — Хоть и не такие лютые ещё морозы, но всё равно в лес одной?..

— Не переживай, сестрица. Ты ведь мне ель заветную указала, путь до неё я запомнила. А там уж Мороз меня в терем свой сам проводит и дарами драгоценными осыпет. Вышивать ты меня научила, перину взбивать — тоже. Готовлю я правда всё ещё плохо, но, может, сжалится надо мною добрый Князь. Не видать ведь мне жениха без приданого.

— Прости меня, Марфуша, — опустила Настенька глаза виновато. — Не нарочно я вперёд старшей сестры замуж вышла. Просто полюбила Ивана всем сердцем. Не было мочи ждать нам.

Марфуша покачала головой, и вдруг губы её тронула улыбка странная — не горькая, не печальная, а какая-то... тайная.

— Скажи, Настенька... как думаешь, а мне Мороз поможет любовь мою отыскать? Чтобы сердце в трепете страстном заходилось и душа плясала, как огонь на ветру, а внизу живота горячо становилось, будто уголёк проглотила... Ведь не за богатством я в лес иду зачарованный. А за тем, отчего в груди теплеет и дыхание перехватывает.

Сестрица глянула на неё долгим взглядом и перекрестила, сама не зная зачем.

— Будь осторожна, Марфушенька. Мороз — он разный бывает. Кому — богатство, а кому — смерть. А любовь быть может, и сам ищет, да не знает, где взять её.

Марфуша ничего не ответила.

И Настенька замолчала. Вспомнился ей тот вечер под елью — хотела рассказать, как зуб на зуб не попадал, как стынь до костей пробирала, ни жива ни мертва сидела, и голос подвёл — только и сумела вымолвить: «Тепло, Морозушка». А он явился — высокий, ликом бел, что первый снег, в очах — глубь ночная, иней на ресницах. Будто из сизого льда изваян, и холод от него волнами шёл, душу саму выстужая. Спросил только: «Тепло ли тебе, девица?» — а голос тот Настенька кожей почуяла: низкий, в самую грудь прошёл и ниже, где страх живёт... и чего ещё, но тому она названия не знала. Не прикоснулся он — даже пальцем не тронул. А ей вдруг жарко сделалось, стыдно и сладко. Будто не Мороз перед ней, а суженый ряженый. Да только морок то был, испытание ли — не разобрала. Наутро — сундук с серебром. И всё.

А Марфуша её о чувствах спрашивает. О таком, отчего «дыхание перехватывает». Взглянула Настенька на сияющие глаза сестры — и промолчала. Не о серебре та мечтала. О сердечном же Настенька сама ничего не ведала, оттого и судить не бралась.

Глава 2. Зачарованный лес.

Настала осень поздняя. Сыпал с неба снежок — мелкий да робкий, землю едва прихватывал, деревья серебрил. В избе было тихо. Мужики ещё с утра укатили на санях в соседнее село — на ярмарку товар повезли. Шкуры медвежьи да туеса резные, утварь глиняную. К вечеру только воротятся. В избе Настенька у печи суетилась, блины выпекала. А Есения у окна, на лавке, места себе не находила — всё снег тот первый глазами ловила.

Едва дождалась она снега этого. Цельный год почитай маялась.

Матушка после обеда спать завалилась — жарко натоплено, разморило. Ясна тихонько с печи слезла, сарафан праздничный из сундука вынула — тот, что к Пасхе шила, да всё не к месту в деревне носить. Шитьё на нём золотое, рукава долгие, подол широкий. Обрядилась, сапожки новые обула — красные, каблучок высокий, носок вострый. Губы да щёки свёклой натёрла, брови угольком подвела, ресницы — тоже. В зеркальце глянула — красавица, хоть под венец.

Долго готовилась. В косу тугую ленту алую вплела — чтоб на снегу виднее было.

Ещё весной Настенька сестрице путь указала — до того дерева, где Князь Мороз ей встретился. «Сядешь под елью, — шепнула сестрица, — он сам тебя найдёт. Иди, Ясночка, не бойся. Коли судьба будет милостива — получишь и ты приданое богатое».

Выскользнула Есения за дверь, пока мать храпела, а батюшка с Иваном ещё не воротились.

А в лесу то — чудо.

В деревне одна слякоть да грязь, по колено месиво. А здесь — снег лежит ровный, пушистый, ни следа, ни пятнышка. Деревья в инее стоят, ветки к земле пригнулись — и каждая, будто хрустальная, светится, переливается. Тишина — только снежок под сапожками поскрипывает. Вдруг вдали филин ухнул, да волк завыл — но не страшно Ясне, верит она в свою судьбу.

Шла Есения в чащу лесную, а сосновый бор всё глуше и страньше становился. Сосны — в три обхвата, макушками в небо упираются, мохнатые лапы до самой земли свесили. Снег под сапожками уж и не скрипит даже — мягкий, пушистый, как лебяжий пух. Воздух прозрачный, холодный, но не колючий — обнимает, за щёки щиплет, дышится часто и сладко. Зябко Ясне в сарафане тонком, да тепло от ходьбы и мыслей светлых.

А дороги-то и нет. Лишь тропинка звериная петляет меж корней, то вправо уведёт, то влево, а то и вовсе пропадёт под снежной периной.

— Настенька сказывала: «Иди прямо, да всё время на солнце оглядывайся», — прошептала Есения, поднимая голову. А солнце сквозь ветви едва пробивается — пятнами золотыми по сугробам рассыпалось, да и те пляшут, переливаются, слепят. Поди разбери, где север, где полдень.

Сбилась девица с пути. Уж и зарубки на деревьях оставляла. Уж и стволы замшелые обходила кругом — всё одно место. Стоит берёза кривая, вся в наростах, словно старуха морщинистая, — и кажется Ясне, что уже много раз она мимо неё проходила. А вон и тот самый пень трухлявый, что грибами оброс.

Остановилась.

— Никак, заблудилась, — вымолвила тихо, и не страшно ей стало, а досадно. — Эдак до ночи прохожу, да и замёрзну тут без спросу.

И тут вышла она на поляну, а посредине — большая ель лежит. Рухнула, видать, ещё прошлой весной — корни выворочены, земляная стена под ними на полсажени вверх поднялась. Ствол толстый, в три кольца не обхватить, мхом порос, а на мху — ягоды брусничные, снегом припорошённые, алым горят.

— Отдохну малость, — решила Есения, присела на край поваленного ствола. Сарафан расправила, чтоб не замарать, ножки вытянула — сапожки красные на снегу как жар горят.

Тихо в лесу. Только где-то далеко дятел долбит, да с ветки на ветку синицы перескакивают. А потом — враз, будто сговорились, — защебетали. Со всех сторон птицы слетелись: серенькие, жёлтогрудые, хохлатые — глаз не отвести. Вокруг Есении вьются, на плечи садятся, на ладошки заглядывают.

Улыбнулась Ясна.

— Голодные, поди, — сказала ласково. Вынула из кармана узелок с хлебом, что припасла с вечера. Крошек насыпала на варежку, протянула.

Птицы и вовсе осмелели. Клюют, чирикают, толкаются. А одна — маленькая, серенькая, с белой грудкой — прямо на палец села, голову набок склонила, глазом-бусинкой сверлит.

Рассмеялась Есения.

— Ишь ты, ручная какая! — шепнула. А потом, сама не зная зачем, в шутку молвила: — А не подскажете ли мне, пташки-синички, дорогу до Князя Мороза?

Вмиг стихло всё.

Птицы как взметнутся — кто в кусты, кто в небо, кто за кору забился. Только белая грудка замерла, не шелохнётся.

Есения и ахнуть не успела — а та вдруг расправила крылышки, отскочила на сучок, да и молвит человеческим голосом, тоненько, но внятно.

— Зачем тебе он понадобился, красна девица?

У Есении сердце ёкнуло, а потом — отпустило. Улыбнулась.

— Вот тебе и лес зачарованный, — вымолвила тихо. — Значит, верную дорогу отыскала.

Глубоко вздохнула Ясна, поправила на плечах шаль от волнения. С мыслями собралась. Птица ждала, голову склонив, глазом-бусинкой сверлила.

— В работницы хочу наняться к Князю Морозу, — вымолвила девица тихо, но твёрдо.

Пичужка встрепенулась, с ветки на ветку перепорхнула, замерла снова.

— Что ж ты среди людей не поищешь? Зачем сразу к духам подалася? Не жалуют тут смертных, только по острой нужде отваживается ваш брат в наши земли тайные ступать. Иной раз и вовсе не ворочается.

— Знаю, — кивнула Есения. — Да только нет у меня другого пути.

И рассказала всё, как на духу.

— Прошлой зимой сестрица моя, Настенька, богатое приданое в награду за службу верную от Князя получила. И жених ей сразу сыскался — Иван, добрый да работящий. Уже и свадьбу они сыграли весной, живут душа в душу.

Птичка слушала, не перебивала.

— А я, — Есения голос уронила, — в семье нашей дочка старшая. Не гоже младшей поперёд старшей замуж идти. Да только уж прошлого не воротишь. Теперь вся деревня надо мной потешается. «Марфуша засиделась, — шепчутся, — видно, не нужна никому», и всяк жених наш двор стороной обходит.

Она усмехнулась горько.

— Не найти мне там больше ни счастья, ни уважения. Маменька — хоть и родная мне по крови, а на людях стыдит почём зря. Батюшка добр ко мне, но в беде эдакой и вовсе не заступник — тихий, безответный. Вот и иду попытать счастья в землях заповедных. Может, и мне удача улыбнётся.

Птица вздохнула — по-человечьи, со свистом.

— Глупость ты затеяла, девица. Жаль мне тебя, добрая ты, да пропадёшь ни за что. Воротись лучше домой, пока засветло. Так и быть, выведу в благодарность за угощение. Дорогу обратную покажу.

Есения покачала головой, лента алая в косе метнулась.

— Спасибо тебе, птичка, за доброту твою да заботу. Ты первая, кто меня пожалел за целый год. — Голос её дрогнул, но глаза остались сухими. — Только нет мне пути назад.

Она поднялась с поваленной ели, отряхнула подол.

— Маменька не даст мне путь собственный выбрать. Сама решит, за кого сосватать. Да и сестру изводить будет — что старшая не замужем по её вине, что приданого за мной нет, а без приданого никто не возьмёт. Настенька мой единственный свет в доме родном, и то я ей только обуза.

Пичуга молчала долго. Потом тихо спросила.

— А Князь-то Мороз тебе зачем? Ты не за приданым идёшь. Я вижу.

Есения улыбнулась — впервые по-настоящему, с теплом.

— Мне бы... любви. Чтоб сердце заходилось, чтоб дух захватывало. Как в песнях поют, как во снах снится.

— Ох, девица, — прошептала птичка. — Ох, неладное ты задумала. Там, куда ты идёшь, сердца не спрашивают. Там — уговоры да откуп. Ты готова платить?

— А чем платить-то? — Есения развела руками. — Жизнью? Она и так не сладка. Душой? Так она чиста.

Птица покачала головой, но спорить не стала.

— Иди прямо, — сказала, взлетая. — За тем буреломом тропа откроется. Только помяни моё слово: Князь Мороз не даёт просто так. Он берёт. И не всегда то, что ты отдать готова.

И исчезла в ветвях, только снежок посыпался.

Есения перекрестилась на всякий случай — и шагнула вперёд, за поваленную ель.

Глава 3. Терем расписной.

Шла Есения дальше, и лес перед ней распахивался, как сундук с драгоценностями. Всё диковинней, всё чудесней становилось.

Сосны стояли в жемчужных ожерельях — иней на каждом сучке, на каждой хвоинке. Ветви к земле пригибались от тяжести снежной, да не ломались — гордые, сильные. Солнце сквозь них пробивалось лучами тонкими, словно золотыми спицами, и те лучи в снегу играли — синим, бирюзовым, серебряным, как в собольей шубе на свету. Есения ахнула, остановилась. Не чуяла холода, хоть сарафан тонок, а морозец крепчал.

— Господи, красота-то какая! — прошептала она, головой вертя.

И правда, каждый шаг — как в сказку. То ёлочка махонькая, вся в серебряной бахроме, стоит — не надышишься. То куст заиндевевший — будто коралл белый из моря вырос, каких она отродясь не видывала. А снег вокруг — не просто белый, а с отливом: на солнце голубой, в тени — фиолетовый, а поутру, видать, розовый. Есения нагнулась, горсть набрала — рассыпается, что мука тонкого помолу, а в каждой снежинке узор, какого ни одна кружевница не сплетёт.

— И как только Мороз такую красоту сотворил? — дивилась она вслух.

Птицы впереди порхали, дорогу указывали. Сорока где-то затрещала, дятел застучал — не страшно, а весело. Есении казалось, что сами деревья ей кланяются, что ветерок шепчет ласковые речи. Иль то мерещилось от усталости да холода?

Тут лес расступился. Сначала показался просвет, потом — широкая поляна, а на ней — терем расписной.

Девица замерла с единым вздохом.

— Ох ты, батюшки...

Дворец весь изо льда стоял, да не простого — синего, прозрачного, толщиной в ладонь, а внутри — будто огни горят, искры так и струятся, так и переливаются. Есения ладонь к стене прижала — думала, обожжёт холодом, а лёд оказался словно живой, будто кто невидимый тепло изнутри отдаёт. Отдёрнула руку — сердце чаще забилось. Стены резные — витые столбы, узоры морозные, словно кружево застыло. На крыше — шпили хрустальные, на них звёзды пламенеют. А вокруг — точно из самоцветов всё: блики искрят, лучи преломляются, радугой так и пылают. Есения глаза ладонью заслонила — не от солнца, от блеску богатого.

— Неужто здесь Князь живёт? — прошептала она. — Да тут и царю не зазорно Ах, красота неописуемая!

Она хотела ещё полюбоваться, но шум, гам и брань отвлекли.

На площади перед теремом — сущий базар начался. Повозки скрипят, гружёные доверху: сундуки кованые, меха пушистые, ящики с посудой. Лошади фыркают, пар из ноздрей валит. Народ снуёт — кто в шубах долгополых, кто в зипунах, кто просто в кафтанах подпоясанных. Бранятся, покрикивают, тюки тащат да перекладывают.

— Эй, берегись! — крикнул кто-то, и мимо Есении сани пронеслись с вязанками шкур да чуть не задели.

Девица отшатнулась и тут же налетела на другого, дородного мужика.

— Простите, родимые, — пробормотала она, кланяясь.

— Посторонись, девка, не крутись под ногами! — рявкнули в ответ.

Есения попятилась к краю и вдруг услышала над ухом голос — зычный, раскатистый, как колокол.

— Ты кто такая?! По что сюда забрела?

Перед ней стояла женщина. Грузная, дородная, в мехах богатых — соболь, не иначе. На голове шапка высокая, с отливом, лицо круглое, румяное, глаза острые, цепкие. В руке — длинный ключ железный, а за поясом — связка других, поменьше. Вся власть, вся важность — с ног до головы.

Есения не растерялась, хоть коленки и задрожали. Сразу поклон отвесила — низкий, до самой земли, чтобы почитание показать.

— Не гневайтесь, матушка. Ясной меня кличут. В работницы к Князю хочу наняться, — сказала она, поднимаясь. — Вижу, хлопотно тут у вас, чай, и я пригожусь.

Женщина окинула её взглядом — с головы до пят. Сарафан праздничный, сапожки красные, коса с лентой алой — заметная, не замарашка какая.

— Твоя правда, — бросила она после недолгих раздумий. — Лишние руки нам сейчас — что мёд к блинам. К свадьбе великой готовимся. Сам Князь, выходит, женится. Невеста со дня на день прибудет — Снежана, Княжна Северная. Дочка Лесного Владыки да Болотной Правительницы. Предначертана Морозу по праву силы магической. Союз с природными духами для Князя важен да выгоден.

Она шагнула ближе, понизила голос.

— Я Вьюжана Морозная, управляющая княжеским двором. Коль хочешь живой назад воротиться — во всём меня слушайся и не перечь. Глядишь, и награду свою за службу получишь.

Есения кивнула, не поднимая глаз.

— Эй, Студёна! — крикнула Вьюжана, обернувшись к терему. — Поди сюда!

Из-за угла выбежала девчушка — годков пятнадцати, не старше. Худенькая, шустрая, две косы длинные, светлые прядки то тут, то там выбиваются. Одета попроще — в душегрейку стёганую да платок шерстяной, но лицо смышлёное, глаза живые, любопытные.

— Ясна, это Студёна, — сказала Вьюжана. — Она тебе всё покажет, растолкует, работу укажет. Слушайся её, как меня. А ты вечером доложишь, куда определила.

И Вьюжана уплыла в сторону терема, только меха за ней взметнулись.

Студёна подошла, оглядела Есению с интересом, даже чуть улыбнулась краешком губ.

— Ну, здравствуй, Ясна, — сказала негромко. — Пойдём, покажу, что к чему. Только предупреждаю — работы тут до самого потолка. Свадьба через седмицу, да невеста вот-вот явится. Надо хоромы украсить, наряды разобрать, постели взбить, терем прибрать. И всё так, чтобы сам Князь глаз не скосил.

Она взяла Есению за руку и потянула к дверям — да не парадным, резным, а боковым, что для челяди.

— Пошли скорее. Я тут, признаться, одну промашку допустила: опочивальню Князя до конца не прибрала. Вьюжана велела ещё утром перину взбить да покои проветрить, а я так и не довершила. Теперь вот трясусь — вдруг сама проверить надумает. С неё станется.

Студёна понизила голос до шёпота.

— Ты уж пособи, Ясна. Вдвоём-то мы мигом управимся.

Есения кивнула и поспешила следом. Шли коридором ледяным — стены синие, прозрачные, свечи в нишах горят, и пламя сквозь лёд дробится на сотни искр. Внутри терем оказался ещё прекраснее, чем снаружи. Потолки уходили ввысь и терялись в морозном мареве. Вместо окон — хрустальные плиты, сквозь которые солнце заглядывает разноцветными зайчиками. Пахло ладаном, снегом и чем-то ещё — терпким, хвойным, мужским.

У высокой двери с ледяной резьбой в виде волчьих голов Студёна остановилась, обернулась.

— Сапоги скидывай. Здесь Княжьи покои. Не то Вьюжана узнает — голову снимет.

Есения торопливо стянула красные сапожки, поставила рядком у порога. Студёна толкнула дверь, и они вошли.

В хоромах царила тишина. Иная, чем в коридорах, — густая, вязкая, будто сам воздух здесь ждал кого-то. Пол устилали шкуры — белые, пышные, мех длинный, ворс к ворсу. Есения ступила босой ногой — и замерла.

Мех принял ступню, как тёплая ладонь. Мягкий, глубокий, он утонул меж пальцев, обнял щиколотку. Ясна сделала ещё шаг — и по голой коже побежала дрожь, но не от холода. От странного, незнакомого удовольствия: идёшь — а под ногами будто живое дышит, ластится, греет. Она вдруг застыдилась этого чувства, но шага не ускорила — напротив, пошла медленнее, ловя каждое прикосновение меха к ступням.

— Чего замерла? — окликнула Студёна, уже подошедшая к широкой ледяной кровати. — Помогай давай.

Постель Князя была под стать хозяину — огромная, из цельной глыбы льда, покрытая белыми же мехами. В изголовье — резные столбы, на них узоры морозные сами собой складываются и распадаются, точно живые.

— Перину взбивай, — скомандовала Студёна, кивая на гору пуховых одеял. — Да хорошенько, Князь у нас до мягкого привередлив.

Есения принялась за работу. Пуховые перины вздымались под руками, как снежные облака, пахли морозной свежестью и лавандой. Девушка взбивала их старательно, а сама то и дело косилась на ледяное ложе — и представляла невольно: вот лежит на нём сам Князь, высокий, ликом белый, иней на ресницах... Она мотнула головой, отгоняя видение, и жар прилил к щекам.

Когда управились, Студёна выдохнула с облегчением.

— Ну, теперь и Вьюжане не придраться. Пошли на склад скорее, там ещё работы край непочатый.

Есения в последний раз глянула на хоромы княжеские. Ей хотелось запомнить всё: и то, как свечи отражаются в ледяных стенах, и как дышится здесь — глубоко, свободно, и как мех ласкает босые ноги. Что-то в этой комнате трогало её до самого нутра. Что — она и сама не понимала.

У порога обулась, и они вышли.

Студёна повела её дальше, в глубь терема.

— Тут у нас кладовая, — указала она на дверь с резным наличником.

Они вошли, и Есения ахнула. Сундуки стояли вдоль стен — кованые, расписные. Студёна открыла один — внутри чего только нет: шёлк белый, как дневной свет; парча с золотым шитьём; бархат зелёный, мягкий, как мох. Другой сундук — кружева: тонкие, паутинные, будто сама Вьюга Морозная их сплела.

— Наша задача, — объяснила Студёна, — перебрать это добро, разложить по местам, что помялось — отгладить, где нужно — зашить. Княжна должна всё в лучшем виде узреть. Говорят, она капризная — избаловали папенька с маменькой любимую дочурку.

Они принялись за работу. Есения таскала ткани — с сундука на сундук, с полки на полку. Тяжёлые, скользкие, драгоценные. Руки её заскользили по шёлку — ткань была прохладная, текучая, словно вода живая, и от прикосновений по пальцам бежало тепло. Бархат лёг в ладони, как мох — мягкий, густой, чуть колючий, и пахло от него неведомыми травами. Прижимала к щеке, закрывала глаза — и чудилось ей, будто гладит она зверя невиданного, тёплого, дышащего. Пальцы к вечеру онемели, спина затекла, но Ясна не жаловалась. Напротив, в работе думалось легче, а странная красота вокруг успокаивала.

Студёна, шустрая и болтливая, рассказывала не умолкая.

— Князь наш — хозяин суровый. К работе строг, до слова неласков. — Без устали поучала она, складывая расшитую скатерть. — Сказывают, сердце у него ледяное — никого не любил, не любит и не полюбит. А тут на тебе — жениться вздумал.

— По расчёту же, — уточнила Есения, укладывая стопку платков.

— Конечно, по расчёту. А ты что думала? — Студёна весело подмигнула Ясне. — Княжна Северная — искусна в чарах, но даже родители её — не чета нашему Морозу по силе чародейской. Союз этот, говорят, вековые узы скрепит. Только невеста, по слухам, девица своенравная. Ей не Князь нужен, а власть. Вместе они силу морозную так увеличат — только держись, весь лес задрожит.

Есения вздохнула.

— А как же любовь? — спросила девица тихо.

Студёна усмехнулась, но не зло — скорее устало.

— Ха! Ну ты и шутница. Чувства — это только для вас, простых смертных. У нас — уставы древние. Холоду с холодом — самый раз. А тепло здесь и вовсе не в чести.