Ани Еганян После третьего колокола

АНИ ЕГАНЯН

ПОСЛЕ ТРЕТЬЕГО

КОЛОКОЛА

Мистический роман

Расширенное авторское издание

ПРОЛОГ. ИМЕНА

Роуэн-Холлоу, октябрь 1913 года

Мэри Белл считала детей по головам, хотя уже знала: их двадцать восемь. Двадцать семь из приходской школы и девочка, которую никто не записал в классный журнал. Последняя сидела на каменном полу у лестницы, обняв колени, и всякий раз, когда над дверью грохотала вода, прятала лицо в рукава.

— Эльси, — звала Мэри.

Девочка поднимала голову.

— Я здесь.

Так они играли последние два часа. Учительница произносила имя — ребёнок отвечал. Потом следующий. И ещё. Пока ответы звучали, под землёй оставалось двадцать восемь живых детей, а не темнота, вода и страх.

Наверху трещали балки. Сквозь вентиляционную решётку просачивался ледяной воздух. Деревню затопило после того, как ночью прорвало старую дамбу; школьный подвал когда-то соединялся с шахтной штольней и теперь стал ловушкой. Мэри отправила мальчиков к лестнице и сама поднялась к дверям, за которыми слышались мужские голоса.

— Откройте! — крикнула она. — Здесь дети!

— Вода поднимется и в церковь, — ответил кто-то снаружи. — Дверь надо заложить. Иначе погибнут все.

— Они ещё живы!

— У нас приказ.

Ударил молот. Потом второй. Кто-то плакал уже по ту сторону дверей — взрослый, не ребёнок. Мэри знала этот голос: Джон Пайк, староста деревни. Днём он принёс ученикам яблоки. Теперь он приказывал замуровать лестницу.

Она спустилась обратно. Дети ждали, не задавая вопросов. На доске висела таблица умножения; мел держался в треснувшей деревянной рамке. Мэри взяла его, написала имена на обратной стороне доски и прислонила её к стене. Почерк вышел крупным, кривым, непохожим на её обычный аккуратный школьный почерк.

— Для чего? — спросил Томас Рид.

— Чтобы вас не забыли.

— А если забудут?

Мэри не ответила.

Над ними зазвонил церковный колокол. Один удар. Потом другой. На третьем вода погасила лампу.

Во тьме Эльси тихо произнесла:

— Мисс Белл, а если они забудут все наши имена?

Мэри нащупала её ладонь.

— Тогда мы будем называть их друг другу.

Под землёй дети начали перекличку. Через три минуты голоса оборвались. На поверхности колокол продолжал звонить ещё долго, потому что человек у верёвки боялся отпустить её и услышать, что творится за заложенной дверью.

✦

КЛАССНАЯ ДОСКА

Роуэн-Холлоу. За семь дней до наводнения.

У Мэри Белл была привычка начинать урок с вопроса, на который не существовало единственного ответа. В понедельник она спросила, почему люди боятся темноты. Томас Рид предположил, что в темноте ничего не видно; Эдит Морган возразила, что как раз там иногда видишь слишком многое. Младший Фредерик сказал, что боится не темноты, а того, что мама, уходя из комнаты, забудет вернуться.

— И что мы можем сделать, если кому-то страшно? — спросила Мэри.

— Держаться за руки, — предложила Лилиан Бэрроу.

— Зажечь лампу, — сказал Джек Картер.

Девочка, сидевшая на подоконнике, ничего не сказала. Ей позволяли приходить в класс, хотя её имени не было ни в ведомости, ни в списке церковного кружка. Впервые она появилась весной, когда в долине ещё лежал снег. Одежда на ней была чистая, но чужая — по крайней мере, так думала Мэри, глядя на слишком широкие рукава. Никто не видел, откуда она приходила, и никто не знал, куда уходила вечером.

Дети звали её Эльси. Назвала её так сама Мэри — на третий день, когда девочка расплакалась оттого, что учительница не могла позвать её к доске. Имя девочке понравилось. Она повторяла его в коридоре, осторожно, словно примеряла новое платье.

На перемене Эльси нарисовала на полях тетради двадцать восемь маленьких окон. Над каждым было имя. Под последним — только кружок, пустой внутри.

— Ты опять себя не подписала, — сказала Мэри.

— Я подписала. Только буквы пока не знаю.

Это было неправдой. Эльси читала лучше некоторых десятилетних, но делала вид, будто не умеет. Иногда дети совершают такую маленькую ложь, чтобы взрослые имели повод оставить их рядом подольше.

В тот же день в школу пришёл Джон Пайк. Сапоги его были в глине, на пальто лежали белые следы известки. Он говорил с Мэри в коридоре, однако дети слышали каждое слово: старые двери пропускали звук даже сильнее, чем холод.

— Школьный подвал использовать нельзя, — сообщил он. — Гидротехник предупредил, что отводной канал ослаблен. Если выпадет сильный дождь, туда не спускаться ни в коем случае.

— Тогда почему его не закрыли?

— Потому что других погребов в восточной части деревни нет. Если понадобится укрытие, взрослые сами разберутся.

Мэри посмотрела на его сапоги.

— Там ведь есть проход к шахтной штольне. Его можно открыть?

— Нельзя. Он заложен по распоряжению совета. И прошу вас не пугать детей разговорами о потопе.

Мэри хотела сказать, что дети и без неё слышат шум дождя, видят мокрые трещины в кладке и знают о коровах, погибших весной в овраге. Но Джон Пайк уже вытащил часы и всем видом дал понять, что разговор окончен.

После уроков Мэри пересчитала учеников. Одиннадцать девочек, шестнадцать мальчиков и Эльси. Она записала двадцать восемь на листке и спрятала его в карман фартука. Когда все разошлись, на доске осталось детское предложение о темноте: «Надо зажечь лампу».

Мэри стёрла мел влажной губкой. Белые буквы исчезли, но ей ещё долго казалось, будто под темнеющей поверхностью видны их очертания. Перед закрытием школы она сняла с гвоздя запасной фонарь и проверила фитиль. Никакого дурного предчувствия у неё не было. Были лишь трещина над дверным косяком, предстоящая непогода и привычная ответственность за двадцать восемь чужих детей.

Позже, когда люди станут рассказывать, будто всё случилось слишком быстро и сделать ничего было нельзя, никто не вспомнит этот понедельник. Не вспомнит предупреждение гидротехника. Не вспомнит закрытую штольню. И никто не скажет, что трагедии нередко начинаются задолго до самой трагедии — с вопроса, на который взрослому неудобно отвечать.

✦

ПЕРВЫЙ ЗАПЕРТЫЙ ПРОХОД

Роуэн-Холлоу. Накануне беды.

Механик Генри Лоу не верил в приметы, но подземный гул заставлял его просыпаться по ночам. Он знал камень, из которого была сложена старая дамба; знал звуки железа под нагрузкой и тот особенный свист воды, который означает: поток нашёл дорогу туда, где его не ждали.

За неделю до прорыва он составил короткий отчёт: в аварийном водоотводе появилась просадка, нужна расчистка второго прохода у школы. Бумагу занесли в журнал совета и передали Джону Пайку. На следующий день Пайк вызвал механика в контору.

— Вы предлагаете разобрать стену мельничного склада? — спросил староста.

— Предлагаю не держать единственный свободный выход за двумя кирпичными рядами.

— Там зерно на зиму. Половина деревни живёт благодаря этому запасу.

— А если вода поднимется?

Пайк вздохнул усталостью человека, привыкшего считать предусмотрительность слабостью.

— Тогда будем спасать людей. Но ломать склад из-за возможности — преступная расточительность.

Генри вышел из конторы с листом, на котором красной ручкой написали «отложить до сухого сезона». Он не был героем. Дома его ждали беременная жена и трое детей, мельница платила ему за работу, а совет мог в любой момент лишить его места. Он положил копию отчёта под инструменты, сказав себе, что завтра поговорит с кем-нибудь ещё.

Завтра весь день лил дождь. Послезавтра смыло мостик у нижнего луга. На третий день жена попросила его не ходить к плотине: течение стало таким, что вода перепрыгивала через камни, как живое существо. Генри подчинился. Каждый раз, когда он выбирал дом вместо возможной ссоры с Пайком, решение казалось разумным.

Утром катастрофы он всё-таки пошёл к школе. Вода уже стояла по колено на центральной улице. Рядом с лестницей несколько мужчин забивали досками старые двери, и Генри сперва решил, что укрепляют вход от потока. Потом услышал изнутри детский крик.

— Остановитесь! — крикнул он. — С той стороны люди!

— Нам сказали запереть, — ответил один из рабочих.

Пайк появился под козырьком в промокшем плаще.

— Если открыть дверь, вода пойдёт на площадь. Там старики, женщины, младенцы.

Генри показал в сторону мельничного склада:

— У нас есть боковой канал. Я объяснял вам. Разберите стену — и поток уйдёт через шахту.

— Поздно.

— Нет. Двадцать человек с ломами успеют за полчаса.

Именно это слово, «полчаса», позже никто не позволял Генри повторять. В официальных бумагах появилось: «Время эвакуации отсутствовало». Сам Генри прожил ещё четырнадцать лет, ни разу не сумев заставить себя произнести перед женой то, что знал. Для спасения детей требовался не чудесный колокол, а взрослые, готовые нарушить приказ.

В тот день приказ оказался сильнее.

✦

ДОЖДЬ НАД ШКОЛОЙ

Наутро после последнего обычного урока вода стояла на крыльце. Мэри открыла дверь и увидела, как школьные ступени исчезают под бурым потоком. Дети уже пришли, некоторые босиком, неся ботинки в руках. Питер Кин держал под рубашкой испуганного котёнка. Девочки посмеивались: котёнок орал громче всех. Мэри велела поставить его в сухую коробку на подоконнике и отметила посещаемость. Она успела подумать, что странно начинать такое утро с обычных галочек в журнале.

Когда часы пробили десять, под школой раздался глухой удар. Генри Лоу прибежал со стороны мельницы и велел перенести детей на второй этаж. Они поднимались по лестнице с тетрадями, держа их над головами, как будто учебники стоили больше сухих ног. Мэри считала вслух. Двадцать семь. Эльси шла последней, медленно, потому что держала коробку с котёнком.

Вскоре вода пробралась и на верхний этаж через старые трубы. Потолок затрещал. В школе не было никакой настоящей эвакуационной лестницы: её обещали установить ещё зимой, но совет перенёс ремонт. Когда кусок штукатурки упал рядом с Томасом, Мэри решила вести детей к сухому подвальному проходу, который, по прежним планам, соединял школу со штольней. Это решение впоследствии многие назовут ошибкой. Удобнее обвинить женщину, которая не оставила детей, чем мужчин, которые знали о закрытом проходе и ничего не сделали.

Подвал встретил их холодом. Мэри зажгла фонари, усадила младших на столы и велела старшим собрать все сухие одеяла. Эльси спросила, можно ли выпустить котёнка в коридор. Мэри ответила, что пусть пока посидит в коробке: может заблудиться. «Мы же его потом найдём?» — спросила девочка. «Конечно». В то мгновение Мэри ещё верила, что все они выберутся к вечеру.

Дверь на техническую лестницу оказалась заколочена. Мэри ударила по доскам плечом, затем металлическим совком, но они не поддались. Наверху слышались голоса рабочих. Учительница постучала и назвала себя. Никто не ответил. Она велела детям отойти и попробовала снова. Снаружи кто-то сказал: «Подождите. Решаем». Время стало растягиваться между каждым стуком. Мэри ещё не знала, что слово «решаем» будет для неё страшнее самого потопа.

Она достала журнал и начала отмечать, у кого мокрые ноги, кто кашляет, кто жалуется на холод. В списке были имена детей и короткие домашние приметы. «Фредерик — боится темноты, хотя стыдится». «Марта — без варежек». «Эльси — держать ближе». Эти записи не могли согреть. Но пока у каждого ребёнка оставалась своя строка, Мэри было легче помнить, за что она отвечает.

Через два часа вода подошла к щиколоткам. Котёнок, которого вынули из коробки, забрался на верхнюю полку и перестал мяукать. Дети начали спрашивать, когда их заберут родители. Мэри говорила: «Как только откроют дверь». Она не лгала сознательно. Она просто ещё не могла представить, что дверь решили не открывать.

✦

ПОСЛЕДНИЙ УРОК

К полудню фонари стали гаснуть один за другим. Мэри отложила журнал и предложила детям урок, которого не было в расписании. Каждый должен был рассказать, что сделает сразу после того, как выберется наружу. Томас пообещал выучиться плавать. Роуз собиралась спросить у мамы разрешения посадить смородину под окном. Джек хотел побежать по лугу так быстро, чтобы вода никогда его не догнала. Эльси молчала.

— А ты? — спросила Мэри.

— Я хочу, чтобы всё было как до дождя.

— Постараемся.

— А если не получится?

Мэри присела рядом, не зная ответа. Тогда Эльси сказала, что наберёт воды в чашку и поставит на солнце: пусть испарится и перестанет быть страшной. Мэри улыбнулась. Ей хотелось объяснить, что так устроена природа, но она почувствовала усталость, для которой не хватало слов.

Школьники начали петь. Песня была не страшной и не таинственной, обыкновенная детская мелодия о дороге домой, которой их учила сама Мэри. Они путали слова и смеялись, когда кто-то не попадал в ноту. Девочка Джун Уоттс поправляла остальных. Позднее люди станут говорить о «хоре из подвала» как о чужом чудовищном явлении, не вспоминая, что дети пели только ради того, чтобы не расплакаться.

Вечером Мэри снова поднялась к двери. За ней стало тихо. Она постучала дважды и услышала, как кто-то перетаскивает тяжёлый предмет. Потом ударил молоток. Учительница поняла, что доски укрепляют снаружи, и крикнула так, что сорвала голос. Ни один человек не ответил.

Когда она вернулась, Фредерик спросил, не бросили ли их. Мэри сказала, что взрослые ошибаются, иногда сильно, но это не значит, что дети перестают заслуживать помощи. Она достала мел, начала писать имена на обратной стороне доски и попросила каждого назвать хотя бы одно воспоминание о себе.

«Люблю каштаны», — сказал Алфи. «Я умею считать до тысячи», — сообщил Уильям. «Моя сестра ждёт меня дома», — прошептала Марта. От этого последнего предложения Мэри едва не заплакала. Она дописала строки и прижала доску к стене, где было меньше воды.

Дети начали засыпать один за другим, опираясь друг на друга. Мэри ходила между ними и поправляла мокрые воротнички. Она думала, что если сохранит спокойствие ещё немного, то за дверью непременно услышат. Что никто не сможет так долго жить, зная, что в нескольких шагах умирают дети.

Когда прозвучал колокол, она подняла голову. Первый удар словно прошёл под полом; второй заставил шевельнуться воду. К третьему она уже держала за руку Эльси. Ни сама Мэри, ни дети не знали, что этот звук станет законом для людей, которые ещё не родились.

✦

МАЛЕНЬКИЕ ОБЕЩАНИЯ

За два дня до паводка Мэри Белл устроила в классе праздник осени. Не было денег на подарки, поэтому она предложила детям обменяться маленькими обещаниями: каждый должен был придумать для другого что-нибудь хорошее, что сумеет сделать собственными руками. Томас пообещал починить калитку у дома Эдит. Роуз собиралась связать шарф младшему брату Джун, хотя пока умела только один узор. Питер обещал показать Фредерику, как перестать бояться воды в глубоких лужах.

Мэри ходила между партами и улыбалась. Взрослые любят придумывать детям занятия, которые должны научить их доброте; часто они не замечают, что дети уже умеют быть добрыми, пока их не отвлекут правилами.

Эльси сидела у окна и не решалась участвовать. У неё не было дома с калиткой, родственников, которых можно было позвать на праздник, или вещей, которые легко подарить. Мэри предложила ей обещание без предмета: например, выучить с кем-нибудь песню. Девочка выбрала Лилиан, которую обычно никто не приглашал в игры, потому что она хромала после старой травмы.

— Я буду ждать тебя, когда ты идёшь медленно, — сказала Эльси.

Лилиан покраснела и ответила, что научит её завязывать узел, который нельзя случайно развязать. Они сели рядом и долго путали нитки. Под конец Эльси удалось сделать узелок из двух петель. Она привязала его к рукаву, обещав не снимать до зимы.

В последний день дети принесли выполненные обещания. Томас действительно починил калитку; Роуз связала маленькую кривую полоску, больше похожую на повязку. Лилиан показала Мэри рукав Эльси с узлом. Учительница похвалила девочек и подумала, что осенний праздник удался. Ни у кого в классе не было времени представить, какие простые обещания вдруг окажутся невыполнимыми.

Позднее, когда Нора нашла в материнской коробке обрывок ткани с двумя петлями, она не узнала его. Ей показалось, что это просто старый узел, который нельзя распутать, не порвав ткань. Только после письма Мэри стало ясно, какую цену имела эта незаметная вещь: одна девочка пообещала другой ждать, даже если та идёт медленнее. И именно это обещание взрослые деревни не смогли исполнить.

✦

ВЕЧЕР В МЕЛЬНИЧНОМ АМБАРЕ

В доме старосты зажгли лампы, когда на площади уже стояла вода. Джон Пайк пригласил трёх мужчин и положил перед ними план аварийного сброса. В центре плана виднелась красная линия, ведущая от школьного погреба к каменоломне. Пайк провёл по ней ногтем и спросил, сколько зерна уничтожит вода, если разрушить стену склада.

— Половину, — ответил казначей.

— И чем будем кормить деревню зимой?

Генри Лоу, приглашённый как механик, не стал спорить о зерне.

— Сколько детей мы потеряем, если не разрушим?

Пайк раздражённо откинулся на спинку стула.

— Вы опять пугаете нас худшим.

— Потому что худшее уже стучит снизу.

За окном прошёл школьный сторож с мокрым мешком на плечах. Пайк посмотрел ему вслед. Он не был человеком, способным лично ударить ребёнка; он бы даже не позволил грубо разговаривать с учениками на улице. Но в документах дети представлялись количеством эвакуируемых, а зерно — точной стоимостью. С цифрами было проще рассуждать о необходимости.

Один из мужчин предложил провести людей к штольне и посмотреть, насколько там безопасно. Пайк отказал: идти ночью с инструментами означало рисковать взрослыми рабочими. Никто не произнёс вслух, что взрослые в этот момент рисковали детьми, оставаясь на месте. Генри поднялся и сказал, что найдёт помощь сам.

После его ухода Пайк велел укрепить складскую стену дополнительными досками. Это распоряжение он запишет в дневнике как заботу о безопасности поселения. Он не станет упоминать, что понимал последствия. Важные решения нередко приобретают благородный вид сразу после того, как их записали красивыми словами.

Ночью Пайк долго не мог уснуть. Из сада слышался стук веток, похожий на чужие пальцы. Он вышел на крыльцо и увидел, как вода ползёт к первому порогу. На мгновение захотелось отменить приказ. Потом он подумал, что уже слишком поздно, и вернулся в дом. Позднее внуки будут находить в его записях фразу «действовать было невозможно». Никто из них не узнает, сколько минут Джон просидел в сухой комнате, убеждая себя в невозможности поступка, которого просто боялся.

ГЛАВА 1. ДОРОГА, КОТОРАЯ ПОМНИТ

Когда Нора Харт увидела указатель «РОУЭН-ХОЛЛОУ — 4 МИЛИ», навигатор сообщил, что дорога закончилась. Впереди лежал мокрый асфальт, вполне настоящий, однако на экране телефона дальше тянулось серое пятно без названий и поворотов.

Нора выключила голосовые подсказки. Она приехала похоронить мать и уехать обратно в Ливерпуль к воскресенью. Роуэн-Холлоу не входил ни в одно другое её намерение.

В деревне было всего три улицы, пекарня, почта, закрытая гостиница и церковь с непропорционально высокой башней. В витрине магазина стояли банки с печеньем и жестяные коробки чая. Не было ни игрушек, ни колясок, ни детской одежды — Нора отметила это машинально, потому что в городе привыкла видеть подобное на каждом шагу.

Её встретил мужчина у ворот кладбища. Высокий, с поседевшими висками, в куртке скорой помощи, хотя дежурить ему, кажется, было негде.

— Вы Нора? Я Габриэль Шоу. Пастор просил помочь с похоронами.

Он говорил осторожно, словно заранее проверял каждое слово. Нора пожала протянутую руку. Пальцы были холодными, а на запястье у него виднелась узкая татуировка — буква Э внутри круга.

— Вы знали мою мать?

— Почти все здесь знали Клару. Даже когда она уехала.

— Она никогда не говорила об этой деревне.

Габриэль посмотрел на колокольню.

— Такое бывает.

На похоронах было девять человек. Пастор Сайлас Бирн произнёс молитву за Клару Харт и добавил фразу, которой Нора прежде не слышала: «Да будет сохранено её имя». Пожилая женщина в первом ряду беззвучно шевелила губами, считая, как показалось Норе, присутствующих.

После кладбища Габриэль отвёз её к материнскому дому на Ольховой улице. Дом, проданный тридцать лет назад, Клара выкупила за два месяца до смерти. Нора узнала об этом только от нотариуса. На ступенях лежали опавшие листья; в спальне пахло лавандой и сухими деревянными досками.

На кухонном столе стояла коробка с ключами, квитанциями и единственным запечатанным конвертом. На нём почерком матери было написано:

«Нора. Если услышишь колокол три раза, не отвечай никому. Особенно мне».

Она перечитала слова, рассердилась и смяла конверт. Мать последние годы страдала нарушениями памяти. Вероятно, это было очередное бессвязное предупреждение, похожее на записки о газе или незапертой двери.

Но внизу, другим карандашом, мать добавила:

«Прости, что однажды ответила».

Нора расправила бумагу ладонью. Откуда-то из сада донёсся детский смех. Она вышла на крыльцо. Пустая улица уходила к холму; мокрые ворота скрипели на ветру. За оградой никого не было.

На соседнем доме висела небольшая деревянная табличка: «После девяти вечера окна держать закрытыми». У дома напротив — точно такая же. Нора решила спросить о местных правилах утром.

В десять минут двенадцатого в дверь постучали. На пороге стояла женщина с кастрюлей супа.

— Рут Колдер, — представилась она. — Я присматривала за домом вашей матери.

Нора предложила ей войти, но Рут отказалась. Её взгляд сразу упал на часы в прихожей.

— Вы ночуете здесь?

— А что, есть варианты?

— Закройте шторы. И, пожалуйста, если ночью кто-нибудь окликнет вас по имени, помните: это не повод открывать дверь.

— Сколько вас человек репетирует эту шутку?

Рут не улыбнулась.

— Сколько ещё помнит, каково это — ждать ответа.

Она ушла так быстро, что Нора не успела придумать вопрос. Чуть позже свет в окнах деревни погас сразу, будто кто-то выключил единый рубильник.

Нора проверила часы: без семи полночь. С холма донёсся первый удар колокола.

✦

ДОРОГА ИЗ ЛИВЕРПУЛЯ

За три месяца до похорон мать позвонила Норе в половине четвёртого утра. Для Клары, всю жизнь следившей за чужим сном, это было почти невероятным поступком.

— Ты помнишь наш дом с жёлтой дверью? — спросила она.

Нора лежала в темноте и пыталась нащупать очки.

— Мам, у нас никогда не было жёлтой двери.

— Была. Я перекрасила её, когда тебе исполнилось шесть. Ты сказала, что жёлтая похожа на предупреждение.

— Возможно. Ты в порядке?

— Да. Мне просто хотелось проверить, осталось ли что-нибудь правильным.

Нора уже собиралась ответить привычным «завтра заеду», но мать попросила не класть трубку. Они говорили о пустяках: о новом автобусном маршруте, о соседке, которая держала на балконе садовые кресла, о грушах, слишком твёрдых для пирога. Между этими малозначительными разговорами Клара трижды спросила, как зовут Нору. Не потому, что забыла: всякий раз она произносила имя первой и ждала, что дочь подтвердит его.

После похорон Нора думала об этом звонке чаще, чем о больничном коридоре. В нём не было красивого прощания. Не прозвучало великой тайны или просьбы сохранить любовь. Мать просто боялась, что однажды услышит по телефону чужой голос вместо дочернего, и не узнает разницы.

На дороге к Роуэн-Холлоу Нора остановилась у бензоколонки. Кассир с усталым лицом спросил, куда она едет. Услышав название деревни, он помедлил с чеком.

— Там праздник какой-то? С утра трое проехали.

— Похороны, — ответила Нора.

Мужчина замялся.

— Извините. Я там никогда не был. Дорога странная: в детстве мой отец возил кирпич туда и обратно. Говорил, что на повороте после ив иногда пропадает несколько минут.

— Ошибался с часами?

— Может быть. Он перестал ездить после того, как однажды привёз домой детский ботинок. Сказал, что нашёл на заднем сиденье, хотя возил только мешки цемента.

Нора расплатилась, не задавая других вопросов. История была слишком удобной для мистического романа и слишком неприятной для женщины, которая ехала убирать материнский дом.

За полчаса до деревни телефон поймал последнее сообщение от коллеги. Норе напомнили о сроках реставрации старых магнитных лент: две катушки ожидали очистки от плесени. Она работала с голосами, записанными задолго до её рождения, и привыкла, что скрип плёнки можно отделить от шепота, а повреждение записи — от человеческой речи. Позднее это умение спасёт не одну жизнь. Пока же Нора выключила звук уведомлений и проехала под мокрыми ветвями.