Андрей Волков СOVERT NETHERTWORLD 3 Предверие бури

Она построила фразу так, как будто это было обращение к зрителю, которого не видят остальные.

– Не угадали, мисс Финчер, – улыбнулся Грешнев. – В данном конкретном случае я действительно хочу узнать мнение господина Голицына. Как многие говорят, политика – это шоу-бизнес, и мне интересен взгляд профессионала.

Лаура только манерно пожала плечами.

– Мне трудно сказать, но сейчас я думаю, как минимум, вполне можно обойтись без споров, – задумчиво произнёс Мишель с видом, что раз спросили, он выдаст правду. – Ведь у вас на руках нет текста самого закона? Нет. А значит, любые споры будут поверхностными и несостоятельными, поскольку сам закон довольно многослойный, и потому в нём найдутся положительные и отрицательные моменты для каждой из заинтересованных сторон. Законы такого уровня не бывают однозначно удовлетворительны для всех. Поэтому важнее найти компромисс, который устроит все стороны.

– Ха! – вставил Трэверс, откинувшись на спинку кресла. Словно он ждал такого ответа, и теперь его высказывание полностью удовлетворено. – Да не скажет больше никто, что творческие люди не понимают больше политиков в проблемах мироустройства.

На террасу подали изысканные десерты. Мужчины закурили сигары. К этому времени все выпили достаточное количество спиртного, чтобы немного расслабиться и сбросить с себя часть официоза.

– Да, творческие люди иногда говорят более дельные вещи, – заметил Грешнев. – Они живут в мире, где всё прямо и понятно. Поэтому у них получаются шедевры. Однако нам, политикам, нужно думать не только о велениях своей души, но и о том, как мы выглядим перед гражданами стран.

Ричмонд развел руками.

– Но в вашем случае вы имеете такую популярность, что любое ваше решение будет встречено на ура, – возразил мужчина. – Иногда я завидую, что в этой стране нельзя сделать такую же систему.

Грешнев коротко улыбнулся.

– Каждому своё, – сказал он. – И всё же я предпочитаю отдавать некоторые вопросы на волю демократии. Я не из тех, кто любит абсолютную власть. Тоталитаризм принёс нашей стране много бед.

Ричмонд на секунду помрачнел, и на его лице было острое желание скинуть Грешнева за его фразу с крыши в бушующий поток Нью-Йорка. И наверное, он бы это сделал, не начнись из-за подобного проявления чувств ядерная война, по этой причине Ричмонд быстро взял себя в руки, и его лицо приняло обычное приторное добродушие. Кристина заинтересованно приподняла бровь, переведя взгляд на Грешнева. С его ответом было всё предельно ясно. Он отказывался давить на парламент в вопросах принятия налога, и, что ещё более разозлило Ричмонда, Грешнев не собирался торговаться. Его ответ был прям и весок.

– Всегда считал, что демократические процедуры сильно преувеличены, – бросил Ричмонд. – Хорошо, что меня сейчас не слышат конгресс и журналисты.

Вице-президент мягко засмеялся и этот лёгкий смех подхватили гости, разряжая напряжённый момент.

– Но вам, господин президент, видимо, искусство не чуждо, – сказал Трэверс, сменяя тему. – Слышал, вы профессионально занимаетесь вокалом?

Грешнев пожал плечами.

– У нас всегда любили петь, – кивнул Президент. – Митрофан Пятницкий считал, что душа великорусского народа вся отражена в песне, как в зеркале. Песни – это то, что делает многонациональность нашей страны подлинной. Приезжайте как-нибудь в Московск, сходим на концерт народных ансамблей.

Грешнев, как всегда, был очень дипломатичен. Его жесткое «нет» не превратилось в «да» или «возможно», но он компенсировал своё «нет», дав шанс своим визави на повторную попытку.

– К тому же, кто, как не господин Голицын, является этому доказательством, – продолжил Грешнев. – Сохранив эту народную частичку, даже будучи уже французом. Народная Великоруссия внушает к себе такую любовь и притягивает к себе всех. Так говорил наш великий философ Бердяев. А я дружу с народом. Важно, чтобы президент был с ним на одной волне, а не витал в высоких эмпиреях.

Ричмонд улыбнулся. По его лицу было в этот раз уже непонятно, принял ли он последнюю фразу Грешнева на свой счёт или нет.

– Ну, тогда, может быть, вы подарите если не ваш голос, то песню? – сказал Вице-президент. – Я слышал, что в Великоруссии есть такая традиция – заканчивать званые вечера и застолья песней?

Грешнев рассмеялся и показал шутливое смущение.

– Ну что вы, разве я могу петь в присутствии господина Голицына, – ответил он. – Это был его бенефис. Впрочем, если он начнёт…

Грешнев жестом нарисовал Мишелю какой-то символ, тот на мгновение смешался, но быстро понял, что имел в виду Президент, и кивнул.

– Эту песню придумал всемирно известный певец Фёдор Шаляпин, – сказал Грешнев. Он встал с кресла и кивнул Голицыну, чтобы тот начинал. Голицын взял в руки гитару и сыграл долгое «до»:

– Эх, – взял высоко Грешнев. – Вдоль по Питерской, по Тверской-Ямской, Да, ох, ой, по Тверской-Ямской да с колокольчиком Эх, едет миленький сам на троечке, Ох, едет лапушка да по просёлочкам. Эх, я в пирушке была, во беседушке, Ох, я не мёд пила, сладку водочку, Ох, сладку водочку со наливочкой, Да, эх, я пила, молода, из полуведра. Ой-ой-ой-ой

Грешнев неплохо поставленным громким голосом добавлял вечеру масштабности, буквально соблазнял всех гостей хлопать в такт, а потом и вовсе начать танцевать, осторожно взяв за руку Кристину и сделав с ней несколько па. Девушка не возражала. Быть в одной компании с министром иностранных дел Австрии не так уж плохо, особенно если с тобой танцует Президент, в общем-то, твоей страны. Почему-то Кристине казалось, что от Грешнева это награда за её поведение во время ужина. Очень возможно и это «возможно» ей нравилось.

Эх, не лёд трещит, не комар пищит, Это кум до кумы судака тащит. Ох ох-ох-ох Ой, кумушка, да ты, голубушка, Свари куму судака, чтобы юшка была. Ох ох-ох-ох Ой, юшечка да с петрушечкой, Поцелуй ты меня, кума-душечка Ох, поцелуй, поцелуй, кума-душечка. Э-эх!

Песня закончилась изящным форшлагом Голицына, и все зааплодировали.

– Прекрасно! – почти восторженно сказал Ричмонд. – Прекрасно, господин Президент. Вряд ли можно закончить вечер на более высокой ноте. Благодарю и вас, господин Голицын. Вы, как всегда, были великолепны. Спасибо, что согласились на эту небольшую шараду.

Голицын поклонился публике. Грешнев подошёл к музыканту и крепко, по-отечески обнял его.

– Ваш кортеж ждёт, господин Президент, – вежливо обратилась к Грешневу Лаура Финчер. Она заметно потеплела во время песни, но не от самой песни, а от игры Голицына. Похоже, она чувствовала к нему нечто, похожее на привязанность к своему кумиру. Как бы сказали тинэйджеры, он был её краш. Это было видно и на концерте. Кристина никогда не уставала поражаться, как причудлива ноосфера в своём выборе.

Гости стали расходиться. Ричмонд, как заправский хозяин, всем вежливо кивал, мужчин, будто добрых друзей, хлопал по плечам, женщинам очарованно целовал руки, словно забывая о некоторых особенностях гендерной политики Штатов. Грешнева он вызвался проводить лично.

Внизу, на улице, они сразу оказались в кольце журналистов со вспышками фотокамер и хором почти умоляющих голосов, большей частью с вопросами о той или иной проблеме. Ричмонд и Грешнев по очереди отвечали какими-то общими вежливыми словами. Во время одного из таких ответов произошло сразу несколько событий, которые привлекли внимание Кристины. Ричмонд, что шёл слева от Грешнева, остановился, чтобы поднести к уху неожиданно зазвонивший телефон, который передала ему Лаура Финчер. Мужчина коротко хмыкнул, пустив короткое междометие, очевидно, звонившему, и сразу же закончил разговор. Его взгляд теперь был устремлён на Трэверса. Финансист же послал Ричмонду ответный взгляд, очень тяжёлый и сухой. А к Грешневу спешно подошёл его пресс-секретарь и что-то быстро сказал Президенту Великоруссии на ухо. Лицо Грешнева в ответ на эти слова приняло очень жёсткое выражение, а в глазах загорелся мрачноватый огонёк. Кристина стояла ближе к Грешневу и кое-что расслышала…

– Когда это случилось? – спросил Грешнев. – Есть ли жертвы?

Пресс-секретарь что-то нервно и торопливо пытался объяснить президенту.

– Нет, – твёрдо сказал Грешнев, жестом руки останавливая пресс-секретаря. – Это именно то, чего все ждут, а сейчас неподходящее время для опасений. Необходимо, по крайней мере, проявить участие.

Кристина нахмурила брови. Произошло что-то ещё, чего она не знала, и что-то очень нехорошее. Рисунок ноосферы вокруг вновь изменился. Она умела это чувствовать.

А буквально через секунду Кристина узнала – в парламенте Великоруссии взорвалась бомба.

* * *

Штильхарт был очень рад, наконец, пересечь реку и вернуться к футуристическим чёрно-белым стеклянным зданиям Гомелум-Сити, подальше от грязных и мрачных символов болезненной опухоли бедности под названием Восточный район. Удивительно, но сейчас он чувствовал, что здесь, среди финансового великолепия Гомелума, творится исключительно подлость, коварство и обман, словно бы Гомелум-Сити был соткан из них. Ему вдруг показалось, что те серые угрюмые люди, живущие от зарплаты до зарплаты и без надежды на завтрашний день, почему-то честнее этих лощённых финансовых щеголей, заработавших свои капиталы исключительно благодаря умелому лавированию между воевавшими сторонами.

Дипломатический квартал Гомелума, куда они приехали с Клинцевичем, располагался в живописной парковой зоне, чем-то напоминавшей Флориану район Nation в его родной Женеве – сосредоточие международной жизни планеты. Штильхарт не был уверен, но, скорее всего, местные архитекторы пытались повторить нечто похожее. Требование властей Сожской республики было, чтобы дипломаты жили там, где работали. Каждому дипломату предоставлялся таунхаус, этажность которого зависела от ранга дипломата, некоторым повезло даже иметь небольшой садик. Административно-технический и обслуживающий персонал же проживал в широких бетонных квадратах с окнами, построенных ещё во времена коммунизма, или в здании самих посольств.

Штильхарт и Клинцевич вышли из машины и направились по устланной гравием дорожке вдоль аккуратно-постриженных туй. Ничего из окружающей обстановки не выдавало того, как приключилось с Заутером то, что приключилось. Клинцевич, не говоря ни слова, аккуратно срезал опечатанную дверь таунхауса и, чуть надавив на ручку, открыл её, пропустив временного напарника вперёд. Штильхарт кивнул и на всякий случай снял с предохранителя пистолет.

Всё, что здесь происходит, происходить не должно. В этом было что-то иррациональное, и Штильхарту сейчас очень не хватало мнения Кристины, она бы, несомненно, проанализировала создавшееся положение гораздо лучше. Но Кристина была далеко, а действовать нужно было сейчас. Поэтому он сам осмотрит этот домик. И, может быть, выяснит, во что влип Заутер. С другой стороны, Штильхарт почему-то был уверен, что ему не понравится то, что он выяснит.

В гостях у Заутера Флориан никогда не был, но расположение всего в таунхаусе было стандартным: длинные матовые стёкла от пола до потолка и опен-спейс на первом этаже, где размещалась библиотека-гостиная с мягкими диванами. На втором этаже была спальня, а на третьем – кабинет. Кухни в таунхаусах не имелось, поскольку еду привозили по заказу из ресторана напротив.

– Думаешь, что Заутер встречался здесь со своей красоткой? – спросил Клинцевич. – Поэтому сюда меня притащил?

Флориан пожал плечами.

– Есть лишь три причины для убийства: любовь, деньги, сокрытие преступления, – заметил Штильхарт. – Одну из трёх мы здесь обязательно найдём. Нет места для поисков улик лучше, чем квартира убитого в ином месте человека.

– Прятать улики в собственном доме – это предсказуемо, – сказал Клинцевич. – Их обязательно найдут.

– Наивный убийца всегда недооценивает подлость жертвы, – осклабился Флориан. – Прятать у всех на виду – это действительно подло и неспортивно, но очень практично.

Клинцевич кивнул, ничего не говоря, просто ехидно смотря на ситуативного напарника. Штильхарт, помахивая папкой, обходил дом, пытаясь выцепить глазом какую-то деталь. Несмотря на то, что уже почти семь лет, как работа в полиции стала пройденным этапом его жизни, он не утратил таланта замечать определённые мелкие детали. Он был склонен согласиться с Клинцевичем, что гораздо, ээм… лучше, приглашать девушку сюда, в модерновый таунхаус, чем встречаться в восточном районе, если это просто свидание. А вот если нет… Флориан подошёл к окну и включил наружное освещение, задний двор участка упирался в лес, от окна под землю уходил толстый кабель, который подводил к дому несколько электронных устройств. Находка немедленно поставила Флориана в тупик.

– Занятно, – хмыкнул Штильхарт, почесав затылок.

– Что-то есть? – нашёлся инспектор.

Флориан пожал плечами.

– И да, и нет, – задумчиво сказал молодой человек. – Похоже, Заутер установил тут дополнительную сигнализацию. Вы это знали?

Клинцевич покачал головой.

– Да нет, – воздохнул он. – С этой сигнализацией та ещё история вышла. Постовые, когда прибыли и вскрыли дверь, то на них сразу сирена заорала, и наряд приехал с автоматами. Часа два выяснялись, кто кому Рабинович.

Штильхарт, не до конца понявший шутку, нахмурился.

– Значит, сигнализация работала в момент его смерти? – спросил Флориан.

Клинцевич фыркнул.

– Так, а я о чём? – хрипло бросил он. – Мы потому и решили, что он сам богу душу отдал. Сигнализация-то очень дорогая. Её может отключить только владелец, если система считает хрусталик его глаза. И что самое главное, сигнализацию даже не пытались отключить или взломать. Она работала.

Флориан очень не хотел вспоминать о том, что в мире есть люди способные обмануть и такую сигнализацию. Странная девушка, убийца, проникающий в дом, минуя совершенную сигнализацию. Ему это было безусловно очень хорошо знакомо. Всё указывало на одно.

– Вероятно, Заутер боялся кого-то, – сказал Флориан больше своим мыслям. – Должно быть так. Некто действительно очень пугал его.

Феликс пожал плечами и закурил.

– По-моему, мы тут ничего не найдём, – бросил инспектор. – Нужно общаться с его окружением, узнавать, с кем он общался, были ли конфликты, может, к нему приходил кто-то нетипичный. Я так думаю. Только от меня тут мало проку.

Штильхарт дёрнул щекой. В голосе инспектора чувствовалась типична обида полицейского, которому дают по рукам за то, что лезет куда не положено, где заканчивались его полномочия.

– Вот вы, Клинцевич, судя по возрасту, служите давно, а ведёте себя, как картонный флик из телевизора.

– Кто?! – не понял Клинцевич, набычившись.

– Мы так копов называем, – отозвался Флориан. – Вам тут ничего не кажется любопытным?

Клинцевич насупился, почесав бороду.

– Похоже, он хотел чувствовать себя в безопасности, – нехотя кивнул инспектор.

– Вот именно, – сказал Флориан, открывая окно. – Шторы наглухо закрыл. Окна держал запертыми, вон слой пыли какой между створками. Хотя на улице жара. Свет практически не включал, сигнализацию новую поставил. Спрашивается, почему?

Клинцевич фыркнул.

– Ну да, ясно же, опасался, что его убьют, – сказал он. – И боялся, что обычная защита не остановит убийцу.

Штильхарт кивнул в ответ.

– Так-таки так, – сказал молодой человек. – Поэтому понимал, что никакую информацию, которая нужна убийце, здесь хранить не стоит. Потому что этот убийца найдёт всё, что угодно и проникнет куда угодно. А значит, прятать надо в самом неожиданном месте.

Клинцевич засмеялся.

– Вы так говорите, будто знаете, кто это, – с явным удивлением в голосе произнёс инспектор. – Можете сказать и его быстро арестуют.

Флориан нахмурил брови. Если бы всё было так просто.

– Я догадываюсь, хотя и до конца не уверен, – сказал он. – А чем вы меньше знаете об этом убийце, тем лучше.

– И кто это, по-вашему? «Терминатор?» – с явной издёвкой спросил Клинцевич.

– Охотница, – нехотя ответил Флориан.

Клинцевич округлил глаза и посмотрел на своего ситуативного напарника, как на клинического идиота.

– Охотница?! – ошарашено повторил он. – Элитный отряд убийц? Да бросьте, это же конспирологический бред. Вы мне ещё теорию плоской Земли расскажите. Оказывается, не только у ментов, но и у дипломатов тоже крышу сносит.

Флориан улыбнулся. Когда ему рассказали подобное, он тоже не верил. Но с тех пор он слишком много видел и знал, чтобы не понимать. Хотя до сих пор себя чувствовал, как будто ему сова принесла письмо из Хогвартса.

– Иногда самые безумные теории оказываются правдой, – вслух заметил Штильхарт. – Уж поверьте, что я знаю, о чём говорю, просто не всем это нужно сообщать, такая у нас работа. Однако же сейчас не важно кто, важно зачем.

– Как скажете, – бросил инспектор. Похоже, он удостоверился, что имеет дело с сумасшедшим, и решил не спорить. Штильхарт, в общем-то, не возражал.

Отойдя от окна, Флориан внезапно схватил высокий светильники и поставил его в центре комнаты, затем воткнул вилку в розетку и нажал на переключатель.

Лампа оказалась очень яркой и белым светом освещала книжные полки за креслом вдоль стены. Флориан стал проверять том за томом. Книги о путешествиях, Киссинджер, Насим Талеб, Джон Миршаймер…

– Ваши коллеги уже здесь всё перетрясли, – напомнил Клинцевич. – Если бы было что-то необычное, они бы сказали.

– Конечно, – бросил Штильхарт. – Они никогда ничего не упускают. Почти. Иначе мы бы знали, что делал Заутер.

Между массивными фолиантами по международным отношениям и дипломатии стояла небольшая ваза. Ничего особенного, просто богемский хрусталь – символ достатка социализма. В вазе белые розы, ещё не осыпавшиеся. Но было что-то странное в этой композиции.

Флориан осторожно вытащил вазу и поставил её на пол. Стал осматривать розы, осторожно их поворачивая. Возле одного из бутонов была приделана карточка.

Клинцевич подошёл ближе.

– Что это? – спросил он.

Штильхарт пожевал губу.

– Думаю, то, что мы ищем, – сказал он. – Визитка ресторана «Старая башня», а теперь перевернём и видим. Спайсер, дата и время.

– То есть? – не понял Клинцевич.

– То и есть, – ответил Флориан. – У Заутера была там назначена встреча и не с кем-нибудь, а с той девушкой, которой он цветы отправлял.

Клинцевич недоумевающе насупился.

– Я запутался, – признался инспектор. – Это что, ему Спайсер цветы посылал?

Флориан улыбнулся. Жаль, Крис его не видит.

– Элементарно, инспектор, – заметил он. – У них была встреча, но втроём.

Клинцевич по-прежнему недоумевал.

– С чего вы это взяли?

– Опять-таки элементарно, – сказал Штильхарт. – Белые розы. Заутер отправлял своей подруге красные розы, а в ответ она присылала ему белые. Они так обменивались информацией. Вот она и прислала ему карточку ресторана, где должна была состояться их встреча со Спайсером.

– Ну и дела! – присвистнул Клинцевич. – Так что же, она их…?

– Возможно, – сказал Штильхарт. – Но это плохой вариант, потому что тогда мы ничего не найдём. В любом случае надо прокатиться в этот ресторан.

Они так и сделали. В квартире больше смотреть было нечего. Заутер не стал бы ничего здесь держать, даже если бы не боялся за свою жизнь, а он боялся. Штильхарт хорошо представил картину. Эта таинственная девушка организовала ему встречу с американским дипломатом, и вместе они обсуждали нечто такое, за что дипломатов потом убили. Скорее всего, или американец, или швейцарец должны были обменяться какими-то документами или передать их девушке. Или девушка им должна была их передать. Любая комбинация из сотен вариантов и надо было выбрать один. Та ещё задачка.

Заведение, кстати, было на уровне. Обстановка в стиле трактира. Длинные деревянные столики и весьма тусклое освещение. Скорее всего, здесь вечерами набиваются разноязыкие туристы и коммерсанты, а поэтому, запомнить, конечно, кого-то здесь…

– Раньше ресторан, принадлежал одной местной бригаде, – рассказывал Клинцевич. – Им прикрывали всякую дрянь наподобие нелегальной поставки оружия, но после того, как территория стала мандатной, бригада разбежалась, а один, самый предприимчивый, подгрёб под себя весь бизнес. Его Джаба называют. Может, слыхали?

Флориан понимающе кивнул. Ничего удивительного здесь не было. Половина успешного бизнеса Сожской республики была построена мелкими дельцами, имевшими ранее проблемы с законом, но достаточно изворотливыми и хитрыми, чтобы угождать местным властям. Краеугольным камнем бизнеса в Гомелуме была контрабанда, причём всего, от сигарет до оружия сторонам конфликта. Международные чиновники на это дело смотрели сквозь пальцы, вступая только тогда, когда дело доходило до откровенной войны между дельцами, чтобы сохранить нужный им баланс.

Лишь только они переступили порог, как к ним подскочила девушка-хостес, которая в своём коротком бежевом платье и туфлях на высоких шпильках сильно диссонировала с антуражем и официантами в косоворотках и длинных кожаных передниках.

– Хотите меню? – пропела девушка ангельским голосом и уткнулась взглядом в милицейское удостоверение Клинцевича.

– Деточка, – сказал он приторным голосом. – Хозяина позови.

Девушку сдуло как ветром. Уж кого-кого, а полицию тут боялись, что огня. Впрочем, явно не тот развалистый мужчина в широком костюме свободного покроя, который, хромая на левую ногу, двигался к ним навстречу с трясущейся хостес. Он шепнул ей что-то на ухо и подошёл к гостям.

– Флориан Штильхарт! – воскликнул он, не обращая внимания на Клинцевича. – Самый обаятельный дипломат в этом дремучем городе. Его верный SIG Sauer Р230 – почти как Вальтер PPK Джеймса Бонда. Правда, вижу, ты идёшь в ногу со временем. Девушек поменял на парня.

Штильхарт поморщился. Ну что же, когда у великорусского мафиози конфискуешь редкий концепт спортивного Ситроена 1988 года, уводишь девушку и отправляешь его в тюрьму, не стоит рассчитывать на горячий приём.

– Я рад, что ты не утратил чувство юмора, – сказал он, осматривая зал. – И любовь к раритетным вещам.

Джаба осклабился и повернул своё мясистое лицо к Феликсу.

– Слышь, инспектор, – громыхнул он. – Нам с твоим друганом пару словечек перетереть надо, цепляешь?

Штильхарт кивнул и сказал Клинцевичу, что он встретится с ним позже, несмотря на сухие протесты оперативника. Едва лишь оный скрылся с какой-то едкой ухмылкой на лице, Джаба схватил Штильхарта за грудки двумя руками и швырнул на диван в один из уединенных кабинетиков за шторками. Повезло, что диван мягкий.

– Ты хоть знаешь, сколько я гонялся за той тачкой, а, Штильхарт? – пророкотал Джаба. – Ты хоть знаешь, сколько она мне стоила? И тебе хватило наглости после всего явиться ко мне?

Штильхарт криво усмехнулся.

– Не думаю, что тебя это удовлетворит, но я не знал, что этот ресторан твой, – сказал он.

Ответная усмешка была больше похоже на оскал льва.

– Ты прав, не удовлетворит, – сказал он. – Но знаешь, к счастью для тебя, я сегодня в хорошем настоянии. Так что выкладывай, чего тебе нужно, пока моё настроение не испортилось от твоей благостной физиономии.

– Симон Заутер и Дерек Спайсер, – коротко сказал Штильхарт, выравниваясь на диване в приемлемое положение. – Атташе по науке.

Джаба поставил перед диваном стул спинкой к Флориану и воззрился на него свирепым взглядом дикого медведя.

– А, дипломаты, – буркнул он. – И что ты хочешь знать? Мне о них ничего не известно, кроме того, что они умерли!

Штильхарт закусил губу.

– У них была встреча в твоём ресторане, – сказал он. – Отпираться бесполезно. Я нашёл визитку. Что ещё можно делать здесь, как не тайные дела, а раз они тайные, то ты их или прикрывал, или слышал о них.

Джаба громко хмыкнул.

– И что я с этого буду иметь? – спросил он. – Какой мне резон помогать тебе?