Андрей Владимирович Пономарев Лётчик-испытатель

Благодарю Евгения Курылёва за подачу идеи и вдохновение.

Все события происходят в вымышленной вселенной, которая хоть и очень сильно похожа на нашу, но также имеются кардинальные отличия! В науке и технике, политике, экономике. А также в ряде исторических событий!

Глава 1 Письмо с синей печатью

Меня зовут Тихон Тихонович Пайк.

Да, именно так: Тихон Тихонович. Имя, отчество — будто специально придуманы для человека, который должен был родиться в тишине, жить незаметно и умереть где-нибудь в старой деревне, под скрип половиц и запах печной золы. Отец любил повторять, что имя влияет на судьбу. Мать смеялась и говорила, что с такой фамилией меня всё равно рано или поздно занесёт либо к воде, либо в зубастую историю.

К воде меня не занесло. Зато зубастых историй хватило на несколько жизней вперёд.

Мне двадцать восемь лет. По меркам обычной мирной жизни — возраст, когда люди только начинают уверенно произносить слово «будущее» и перестают оглядываться на юность. По меркам авиации — возраст странный. Уже не мальчишка, которому доверили машину и небо, но ещё не седой инструктор с тяжёлым взглядом, который знает цену каждому лишнему движению руки. А по меркам войны… по меркам войны мне иногда казалось, что я старше собственного отца.

Недавно мне присвоили звание майора.

В приказе было написано: «за боевые заслуги, проявленное мужество, высокий профессионализм и исключительную результативность при выполнении задач в условиях интенсивного противодействия противника». Сухие слова. Правильные. Отшлифованные канцелярией до такого состояния, что в них не осталось ни дыма, ни огня, ни крика по радиосвязи, ни белой полосы от ракеты, уходящей в ночь.

Я стоял в строю, слушал, как начальник гарнизона читает приказ, и думал не о звёздах на погонах. Думал о тех, кто мог бы стоять рядом, но не стоял. О тех, кто в последнем эфире успевал сказать только половину позывного. О тех, кто шутил за пять минут до вылета, будто заранее спорил со смертью и проигрывал ей не сразу, но честно.

Моя война началась раньше, чем я успел привыкнуть к собственному отражению в зеркале военного общежития. Сначала были учёба, тренажёры, первые самостоятельные вылеты, строгие инструкторы и небо, которое казалось огромным, пустым и терпеливым. Потом небо стало тесным. В нём появились чужие отметки, перехваты, приказ на поражение, разрывы, помехи, ложные цели, тепловые ловушки, беспилотные рои, пилотируемые машины нового поколения, управляемые людьми, которые тоже умели жить в небе и не хотели умирать.

Мы называли их просто — «вражеские машины». Но за каждой машиной был кто-то. Пилот. Такой же живой, как ты. Такой же упрямый. Такой же уверенный, что правда на его стороне. Иногда — опытный настолько, что после боя ты, вернувшись на базу, долго сидел в кабине уже выключенного самолёта и понимал: если бы он сделал одно движение на долю секунды раньше, тебя бы не было.

Мне доводилось сбивать таких. Не горжусь этим так, как любят писать в газетах. Не хожу по коридорам, звеня медалями. Не рассказываю курсантам за ужином, как «красиво» горела машина противника. В бою нет красоты. Есть работа. Есть холод в груди. Есть скорость, при которой мысль должна быть быстрее страха. Есть решение, принятое раньше, чем ты успел его осознать.

Но факты остаются фактами. В одном из самых тяжёлых вылетов я вывел из боя десять вражеских боевых машин. Десять. Не учебных целей, не слепых беспилотников старого класса, а полноценных истребителей, за штурвалами которых сидели опытные пилоты. Тот день потом разбирали по секундам. По графикам. По записям с бортовых систем. По переговорам. Одни говорили — невозможное стечение обстоятельств. Другие — пример идеального тактического чутья. Третьи молчали, и я уважал их больше остальных.

Сам я помню не десять побед. Я помню, как на третьей минуте боя у меня пересохло во рту. Как на восьмой минуте правое плечо заныло так, будто его сдавили тисками. Как на двенадцатой минуте я понял, что остался один против группы, и почему-то именно тогда стало спокойно. Как диспетчер сорвался на крик, требуя уходить на запасной коридор. Как я ответил: «Не могу. Они пройдут к нашим». И как после последней отметки на экране стало пусто.

Слишком пусто.

Потом меня начали называть одним из «неубиваемых». Так называли не только меня. Было несколько пилотов, которые возвращались из таких вылетов, откуда не возвращались по всем законам математики, механики и здравого смысла. Нас боялся противник. О нас писали в закрытых сводках. Наши фамилии шептали на аэродромах, и вокруг них быстро выросла та самая дурная легенда, которую сами лётчики обычно презирают, но иногда всё равно используют как броню от собственных кошмаров.

«Неубиваемые истребители». Звучит красиво, если не знать, что у каждого такого «неубиваемого» есть список погибших друзей, который он носит внутри себя вместо молитвы.

Когда военные действия закончились, мне казалось, что я наконец-то смогу выдохнуть. Не сразу, конечно. Такие вещи не заканчиваются по приказу. Нельзя просто подписать документ, убрать самолёты в ангары, снять шлем и стать прежним. Война ещё долго живёт в мышцах. Ты просыпаешься ночью от резкого звука за окном. Смотришь на небо и машинально ищешь следы. В ресторане садишься лицом к выходу. В толпе считаешь расстояния.

Но всё же стрельба прекратилась.

Меня перевели в Борисоглебск — город старый, авиационный, с таким особым запахом окраинных аэродромов, где керосин смешивается с осенней листвой, горячим металлом и столовской гречкой. Там располагалась учебно-боевая часть, в которой молодых пилотов готовили к тому, что учебники всегда называют «реальными условиями применения авиации».

Я стал инструктором.

Честно говоря, первое время это казалось мне наказанием. Не потому, что я не уважал курсантов. Наоборот. Я слишком хорошо понимал, куда они стремятся и что может ждать их за красивыми словами о долге, мастерстве и небе. Но после фронтовых вылетов сидеть рядом с мальчишкой, который слишком резко берёт ручку на себя и не слышит предупреждений, было мучительно. Хотелось рявкнуть, выдернуть управление, заставить его почувствовать опасность кожей.

А потом я понял: если я не научу его сейчас, кожа ему уже не поможет.

Полгода в Борисоглебске прошли странно. С одной стороны — однообразно: подъём, построение, занятия, тренажёры, полёты, разборы, бумажная работа, вечерняя тишина казарменных коридоров. С другой — каждый день приносил новый оттенок. Один курсант впервые садился без моего вмешательства и после посадки дышал так, будто только что поднял гору. Другой терялся в сложной ситуации, потом молча приходил вечером и просил объяснить ещё раз. Третий хвастался, что ничего не боится, а я видел, как у него дрожат пальцы перед первым ночным вылетом.

Я учил их не быть героями. Герои слишком часто погибают красиво и бесполезно. Я учил их возвращаться. Думать. Не злиться на приборы. Не спорить с машиной. Слушать эфир. Беречь ведомого. Не верить первой лёгкой победе. Не презирать противника. Не считать себя бессмертными.

Особенно — не считать себя бессмертными.

Иногда по вечерам я выходил за пределы части и долго шёл вдоль тихих улиц Борисоглебска. Город жил своей жизнью: женщины несли пакеты из магазинов, подростки курили у подъездов, старики сидели на лавках, в окнах светились кухни. Мирная жизнь была рядом, буквально за забором. И всё равно между мной и ею лежала невидимая взлётная полоса, через которую я никак не мог перейти.

В тот день, когда пришло письмо, с утра шёл мелкий дождь.

Не сильный — такой, который не шумит, а висит в воздухе, как серая пыль. Учебные полёты перенесли на вторую половину дня, курсанты ворчали, техники радовались возможности спокойно ковыряться в машинах, а я сидел в классе предполётной подготовки и проверял отчёты.

На столе стоял остывший чай. В коридоре кто-то спорил о погоде. За окном мокрый флаг на мачте прилип к древку, будто устал развеваться.

Дверь открылась без стука.

— Товарищ майор, разрешите?

Я поднял глаза. На пороге стоял старший лейтенант Климов, дежурный по штабу. Молодой, аккуратный, с лицом человека, который очень старается не показывать любопытство.

— Разрешаю, — сказал я.

Он вошёл и положил на стол плотный конверт.

Конверт был не местный. Это я понял сразу. Бумага — тяжёлая, гладкая, с водяным знаком. В левом верхнем углу — эмблема командования армии ВВС Россия: крылатый меч на фоне восьмиконечной звезды. Печать — синяя, не сургучная, но похожая на старые командирские печати, которые будто специально делают такими, чтобы человек перед вскрытием успел подумать о последствиях.

— Пришло по спецканалу, — сказал Климов. — Под роспись.

Я расписался в журнале.

Климов ещё секунду постоял, ожидая, видимо, что я сразу вскрою конверт при нём. Я посмотрел на него. Он понял намёк, вытянулся и вышел.

Дождь за окном стал гуще. Я повертел конверт в руках. Смешно, но от бумаги пахло не канцелярией, а дорогой — холодным воздухом вокзала, металлическими поручнями, мокрыми шинелями, дальними приказами. Бывают письма, которые ещё не прочёл, а уже знаешь: после них день не вернётся на прежнее место.

Я аккуратно вскрыл конверт ножом для бумаг. Внутри лежали два листа и отдельная карточка допуска. Текст был коротким. Слишком коротким для того, что за ним стояло.

Мне предлагали прибыть в распоряжение Центрального опытно-испытательного авиационного подразделения «Сармат-Восток», расположенного в районе города Ахтубинска, для участия в программе лётных испытаний перспективного истребителя нового поколения.

Формулировка была именно такая: «предлагается».

Не «приказывается».

В армии слово «предлагается» обычно означает, что кто-то наверху хочет оставить тебе иллюзию выбора. Но здесь тон был другой. Почти уважительный. В письме упоминались мои боевые заслуги, опыт действий в условиях насыщенного радиоэлектронного противодействия, способность принимать самостоятельные решения в нестандартной обстановке. В конце стояла подпись генерал-полковника авиации Руднева, командующего армией ВВС Россия.

Я прочитал письмо один раз. Потом второй. На третьем чтении поймал себя на том, что смотрю уже не на текст, а сквозь него. Новый истребитель. Перспективная машина. Испытания.

Внутри шевельнулось что-то давно знакомое. Не радость. Не страх. Скорее тот самый острый внутренний отклик, который появляется у лётчика, когда он впервые видит на стоянке самолёт, о котором ещё никто не говорит вслух. Машину с закрытыми воздухозаборниками, без опознавательных знаков, под охраной людей не из местной комендатуры.

Я откинулся на спинку стула.

За полгода инструкторской службы я почти убедил себя, что мне хватит. Что я могу жить без неизвестности, без предельных режимов, без этого тонкого, почти болезненного ощущения, когда человек и машина становятся одним существом, и от твоего дыхания зависит больше, чем от приказов штаба.

Почти.

В дверь снова постучали. На этот раз осторожно.

— Войдите.

Заглянул капитан Ордынцев, мой заместитель по учебной группе. Широкоплечий, спокойный, из тех людей, на которых можно оставить класс, самолёт и половину собственной жизни.

— Тихон Тихонович, курсанты по второй группе готовы к разбору. Погодники дают окно после четырнадцати ноль-ноль.

— Хорошо. Через десять минут подойду.

Он заметил конверт на столе. Заметил печать. Но спрашивать не стал. За это я его ценил.

— Что-нибудь срочное? — только и сказал он.

Я сложил письмо, убрал обратно в конверт и некоторое время смотрел на свои руки. Руки были обычные. Сухие, крепкие, с тонким шрамом на костяшке большого пальца. Этими руками я держал штурвал, подписывал похоронки, принимал поздравления, поправлял ремни на курсантских креслах.

— Возможно, — ответил я. — Очень возможно.

Ордынцев кивнул.

— Понял.

Он закрыл дверь, и я остался один.

Решение, как ни странно, пришло легко. Не потому, что я был безрассуден. И не потому, что мне надоела учебная часть. Просто некоторые дороги не выбирают — их узнают. Как лётчик узнаёт свой самолёт по силуэту в сером рассвете. Как солдат узнаёт приказ, который ещё не произнесён.

Я достал чистый лист и написал рапорт о согласии участвовать в программе испытаний.

Писал медленно, аккуратно, без лишних слов. «Прошу считать меня готовым к направлению…» «С условиями допуска ознакомлен…» «Об ответственности предупреждён…» В конце поставил подпись: майор Т. Т. Пайк.

Буквы получились ровные. Только точка после подписи чуть продавила бумагу.

К вечеру стало известно, что я уезжаю. В части новости распространяются быстрее радиоволн, особенно если их никто официально не объявляет. Курсанты смотрели на меня с тем выражением, с каким мальчишки смотрят на человека, уходящего туда, куда им пока нельзя. Техники делали вид, что заняты работой, но провожали взглядами. Начальник части, полковник Романов, вызвал меня после ужина.

Его кабинет пах мокрой шинелью, табаком и старым деревом. На стене висела карта районов полётов. Романов стоял у окна, заложив руки за спину.

— Значит, Ахтубинск, — сказал он, не оборачиваясь.

— Так точно.

— «Сармат-Восток»?

Я промолчал. Он усмехнулся.

— Можешь не отвечать. У меня тоже когда-то был допуск повыше нынешнего. — Полковник повернулся. — Садись.

Я сел напротив него. Он долго смотрел на меня. Не как начальник на подчинённого. Скорее как человек, который уже видел многих лётчиков до меня и многих проводил после.

— Ты хороший инструктор, Пайк, — сказал он. — Неудобный, резкий временами, но хороший. Курсанты тебя боятся и слушают. Это редкое сочетание.

— Спасибо, товарищ полковник.

— Не благодари. Я не комплимент делаю. Я пытаюсь понять, стоит ли мне злиться на командование за то, что у меня забирают такого человека.

— И как?

— Бесполезно злиться на погоду и на командование. Оба явления выше человеческой логики.

Я впервые за день улыбнулся. Романов достал из ящика стола небольшую папку.

— Документы на перевод подготовим к утру. Формально — временное направление. Фактически… сам понимаешь.

Я понимал.

Испытательная авиация редко отпускала тех, кто ей подходил. Она не была похожа на строевую службу. Там не просто летали. Там разговаривали с будущим на языке риска. Проверяли то, чего ещё нет в наставлениях. Искали границы машин, а иногда — собственных возможностей. И если новый истребитель действительно был тем, о чём намекало письмо, то возвращение в Борисоглебск могло оказаться не таким скорым, как хотелось бы курсантам.

— Тихон, — вдруг сказал Романов уже без звания. — Ты ведь понимаешь, что после войны люди иногда путают тягу к небу с желанием снова оказаться на краю?

Я посмотрел на него.

— Понимаю.

— И?

— Я не ищу смерти, товарищ полковник.

— Это хорошо. Но смерть иногда принимает приглашение даже без поисков.

В его голосе не было пафоса. Только усталость.

— Я знаю, — сказал я.

Он кивнул и протянул мне руку.

— Тогда лети. И если там действительно делают новую машину — заставь её уважать пилота.

Я пожал его руку.

— Постараюсь.

Ночь перед отъездом я почти не спал. Собирался долго, хотя вещей было немного. Форма, полётный комбинезон, планшет, несколько личных записей, старая фотография родителей, складной нож, подаренный отцом, и потрёпанный блокнот, в который я записывал не мысли — мысли на войне слишком быстро меняются, — а ощущения от машин. Как ведёт себя на пикировании. Как слушается на малой скорости. Где начинает лгать вибрацией. Где предупреждает честно.

В два часа ночи я вышел на улицу. Дождь закончился. Над Борисоглебском висели низкие облака, но в разрывах виднелись звёзды. Аэродром спал не полностью — аэродромы вообще никогда не спят до конца. Где-то гудел дизель. На стоянке мигали огни. Вдалеке тёмными силуэтами стояли учебно-боевые самолёты, похожие на птиц, которые сложили крылья, но не забыли небо.

Я прошёл к полосе и остановился у ограждения. Полгода назад мне казалось, что это место станет для меня паузой. Передышкой. Может быть, началом новой жизни. Теперь я понимал: это был не конец войны и не начало мира. Это была промежуточная высота. Эшелон ожидания.

— Не спится, товарищ майор?

Я обернулся. Из темноты вышел Ордынцев. В руках у него была кружка, от которой поднимался пар.

— А тебе?

— Дежурство, — сказал он. — Официальное оправдание бессонницы.

Он встал рядом. Некоторое время мы молчали.

— Курсанты расстроились, — сказал он наконец. — Особенно Васькин. Делает вид, что ему всё равно, но после ужина пошёл на тренажёр и два часа отрабатывал посадку с боковым ветром.

— Пусть отрабатывает. Ему полезно.

— Я так и сказал.

— И добавил что-нибудь от себя?

— Добавил, что, если он ещё раз будет дёргать ручку, как рычаг колодезного насоса, я лично привяжу его кисть к подлокотнику.

Я усмехнулся.

— Хороший педагогический подход.

— У кого учился.

Ветер прошёл по полосе, принёс запах сырой земли и керосина.

— Тихон Тихонович, — сказал Ордынцев тихо, — там ведь не просто испытания?

Я не ответил сразу.

— Не знаю.

— Но догадываешься.

— Догадываюсь.

— Тогда будь осторожен.

Странная фраза для лётчика. Такая же бесполезная, как пожелание моряку не намокнуть. И всё же иногда именно она нужна.

— Буду, — сказал я.

На рассвете меня провожали без торжеств. Я не любил торжества. Война научила меня: чем громче проводы, тем тяжелее потом возвращаться — особенно если возвращается не тот, кого ждали, или не так, как ждали. Поэтому всё было просто. Машина у штаба. Несколько офицеров. Романов с папкой документов. Ордынцев. Трое курсантов, которые делали вид, что случайно оказались рядом.

Васькин стоял чуть поодаль, насупившись. Я подозвал его.

— Что с лицом?

— Нормально всё, товарищ майор.

— Врёшь плохо. Для пилота вредный недостаток.

Он покраснел.

— Вы вернётесь?

Вопрос прозвучал слишком прямо. Я посмотрел на него и вдруг увидел не курсанта, а себя много лет назад — такого же упрямого, злого на мир за то, что в нём слишком много неизвестности.

— Если вернусь, — сказал я, — проверю твою посадку. Если не вернусь, Ордынцев проверит. Так что тебе в любом случае не повезло.

Курсанты засмеялись. Васькин тоже, хотя глаза у него остались серьёзными. Романов передал мне документы.

— По прибытии отметишься у начальника режима. Дальше тебя встретят.

— Есть.

— Связь по закрытому каналу. Лишнего не писать, лишнего не говорить.

— Понимаю.

Полковник задержал руку на папке.

— Удачи, майор.

— Спасибо, товарищ полковник.

Я сел в машину. Когда автомобиль тронулся, Борисоглебск ещё только просыпался. Мокрые крыши блестели в сером свете. По тротуарам шли люди, не знавшие и не обязанные знать, что где-то за чертой их обычного утра один человек снова едет туда, где небо становится испытанием.

До Ахтубинска добирались в несколько этапов: сначала служебным самолётом до военного узла, потом вертолётом, затем закрытой машиной с затемнёнными стёклами. Чем ближе мы приближались к пункту назначения, тем меньше становилось случайных деталей. Дороги пустели. Посты встречались чаще. Водитель почти не разговаривал. Сопровождающий капитан с незнакомой эмблемой на рукаве один раз проверил мои документы, потом убрал их в планшет и, казалось, забыл о моём существовании.

За окном тянулась степь.

Степь всегда действует на меня сильнее гор. Горы честно показывают препятствие: вот камень, вот высота, вот пропасть. Степь обманывает простором. Кажется — езжай куда хочешь, лети куда хочешь, весь мир перед тобой. А потом понимаешь, что именно в этой пустоте легче всего спрятать то, что не должно существовать.

К вечеру на горизонте появились огни. Сначала редкие. Потом больше. Потом из сумерек вырос город — Ахтубинск. В нашей вселенной он был не просто точкой на карте и не только именем в авиационных отчётах. Он был городом, который жил рядом с будущим и давно перестал удивляться закрытым колоннам, ночному гулу двигателей и самолётам, чьи силуэты никто не успевал разглядеть.

Но нас повезли не в сам город. Машина свернула на отдельную трассу, прошла первый контрольно-пропускной пункт, потом второй. На третьем у нас забрали личные средства связи и выдали временные жетоны допуска. Дальше дорога пошла вдоль двойного ограждения, за которым начиналась территория подразделения.

Я увидел аэродром. Большой — даже по военным меркам. Огромная полоса уходила в темноту, подсвеченная рядами огней. Рядом виднелись рулёжные дорожки, стоянки, технические зоны. Ангары стояли группами: одни — обычные, широкие, с распахнутыми воротами, где виднелись знакомые силуэты серийных машин; другие — закрытые, без окон, с усиленной охраной и странными надстройками на крышах. В стороне возвышался комплекс испытательных стендов. Ещё дальше — башня управления полётами, похожая на чёрный палец, поднятый к небу.

Там были разные самолёты. Истребители. Тяжёлые перехватчики. Экспериментальные беспилотные платформы. Машины с изменённой геометрией крыла. Летающие лаборатории, увешанные датчиками. Один аппарат стоял под маскировочным кожухом, и даже форма этого кожуха заставила меня задержать дыхание.

Но новый истребитель мне не показали. Пока.

Машина остановилась у административного корпуса — низкого, длинного, со стеклянным входом и суровыми людьми у дверей. Капитан сопровождения вышел первым.

— Товарищ майор, прибыли.

Я выбрался из машины и вдохнул воздух. Он отличался от борисоглебского. Здесь керосин был резче, металл холоднее, а тишина — напряжённее. Даже ветер казался дисциплинированным, будто и он проходил проверку допуска перед тем, как пересечь территорию.

У входа меня ждал мужчина лет пятидесяти в форме без лишних знаков различия. Седина на висках, прямой взгляд, лицо человека, который привык задавать вопросы раньше, чем их успевают сформулировать.

— Майор Пайк?

— Так точно.

— Полковник Артемьев. Начальник лётно-испытательной группы программы «Гроза».

Название прозвучало спокойно. Но внутри у меня что-то щёлкнуло. «Гроза».

Значит, у машины уже было имя. Полковник протянул руку. Пожал крепко, без демонстрации силы.

— Добро пожаловать в «Сармат-Восток», майор. С этого момента всё, что вы увидите, услышите и подпишете, относится к сведениям особой важности. Вопросы есть?

— Есть, товарищ полковник.

— Слушаю.

Я посмотрел через его плечо туда, где за ангарами мерцали огни полосы.

— Когда я увижу самолёт?

Артемьев впервые едва заметно улыбнулся.

— Хороший вопрос. Обычно новенькие сначала спрашивают про жильё, питание и размер допуска.

— Я не новенький, товарищ полковник.

— Здесь — новенький.

Он развернулся и кивнул мне следовать за ним. Мы прошли через рамки контроля, длинный коридор, две двери с электронными замками и оказались в помещении, где на стене висела большая схема аэродрома. На ней были обозначены сектора, маршруты перемещения, закрытые зоны. Один участок был заштрихован красным и подписан только индексом: «Ангар 17-К».

Артемьев заметил мой взгляд.

— Завтра утром медкомиссия, психофизиология, проверка реакций, работа с инженерами. Потом тренажёр. Если допуск подтвердят — вечером покажем машину.

— Если?

— Майор, боевые заслуги открывают дверь. Но за дверью всё равно проверяют, кто вошёл.

Я кивнул. Это было справедливо.

Меня разместили в отдельном блоке общежития для испытателей. Комната оказалась простой: кровать, стол, шкаф, сейф, душ, узкое окно с видом на часть аэродрома. На столе лежала папка с распорядком, правилами режима и перечнем запретов, который занял больше места, чем расписание.

Я снял китель, повесил его на спинку стула и сел на кровать. За окном взревел двигатель.

Низко, тяжело, с нарастающим металлическим воем. Я подошёл к окну. По дальней рулёжной дорожке двигался самолёт без бортовых огней, сопровождаемый двумя машинами охраны. Его силуэт был закрыт темнотой и расстоянием, но я уловил странную линию крыла — хищную, ломаную, как будто самолёт проектировал не человек, а сама скорость.

Он остановился у дальнего ангара. Ворота открылись медленно, выпуская наружу белый свет. На секунду фигура самолёта проявилась резче.

Всего на секунду. Но мне хватило. Я почувствовал, как сердце ударило сильнее. Не от страха. Не от восторга. От узнавания той самой границы, к которой меня снова подвели.

Где-то там, за бетонной полосой, за охраной, за секретными приказами и подписями, стояла машина, ради которой меня выдернули из Борисоглебска. Машина, которую ещё никто по-настоящему не знал. Машина, возможно, созданная для войны, которой пока не было. Или для войны, которую кто-то уже предвидел.