Андрей Кунаковский Чёрные вепри

Предисловие

Эта книга – не просто начало истории. Это дверь в целый мир, который живёт и который я хочу разделить с вами. Начнем мы с малого – с горстки наемников, чья единственная цель – выжить. Что ждет их за следующим поворотом, вон за тем тёмным лесом или за стенами этого мрачного города? Искренне – не знаю.

Я не всеведущий творец, рисующий судьбы по линейке. Я – ваш попутчик в этом путешествии. Мы будем открывать Белоземье вместе, шаг за шагом, страница за страницей. И да, герои могут пасть. Или выжить против всех шансов. Такова жизнь, даже вымышленная.

Этот мир не будет идеальным. Я не стремлюсь к безупречности, и не хочу быть «великим писателем». Мои персонажи иногда скажут неуклюжую фразу, бард споёт дурную песню, а в описании может затеряться не самое удачное слово. Почему? Потому что Белоземье – живой, дышащий, а значит, неотполированный до блеска мир. Такой же, как и мы с вами. Здесь есть шероховатости, ошибки и просто «неудачные дни».

Если вы готовы принять Белоземье таким, какой он есть – с его мраком, надеждой, нелепостями и грубой силой – то милости просим! Я расскажу вам все, что узнаю сам о его тайнах и приключениях. Если же эта грубая ткань повествования покажется вам невыносимой, если вы решите, что это плод неумехи… Что ж, я даже соглашусь отчасти. Это мой дебют, мой первый шаг в мир, о котором полгода назад я не смел и мечтать в таких масштабах. Простите, если потратили ваше время впустую.

Но если вы дадите мне шанс – я покажу вам, сколько дорог, героев (добрых, злых и просто живущих), рас и историй таит в себе Белоземье. Они ждут своей очереди.

И отдельно – низкий поклон моим первым и самым верным читателям. Тем, кто видел самые первые, корявые шаги этого мира. Знаю, как вам порой было тяжело. И оттого ваша поддержка для меня бесценна. Спасибо, что поверили в Белоземье тогда. Надеюсь, он вас не разочарует и теперь.

Глава 1: Рождение отряда

Таверна тонула в сизом дыму, сквозь который пробивался свет сальных свечей. Запах свежего пива и горячей похлёбки висел в воздухе. Обычно здесь было шумно, но сейчас все посетители столпились около группы мужчин и слушали одного человека. Альрик Сокол, вечно хмурый с длинными волосами, лезущими в глаза, и растрёпанной бородой, придававшей ему грозный вид, отхлебнул пиво, схватил свиное рёбрышко и, тыкая им в зевак, хвастливо заглядывал на каждого. На его запястье, поверх грязного обшлага рубахи, тускло поблескивал браслет – две крысы, вцепившиеся друг другу в глотки, их переплетенные тела образовывали жадный, бесконечный круг. Он намеренно упёрся в липкий пол обухом своего двуручного топора. В тусклом свете на лезвии зияла свежая, глубокая зарубина, а у самого основания чернело неотмытое пятно – немые, но кричащие свидетели недавнего сражения.

– Ну что, – мой голос пробил дымную завесу, – готовы услышать нашу историю? Может, кто-то из вас пойдет с нами?

Я выдержал паузу, окинув толпу оценивающим взглядом.

– Слушайте.

Мы только недавно стали наёмниками. И первое наше задание закончилось довольно скверно. Нам заказали убить шайку бандитов. Но удача отвернулась от нашего командира.

Бандиты оказались хитрее и поймали нас в ловушку. Нанявший нас Максимус, опытный вояка, имел зуб на главаря бандитов. Балард – оруженосец командира – сказал, что Хогарт, главарь банды, убил весь его бывший отряд.

И вот мы получили наводку. В заброшенной крепости обжились какие-то мутные личности, и главарь у них – рыжий хмырь. Максимус сразу понял, что это Хогарт. Мы ехали по следу.

Дорога вела к замку через лес Стражей. Там стояла мёртвая тишина. Стрекот тетивы её разорвал. Стрелы вонзились в лошадей. Предсмертное ржание раскатилось по лесу. Мы оказались в западне.

В замешательстве, не успев вооружиться, погибли наш командир и его оруженосец. Нас осталось трое – неопытных и не имевших пути назад бродяг. Мы были из одной деревни и нанялись в один день. Умирать мы точно не хотели.

Мой гамбезон из стеганой ткани, пропитанный потом и грязью, мгновенно стал тяжелым.

Двое лучников натягивали тетивы. За ними – здоровяк в рваной кольчуге с мечом. Рядом тощий копейщик, щерился, прикрываясь дощатым щитом.

Герхард уже взводил арбалет. Его каштановые волосы слиплись от пота, а большие, странно широко расставленные глаза сузились, выцеливая противника. Болт выскочил плевком. Ткнул бандита в грудь. Не пробил кольчугу – слышно было, как кольцо лопнуло с сухим чвяк, а соседние вмялись внутрь. Бандит охнул, больше от удара, чем от раны – как от хорошего пинка. Но когда он рванулся вперёд, из-под кольчуги проступила алая струйка – острое шило болта прорвало кожу.

Харберт, его лысая голова блестела на солнце, а квадратные зубы оскалились в боевой ухмылке. Он встал в оборону прямо перед Герхардом и вскинул свое копье – простое, ясеневое древко с железным листовидным наконечником, уже зазубренным по краям. Целился в черноволосого тощего копейщика.

Я оказался дальше всего от товарищей и ближе к врагам.

Пальцы предательски дрожали, а ноги ходили ходуном. Я попятился к Харберту. Конечно, их косоглазые лучники пытались сделать во мне пару дыр, но мне удалось увернуться. Как они смогли попасть из засады? Вот что значит фортуна отвернулась.

Я встал немного за Харбертом, чтобы его щит меня прикрывал. Двуручный топор тянул руки. Нам оставалось только ждать.

Бандиты ухмылялись и наступали. Снаряжение точно было лучше нашего.

Весь бой выиграл Харберт: Копейщик слишком открылся. Харберт не ломал копье о щит, а прижал древко к боку, острием на уровне живота копейщика, и рванулся вперед короткими шагами, как таран. Щит бандита был легким – доски, обтянутые кожей. Наконечник скользнул по нему, вонзился в живот ниже нагрудника. Харберт навалился всем весом, чувствуя, как лезвие рвет кожу, мышцы, упирается во что-то твердое внутри. С глухим чавкающим звуком копье вошло глубоко. Копейщик завизжал, выпустил свой дротик и ухватился за древко, пытаясь выдернуть его.

Я же саданул по здоровяку, пока он был отвлечён на крики товарища. Тот легко парировал. Клинья наши встретились с оглушительным звоном! Отдача больно ударила по пальцам, заставив их онеметь. Его меч был тяжел, удар как тупым молотом. Мой топор отскочил, и я едва удержал его. И тут я ее увидел – свежую, рваную зарубину на моем собственном лезвии. Видимо, в его голове было побольше опыта. Не ожидал такой прыти от этой здоровой туши. Но бандит так быстро со мной сблизился, что я чуть не сел на землю. Его меч кромсал. Короткий, тяжелый удар сбоку – и я едва успел подставить топорище. Его клинок вырвал щепу. Я отпрыгнул назад, спотыкаясь о корень. Здоровяк рычал, занося меч для следующего удара. Его кольчуга звякала, звенья с пробитой грудью темнели от крови. Харберт, выдернув копье из павшего, без раздумий вонзил острие ему под подбородок, где кольчуги не было. Здоровяк всхлипнул, как ребенок. Я отскочил. А Харберт не успел – меч в конвульсиях все же зацепил его по руке выше локтя. Не порезал – тупым ребром клинка. Но такого удара хватило – синяк вспух мгновенно, кровь проступила из-под кожи.

– Чуть руку мне не оттяпал, – хрипло выругался Харберт, тряся онемевшей рукой.

Герхард перезарядил арбалет. Выстрел. Болт красуется у лучника прямо между глаз. Сделал он это как раз вовремя – гадёныш уже нацеливался на меня. Последний лучник хотел убежать, но я погнался за ним, а тот оказался совсем плохим бегуном, так что споткнулся. Я не ожидал этого. Топор с рывком скользнул. Лезвие пробило плоть, кости и вонзилось в землю. Бандит был пригвожден. Тёплая и липкая кровь брызнула мне на лицо. Я убил человека.

Мы стояли, тяжело дыша. В ушах ещё звенело от криков, в ноздрях щипало от запаха крови и развороченных кишок. Я вытер лицо рукавом, оставив кровавый размаз. Руки предательски дрожали, а во рту стоял медный привкус страха.

Никто не смотрел на того, кого я пригвоздил топором. Герхард методично взводил арбалет, глядя куда-то в сторону. Харберт пнул труп лучника.

– Ну… добыча? – нарушил молчание Харберт. Его голос прозвучал неестественно громко.

После битвы мы шарили по карманам, отстегивали пряжки. Герхард прихватил себе короткий меч – клинок добротной стали, хоть и с выщербленной кромкой, и шлем-шишак с кольчужной бармицей, закрывающей шею и плечи. Харберт нашел длинное шило – не кухонное, а сапожное, с деревянной рукоятью и пятном ржавчины – и сунул за голенище. Я рылся в поисках ценностей: медные монеты с нечитаемым профилем, серебряник со сколом, пуговица из олова в виде цветка, обрывок вощеной ткани. Все шло в кожаный мешок, добытый у одного из лучников – грубая выделка, но прочная.

Кольчуга здоровяка была дрянь – ржавые кольца, рваные швы. Но железо есть железо. Мы сняли ее – ремни под грудью были перерезаны, кольца слиплись от крови. Она пахла потом, ржавчиной и смертью.

Найдем кому продать, – хмыкнул я, сваливая тяжелую массу в кучу с другим железом – сломанными наконечниками стрел, кривыми ножами, пряжками от ремней. Обобрав бандитов, мы начали думать, что делать дальше.

Я закрыл глаза. Деревня… Сперва пришли «защитники» из городов, ободрали как липку. Потом – бандиты, хотя не отличить. От хаты деда осталось пепелище. Ну, а твари из лесов и болот добивали оставшихся. Максимус подобрал нас, выживших юнцов, за гроши – меньше, чем за свиную голову. Пара недель тренировок, и вот мы уже убили четверых. Возвращаться «домой» никому не хотелось. Там нас за так сожрёт какая-то мракобесина или же заберут на службу какому-то князю или лорду! Да лучше уж побыть хоть неделю, но свободным и опасным наёмником, а потом сдохнуть.

Поэтому, вспомнив, что Максимус обещал нам плату… Тела были еще теплыми. Кожаный доспех Максимуса пробит стрелами в двух местах, кольчужное плетение вокруг дыр рваное, с торчащими концами сломанных колец. Запах крови, пота и конского помета. В его походной сумке из грубой ткани мы нашли кошель с монетами, завернутый в промасленный пергамент. Там же – огниво, кусок смолы для ран, тусклое бритвенное лезвие в кожаном чехле. У Баларда сапоги были добротные, на толстой подошве, но стоптаны на одну сторону. За пазухой – мешочек с сушеными ягодами и медный амулет-колесо.

Взяли обещанные деньги. И по старой традиции наёмников, называемой «памятью павших», нужно было взять по одной вещи с товарища, а остальное оставить погибшим, похоронив.

Я взял ненужную безделушку, но уж очень приглянувшуюся – браслет в форме двух крыс, сцепившихся друг с другом. Её хорошо было перебирать в руках, это отвлекало от глаз мертвецов.

Харберт резким и грубым движением стянул сапоги Баларда, но, встретившись взглядом с мертвым хоть и недолго, но товарищем, немного поумерил пыл, даже губы сжал. Ботинки ему оказались как раз. Свои он выбросил резко и пошёл копать могилу, молча.

Герхард не хотел принимать в этом участие, но раз стал наёмником, традиции нужно соблюдать. Он сел на колени перед телом Максимуса, аккуратно срезал пуговицу с его кафтана, но руки заметно дрожали. Он вертел её между пальцев, а потом закинул к себе в карман. Осталось только их похоронить.

Земля комьями падала на их тела. Мы стояли молча, трое деревенских парней, внезапно оставшихся совсем одни, ставшие наёмниками, но слышавшие о них только от редких проходимцев в деревне.

Встал вопрос: кто будет нашим лидером? Мы вышли из леса и сделали привал в нескольких километрах от деревни, где брали контракт на этих бандитов.

Герхард перевязывал курящего трубку Харберта, а я варил кашу с сушёным мясом. Немного погодя снял с огня котелок. Разлил по деревянным мискам, воткнув в каждую по грубо выструганной ложке. Запах дыма и тёплой каши висел в воздухе.

Харберт выпустил дымное кольцо. Его круглое лицо на миг скрылось в сизой дымке. Новые ботинки жали, но он их не снимал. Пальцы перебирали медяк с дыркой – добыча с бандитов. Взгляд уперся в меня, сидевшего напротив, я чистил зарубину на топоре.

– Альрик, – хрипло бросил Харберт, отбрасывая пепел из трубки в костер. Искры вспыхнули, осветив его потное, перепачканное сажей и кровью лицо. – Тебе быть командиром.

Я удивился:

– Это почему?

– Ну, во-первых, ты умнее и умеешь общаться с людьми. Я, как мы сегодня поняли, больше по части их убивать, пока ты зубы им заговариваешь. Вон как твоя испуганная рожа отвлекла…

Мы рассмеялись. Это было странно, ведь совсем недавно мы даже не могли представить, что будем убивать кого-то за деньги, а потом смеяться так легко, как будто просто зарубили свинью.

Смех иссяк, и повисла тишина.

Герхард, копошившийся в мешке с болтами, лишь хмыкнул. Звякнуло железо. Он достал тугой арбалетный болт, проверил оперение, сунул обратно.

Горячая волна ударила в грудь. Черт, а ведь девки командиров любят. Я украдкой посмотрел на друзей. А если всех угроблю или сам помру? Холод браслета напомнил о Максимусе.

Харберт продолжил, потирая онемевшую руку:

– Во-вторых, чья идея была в наемники? Твоя. Кто уговорил? Ты. Без тебя, глядишь, драили бы полы у какого жиробаса да в ошейниках ходили. А тут… – Он махнул рукой вокруг: потухший костер, закопченный котелок, скудные торбы с провизией, трофеи, прислоненные к дереву. – Победители. Так что командуй.

Тишина повисла густо, нарушаемая только треском углей да дальним криком ночной птицы. Огонек костра прыгал в глазах. Я посмотрел на Харберта – тот уперся взглядом, жуя губу. На Герхарда – тот методично пересчитывал болты.

Я улыбнулся и ответил:

– Ладно, – выдохнул я. Холод браслета с крысами сжал запястье. – Раз уж командир… Назначаю вас старшинами. Чтобы смена была. Коли что.

Харберт скривил лицо в ухмылке:

– В таверне – точно смогу! Особенно когда ты ужрешься в сопли и под столом захрапишь!

Смех грянул неожиданно громко в ночной тишине. Короткий, нервный. Харберт закашлялся. Герхард ткнул его в бок обухом арбалета. На мгновение стало легче дышать. Костер догорал, языки пламени лизали темноту.

Герхард и Харберт заснули. Дежурство досталось новоиспечённому командиру.

Я думал, разглядывая топор. Отблески костра играли на металле, напоминая языки огня… огня, поглотившего крышу родной хаты, там погибло всё. Сжав кулак, почувствовал холод металла. Даже если я умру в следующем бою, защищу их.

Мои мысли прервал Герхард:

– Сокол, ложись спать, я пока арбалет посмотрю, может, чего смазать надо.

Я не стал отвечать, просто кивнул и упал на лежанку из листьев.

Утро встретило меня птичьим гамом, перекрываемым голосом Харберта. Он размахивал копьём.

– Представь! Стою я! Флаг так и реет! Врагов – направо-налево! А я кошу их как снопы! – Он рубал воздух.

Герхард сидел на корточках, протирая тряпкой, смоченной в масле, спусковой механизм арбалета. Поднял глаза. Без тени эмоции.

– Ага. Пока рубишь направо-налево, тебе сзади в гузно выстрелят и флаг твой туда же воткнут. – Он сунул тряпку в карман, взял арбалет. – Геройство – хорошо. Команда – выживание.

Я уже стоял над ними и слушал их разговор, и мне пришло на ум, что надо бы как-то назваться. Всё же легче представляться как вот такой лихой отряд, а не «это я, мой друг и еще один друг».

– Парни. Надо назваться.

Харберт тут же выпалил, тыча копьём в небо:

– «Убийственные Убийцы»! Громко! Ясно!

Герхард, не отрываясь от арбалета, бросил:

– «Наёмники».

Харберт замер, оружие опустил. Он оглядел Герхарда с ног до головы.

– «Наёмники»? Серьезно? Это все, что в твоей башке родилось? – Он засопел. – Плевать, что ли? Название – как лицо! А ты предложил – как дверь в сортир! Ни удали, ни страха!

Герхард щелкнул спусковым крючком арбалета. Сухо.

– Чтобы грозное прозвище получить, надо сначала что-то сделать. А не воздух рубить.

Харберт покраснел. Он швырнул копьё на землю, шагнул к Герхарду.

– А ты что сделал? Болты пересчитывал? «Наёмники»! Да ты не хочешь быть частью отряда!

Герхард встал. Ростом он уступал Харберту, но его странно широко расставленные глаза смотрели холодно и прямо. Пальцы сжали арбалет. Тишина натянулась, как тетива. Я вклинился между ними, толкнув каждого в грудь.

– Хватит! Дело пустяковое, а нервы после вчерашнего! Не дай бог, друг другу глотки перервёте! – Я оглядел их. Харберт тяжело дышал, сжимая кулаки. Герхард стоял неподвижно, как скала. – Кто что вспомнит? Байку? Легенду? Без дурацкого пуха!

Молчание повисло. Харберт пнул камень. Герхард отвернулся, проверяя прицел. Я поднял с земли потрепанный мешок, стал собирать разбросанные вещи.

– «Чёрные вепри», – вдруг хрипло сказал Харберт. Все повернулись. Он потупился, потер ладонью лысину. – Мой дед… как-то завалил здоровенного чёрного вепря. Приволок домой, улёгся спать. А я… мелкий был… на улице гулял. Захожу – а эта туша лежит посреди хаты! Темно… а у неё клыки… глаза стеклянные… – Он сглотнул. – Обмочился я. Ревел. Бабка знахарка потом страх выливала… У неё ещё внучка была, такая, что я к этой знахарке заглядывал еще долго – Он махнул рукой, снова нахмурившись. – Но зверь-то был! Грозный! Так и осталось в памяти. Чёрный вепрь.

Он умолк. Снова пнул камень. Я посмотрел на Герхарда. Тот пожал плечами, коротко кивнул.

– Ладно, – сказал я, затягивая мешок. – «Чёрные вепри». Хуже не будет. —Взвалил мешок на плечо. – Собираемся. В путь.

Мы собрали свои манатки. Свернули пропитанный потом и дождем брезент. Доели застывшую кашу. Заткнули за кожаные пояса деревянные миски и ложки, перетряхнули торбы с сушёной олениной, твердым как камень сыром и вонючим овечьим салом. Можно было отправляться в путь. Солнце светило уже не просто тройке крестьян, а наёмникам.

Спустя час по извилистой дороге наконец-то мы подходили к Тхалу – шахтёрской деревеньке, расположенной прямо у подножья горы и еле-еле выживавшей, ведь все драгоценности давно добыты, и сейчас там остался только уголь. Воздух пропитал едкий запах гари. Даже низкие, покосившиеся избы казались покрытыми вечной сажей.

Мы как раз застали угольную свадьбу. Невеста, даже замазанная углем, видно, была статна, но ее наряд – грубая шерстяная юбка, стеганая кофта, платок. Жених в потертой рубахе и кожаных штанах, заправленных в сапоги с подбитыми подметками. Они держались за руки, их лица, вымазанные густой чёрной жижей, казались безликими масками. Шахтёры вокруг молчали, лишь стучали кирками по валунам у входа. Их одежда, некогда серые стеганые куртки и штаны, была пропитана угольной пылью до черноты, как и их лица.

Старик у входа в штольню бормотал:

– Гномы видят, гномы запомнят… Имена не зовите…

Молодые, спотыкаясь на неровной земле, начали спуск в чрево горы. Ритуал был прост и суров: дойти до конца штрека и вернуться, не разомкнув рук – тогда брак будет крепким, благословлённым каменными недрами. Их шаги растворялись в черноте, унося с собой надежду и страх под мерный стук кирок.

Харберт зыркал на невесту:

– Хоть личико ей и замазали углём, но такой красоты не спрятать. Эх, я бы с ней покуралесил…

Он резко оборвал себя, почувствовав тяжелые взгляды шахтёров. Эти люди редко видели чужаков. Взгляд одного из парней со стороны невесты – молодого, с затаённой злобой – показался Харберту до боли знакомым. Он узнал в нём себя – того парня, что вместе с Альриком и Герхардом избил до полусмерти деревенских ублюдков, осмелившихся украсть его сестру. Позор смыть не удалось… Воспоминание кольнуло горечью.

Герхард пхнул в бок Харберта:

– Ты потише мечтай, а то вместо невесты шахтёры тебя затолкают в шахты. Они фанатики, так что будешь ты связанный в шахте лежать с куском угля во рту, а может, и не только во рту.

Харберт в этот раз даже не стал отшучиваться. Шмыгнул носом и отвернулся в сторону пастбищ с овцами.

Мы остановились у большого дома. Варих, староста, вышел на крыльцо – сухопарый старик в поношенном, но чистом кафтане. Лицо его было изрезано морщинами скупости, а глаза, маленькие и острые, как гвозди, скользнули по нам, заляпанным дорожной грязью и запекшейся кровью. Он встречал нас пивом Его не интересовало, почему нас трое вместо пятерых. – Наёмники… Ваша доля такая, – читалось в его взгляде, полном того же презрения, что и к шахтерам в замазанных лицах. Он ждал только одного: подтверждения смерти бандитов.

– Хогарта не было, – начал я, стараясь говорить ровно, но чувствуя, как грязь скрипит на зубах, а усталость давит на плечи. – Убили четверых. Шли сюда, в деревню. – Я соврал про направление, но правду про главаря. Глаза Вариха сузились, став еще острее. В них не было ни облегчения, ни благодарности – только холодный расчет и явное нежелание расставаться с серебром. Он уже искал лазейку.

– М-да… – протянул он, оттопырив тонкую губу в брезгливой гримасе. Голос его был монотонным – Заказ-то был на главаря, а не на подручных. Без головы атамана – толку ноль. Но вы парни, видать, дельные. Так уж и быть, половину обговорённой суммы получите. – Он явно считал себя великодушным. Шаркая, подошёл к столу, с подсвечником и заваленному бумагами. Уселся, отхлебнул пива и начал отсчитывать монеты, бормоча себе под нос. Пальцы его, узловатые и грязные, двигались с жадной точностью.

Как и предупреждал Максимус, – подумал я. Старый скряга рад был бы, если б мы и бандиты перебили друг друга подчистую. Остались бы только его деньги. Хорошо, мы были готовы.

Харберт сделал самое тупое лицо, какое смог, выпятил вперед свои большие зубы и швырнул на стол тяжёлый, грубо сшитый холщовый мешок.

Мешок глухо шлёпнулся. Что-то со звоном упало со стола. Тёмное пятно проступило сквозь грубый холст. Запах – сладковатый, гнилостный – ударил в нос. Варих отшатнулся, задев кружку с пивом. Пена разлилась по чертежной бумаге с цифрами добычи. Он не взглянул в мешок, лишь кивнул, глядя куда-то мимо нас, в угол, где копошились тени.

– Держите, – выдавил он, швырнув кошель. В нём были потёртые серебряники, украшенные еле различимым всадником, медяки с дыркой – для шнурка, и золотая крона – тяжёлая, с чьим-то незнакомым профилем.

Теперь у заказчика не было вопросов – он сказал, что если выяснит, где точно находится Хогарт, то сразу пошлёт за нами.

Мы взяли деньги – мы точно их заслужили – и согласились подписать новый контракт. Сделали это не просто так: нужно отомстить за наших парней, да и деньги не будут лишними, тем более надо корчить из себя опытных вояк. Вариху было всё равно, ему надо убить бандитов, которые просили слишком много денег.

Мы вышли от старосты. Тяжелый кошель глухо звякнул о мою пряжку.

Началась свобода… Куда деться в этой дыре? – потягиваясь, сказал Харберт.

Именно, – кивнул я, оглядывая товарищей. Харберт – с перемотанной рукой, в заляпанной кровью и грязью одежде, но с его вечной идиотской ухмылкой – выглядел как заправский рубак. Герхард – внешне чище, но арбалет за спиной и закопчённое лицо после ночного костра красноречиво говорили о его ремесле. – Надо кого-то нанять. Но кто с нами пойдёт? – Я изложил план: таверна, рассказ, вербовка.

Харберт ткнул Герхарда в бок:

– Пахнет пивом и дешёвой похлёбкой. А где пиво и дрянная еда, всегда найдутся люди, которые хотят променять свою никчёмную жизнь на возможность увидеть, что находится за вон тем холмом. Подготовим почву?

Герхард сдержанно кивнул. Я махнул рукой. Пусть идут. Самому надо подумать.

Сизый дым и гул пьяных голосов ударили в лицо, когда я переступил порог «Засыпающего Гнома». Воздух гудел от разговоров, смеха, звонких ударов кружек о столешницы. Я пробился к центру, к столику, где Харберт и Герхард уже сидели, окидывая толпу оценивающими взглядами. Пришло время.

– Ну что, – гулко стукнул я обухом топора о липкий от пролитого сусла пол, заставляя ближайших замолчать и обернуться. Голос мой пробил дымную завесу. – Готовы услышать, как рождаются наёмники? Может, кто из вас захочет вступить в наши ряды!

Вот так мы и очутились здесь, в этой прокопчённой таверне.

1.2. Новобранцы

– Ну что, кто-то из вас хочет попробовать опасную, но такую привлекательную жизнь наёмника?

Оваций, конечно, не было. Герхард с Харбертом хорошо подготовили зевак, но вот что-то не хотели они менять кирку на меч. Но всё же тут были крепкие мужики, которым нечего терять. Так в нашем отряде появился Жиль. Мужик под два метра, плечистый, но живот уже отвисал над ремнем. Лицо красное, один глаз заплыл от свежего синяка. Одет в рубаху, прожженную в нескольких местах, и кожаные штаны, заправленные в сапоги с оторванными пряжками. На поясе – нож в деревянных ножнах, тусклый и зазубренный.

И с чего это тебе в наёмники захотелось? – спросил я, окидывая его оценивающим взглядом.

Он махнул рукой в сторону двери, будто отмахиваясь от назойливой мухи: – Жена запилила, хоть голову сложу, да не под бабьим каблуком.