Полная версия:
Андрей Александрович Арсеньев Приёмник душ
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Когда приёмник превратился в груду искорёженного металла, Артём начал копать. Земля была сырой, холодной, она липла к рукам, будто не хотела принимать то, что он ей приносил. Он зарыл обломки глубоко, забросал их листьями и ветками, а сверху положил тяжёлые камни — чтобы ничто не могло выбраться наружу.
— Всё, — прошептал он, вытирая грязные руки о штаны. — Всё кончено.
Но когда он повернулся, чтобы уйти, ему показалось, что в кустах что-то шевельнулось. Он замер, вглядываясь в полумрак, но там была только тень — или ему так хотелось думать. До дома он шёл быстро, почти бежал, а когда вошёл, отец посмотрел на него с тревогой.
— Ты чего такой? — спросил Сергей, хмурясь. — Весь грязный, руки в земле… Ты где был?
— В лесу, — коротко ответил Артём, не глядя на отца. — Просто… гулял.
Сергей хотел что-то сказать, но передумал. В Осиновке не принято было лезть в душу родных и любимых людей, особенно когда человек явно не хотел, чтобы туда лезли.
Весь день Артём старался не оставаться один. Он помогал отцу чинить забор, носил дрова, делал всё, лишь бы руки были заняты, а мысли не успевали догнать его. Но страх не уходил. Он сидел где-то под рёбрами, холодный и острый, и время от времени царапал изнутри. К вечеру усталость навалилась на него, как мокрое одеяло.
Он поднялся в свою комнату, ожидая, что там будет пусто и спокойно. Но когда он открыл дверь, его будто ударили в грудь. Приёмник стоял на столе. Целый. Чистый. Будто его только что достали из коробки. Стрелка на циферблате была ровно на отметке, которую Артём никогда не выставлял. И самое страшное — он был тёплым. Не просто комнатной температуры, а будто его только что держали в руках. Артём стоял в дверях, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ему хотелось закричать, но горло перехватило, и крик застрял где-то внутри, превратившись в тихий, отчаянный стон.
— Этого не может быть, — прошептал он, делая шаг вперёд, будто надеялся, что если подойдёт ближе, то увидит, что это неправда.
Что это просто тень, игра света, обман зрения. Но это не было тенью. Это был приёмник. Тот самый. С теми же царапинами, с тем же потёртым циферблатом. Артём протянул руку и коснулся его. Металл был тёплым, почти горячим, будто внутри него что-то работало. В этот момент приёмник щёлкнул. Тихо, буднично, будто просто включался. И из динамика полился треск — тот самый живой, почти человеческий треск, который Артём уже ненавидел. А потом сквозь помехи прорвался голос.
— Ты думал, что сможешь избавиться от меня? — прошептал приёмник, и в нём не было злости — только усталое, почти сочувственное удивление, будто кто-то смотрел на ребёнка, который пытался спрятать страшный секрет под подушку. — Но я не вещь, Артём. Я — то, что ты слышишь. А ты всегда будешь слышать.
Артём отшатнулся, ударился спиной о дверной косяк. Его трясло, зубы стучали, и он чувствовал, как разум начинает скользить, как подошва на мокрой глине.
— Нет, — прошептал он, закрывая уши руками, но голос звучал не снаружи — он звучал внутри головы, будто приёмник нашёл дорогу не через уши, а напрямую в сознание. — Нет, я ничего не слышу. Я ничего не знаю.
Но приёмник продолжал шептать. Теперь это были не слова, а обрывки мыслей — тех самых, которые Артём пытался спрятать даже от самого себя: «Дед умер, и это твоя вина — последние годы ты с ним не проводил с ним время, хотя он жил в соседней комнате», «Дядя Гена убил тётю Люду, а ты просто смотрел», «Ты следующий, Артём. Ты всегда был следующим».
Он бросился к приёмнику, хотел снова разбить его, закопать, сжечь — сделать хоть что-нибудь, чтобы это прекратилось. Но когда его пальцы коснулись корпуса, он почувствовал, как по рукам пробежал ток — не электрический, а какой-то другой, будто сама вещь пыталась проникнуть в него. И тогда Артём закричал. Это был не громкий, гордый крик — это был тихий, задушенный вопль человека, который понял, что его разум больше не принадлежит ему. Из коридора раздался голос отца:
— Артём! Что там?!
Дверь распахнулась, Сергей вбежал в комнату и замер, глядя на сына, который стоял посреди комнаты, трясущийся, с безумными глазами, и на приёмник, который мирно стоял на столе, тихо потрескивая, будто ничего не произошло.
— Он… — Артём задыхался, слова не складывались в предложения. — Он был в лесу. Я разбил его. Я закопал. А он… он здесь.
Сергей подошёл к приёмнику, осторожно коснулся его, будто боялся, что тот укусит.
— Обычный старый приёмник, — сказал он, и в его голосе прозвучала не насмешка, а тревога — та самая, которая появляется, когда близкий человек начинает видеть то, чего нет. — Наверное, ты просто… перенервничал. После деда, после похорон…
— Я не сумасшедший! — выкрикнул Артём, и этот крик прозвучал как плач. — Я видел! Я слышал! Отец посмотрел на него долго, внимательно, будто пытался разглядеть в нём того мальчика, которого он знал, а не этого чужого, испуганного человека.
— Ладно, — тихо сказал он. — Ладно. Давай я его уберу. Отнесу в сарай. Пусть полежит там.
Он взял приёмник, и Артём на секунду почувствовал облегчение — будто с этим движением отец забрал часть ужаса с собой. Но когда Сергей вышел, Артём остался стоять посреди комнаты, чувствуя, как тишина давит на уши. И в этой тишине он вдруг услышал шёпот — не из приёмника, а из самой темноты.
— Я всегда буду здесь, Артём, — прошептал голос. — Даже если ты не будешь меня слушать. Даже если ты закроешь уши. Я — это то, что ты помнишь. А ты забыл слишком многое, но я помогу тебе вспомнить всё. Вспомнить кто ты на самом деле.
Артём сел на кровать, обхватил голову руками и начал раскачиваться, пытаясь заглушить этот шёпот, пытаясь убедить себя, что он сходит с ума. Но хуже всего было то, что где-то в глубине души он понимал: он не сходит с ума. Он просто начал слышать то, что все остальные старательно не слышали.
4
Ночь в Осиновке не просто наступала — она наползала, как густая, маслянистая жижа, которая пропитывает всё: стены, воздух, кожу. Артём не спал. Он и не пытался. После того как отец унёс приёмник в сарай, Артём лежал на дедовой кровати, натянув одеяло до самого носа, и слушал. Слушал тишину, которая теперь казалась ему громче любого крика. Потому что в этой тишине он ждал. Ждал, что сейчас из темноты раздастся тот самый шёпот: «Я всегда буду здесь».
И он пришёл. Не из приёмника — приёмник был в сарае. Он пришёл изнутри. Сначала Артёму приснился дядя Гена. Но это был не тот дядя Гена, которого он знал — хмурый, вечно недовольный, с тяжёлой походкой и взглядом, в котором застыла какая-то глухая обида на весь мир. В этом сне дядя Гена был гладким, будто отполированным, и улыбался. Улыбка была широкой, неестественно широкой, как у куклы, у которой треснула краска на лице. Он стоял посреди комнаты и говорил голосом, который звучал сразу отовсюду, будто стены шептали за него:
— Ты же знал, что так будет, Артём. Ты же слышал. Почему не остановил?
Артём хотел закричать, хотел сказать, что он не мог, что он просто стоял и смотрел, как ковёр падает в погреб, и не мог пошевелиться, потому что его парализовал ужас. Но во сне у него не было голоса. Он открывал рот, а оттуда не выходило ни звука, только тёмная, вязкая тишина.
А потом появился дед Иван. Дед стоял в углу комнаты, там, где тени были самыми густыми, и смотрел на Артёма. Но это был уже не дед. Лицо было знакомым, но кожа на нём висела складками, как старая, прогнившая ткань. От него пахло сырой землёй, прелыми листьями и чем-то ещё — чем-то сладковатым и тошнотворным, запахом, который въедается в ноздри и остаётся там навсегда. Это был запах тления.
— Прости, — прошептал дед, и его губы двигались не в такт словам, будто кто-то другой говорил за него. — Я не смог тебя уберечь.
Он протянул руку, и Артём увидел, как с пальцев осыпается сухая, серая пыль. Рука была холодной, ледяной, будто дед пришёл из самой глубины земли, из могилы, где земля ещё не успела согреться после похорон. Артём отшатнулся, хотел вскочить, убежать, спрятаться, но ноги его не слушались. Они словно приросли к кровати, к матрасу, который теперь казался не мягким, а липким, влажным, как будто его пропитали чем-то тёмным.
— Не бойся, — сказал дед, и в его голосе не было ни тепла, ни утешения, только бесконечная, выжженная усталость. — Это только начало.
И тогда дед шагнул вперёд. Его шаги не издавали ни звука, будто он шёл не по полу, а по воздуху, по самой темноте. Он приближался, и запах становился сильнее, гуще, он заполнял лёгкие Артёма, заставляя его задыхаться.
— Прими это, — прошептал дед. — Прими то, что ты слышишь. Иначе оно съест тебя изнутри.
Артём закричал. Он кричал долго, отчаянно, пока не сорвал голос, пока в горле не стало сухо и больно, как будто он проглотил осколки стекла. Когда он проснулся, в комнате было темно. Но эта темнота была не пустой — она была наполнена чем-то, чем-то, что шевелилось в углах, складываясь в знакомые и чужие лица одновременно. Артём сидел на кровати, тяжело дыша, чувствуя, как холодный пот стекает по спине, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Он не сразу понял, что кричит не только во сне. Крик вырвался наружу, в реальность, и теперь висел в воздухе, как оборванная струна.
Дверь распахнулась, и на пороге появился отец. Сергей стоял в дверном проёме, в одной рубашке, с растрёпанными волосами, и смотрел на сына так, будто видел его впервые. В его глазах была не просто тревога — в них был страх. Тот самый страх, который появляется, когда ты понимаешь, что с самым близким человеком происходит что-то, чего ты не можешь ни понять, ни исправить.
— Артём! — крикнул он, бросаясь к кровати. — Что с тобой?! Что случилось?!
Артём смотрел на него, пытаясь собрать слова, но они рассыпались, как сухие листья на ветру. Он хотел сказать: «Мне приснился дед. Он был мёртвым. Он тянулся ко мне». Но вместо этого он выдавил только одно слово:
— Пахнет…
Сергей нахмурился, будто не понял.
— Что пахнет? — спросил он, оглядываясь по сторонам, будто ожидая увидеть что-то, что могло бы объяснить этот крик.
— Гнилью, — прошептал Артём, и собственный голос прозвучал чужим, будто говорил кто-то другой. — От меня пахнет гнилью.
Сергей подошёл ближе, осторожно, будто боялся спугнуть сына, как дикого зверя. Он наклонился, принюхался, но в комнате пахло только старым деревом, пылью и чем-то горьким — запахом страха, который висел в воздухе, как дым.
— Здесь ничем не пахнет, — тихо сказал он, садясь на край кровати и кладя руку Артёму на плечо. Рука была тёплой, настоящей, и от этого тепла Артёму хотелось плакать. — Ты просто перенервничал. Тебе приснился кошмар.
Но Артём знал, что это не просто кошмар. Он знал, что запах был настоящим. Он чувствовал его на коже, в волосах, в лёгких. Он чувствовал, как он въедается в него, становясь частью его самого.
— Я не сумасшедший, — прошептал он, глядя отцу прямо в глаза, будто пытался передать ему эту мысль силой воли, чтобы отец наконец-то понял. — Я не схожу с ума.
Сергей смотрел на него долго, внимательно, будто пытался разглядеть в нём того юношу, которого он знал, а не этого чужого, испуганного человека, который кричал во сне и говорил о запахе тления.
— Я знаю, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала не уверенность, а надежда — слабая, дрожащая, как огонёк на ветру. — Я знаю. Но тебе нужно отдохнуть. Тебе нужно прийти в себя.
Он встал, подошёл к окну и распахнул его. В комнату ворвался холодный, сырой воздух, пахнущий дождём и мокрой травой. Он должен был смыть запах, но Артём знал, что этот запах не смоется. Он был внутри.
— Я убрал приёмник, — сказал Сергей, не оборачиваясь. — Он в сарае. Под замком. Никто его не тронет.
Артём кивнул, потому что не знал, что ещё делать. Но он знал, что замок не удержит то, что теперь жило внутри него. Он знал, что приёмник больше не нужен. Теперь голоса жили в его голове, и они становились всё громче.
Весь следующий день Сергей не оставлял Артёма одного. Он заставлял его есть, заставлял ходить по дому, заставлял разговаривать о пустяках — о том, как починить забор, как перебрать картошку, как подготовить дом к зиме. Он говорил и говорил, будто его слова могли заполнить ту пустоту, в которой теперь жили кошмары Артёма. Но кошмары не уходили. Они прятались за обыденными вещами, ждали своего часа. Когда Артём наклонился, чтобы поднять упавшую ложку, ему показалось, что под столом кто-то шевелится — что-то длинное, тёмное, похожее на ковёр, в который завернули тётю Люду. Когда он смотрел в окно, ему казалось, что в отражении за его спиной стоит дед, и его лицо медленно рассыпается, превращаясь в серую пыль.
К вечеру Сергей понял, что одними разговорами тут не поможешь. Он сидел на кухне, смотрел на сына, который механически жевал кусок хлеба, не чувствуя вкуса, и понимал, что перед ним не просто уставший человек. Перед ним был человек, который видел то, чего не должен был видеть, и теперь не знал, как с этим жить.
— Завтра мы поедем в город, — тихо сказал он, будто боялся, что если скажет громче, то Артём вздрогнет и рассыплется на части. — К врачу. Просто чтобы он посмотрел, поговорил. Чтобы ты не держал это всё в себе.
Артём поднял на него глаза. В них не было злости, не было протеста — только бесконечная усталость, будто он уже прожил сто жизней, и каждая из них была наполнена кошмарами.
— Хорошо, — прошептал он. — Если ты так хочешь.
Но он знал, что врач не поможет. Он знал, что никто не поможет. Потому что проблема была не снаружи. Проблема была внутри. И она росла, ширилась, заполняя его целиком, как тёмная вода заполняет пустую бочку, пока не остаётся ни одного сухого места.
Ночью, когда дом погрузился в тишину, Артём лежал с открытыми глазами и слушал, как в темноте шепчут голоса. Теперь они говорили не о тёте Люде и не о дяде Гене. Теперь они говорили о нём.
— Ты следующий, — шептали они. — Ты всегда был следующим.
Артём закрыл глаза и попытался представить себе что-то светлое — солнце, летний день, запах свежескошенной травы. Но вместо этого перед его глазами снова возник дед, его мёртвое лицо, его протянутая рука, и запах тления, который становился всё сильнее. И в этот момент он понял самое страшное: он не сходит с ума. Он просто начинает видеть то, что всегда было рядом. То, что все остальные старательно не замечали.
5
Артём сел на краю на кровати, сжимая пальцами край одеяла, и прислушивался. Не к звукам — к тому, что звучало между звуками. К той тонкой, звенящей нити, которая тянулась от его груди куда-то во двор, к сараю. Она не пела. Она не кричала. Она просто тянула. Будто кто-то очень терпеливо дёргал за невидимую леску, не сильно, но настойчиво, так, что сопротивляться становилось физически больно.
Артём встал. Ноги были ватными, будто он только что проснулся после тяжёлой болезни, но внутри него росла другая сила — холодная, упрямая, почти чужая. Она говорила: «Иди. Ты должен». Он прошёл по коридору, стараясь не скрипеть половицами, хотя знал, что отец уже ушёл в дальнюю комнату, что он там что-то не спит, думает, уверяет себя, что всё нормально. Но эта видимость трещала по швам, как старая крыша в бурю.
Дверь на улицу поддалась с тихим стоном, будто дом не хотел его выпускать. Холод ударил в лицо, как ледяная вода. Небо было низким, серым, словно его прижали к земле тяжёлым прессом. Луна пряталась за тучами, и в этой темноте даже знакомые очертания двора казались чужими, сдвинутыми на миллиметр в сторону — ровно настолько, чтобы ты понимал: что-то здесь не так.
Сарай стоял в конце участка, тёмный, угрюмый, будто присел на корточки и ждал. Артём подошёл к двери. На ржавом крюке висел тяжёлый амбарный замок — старый, покрытый зелёной патиной, похожий на кусок окаменевшего мха. «Не надо», — прошептал голос в голове. Но это был не голос приёмника. Это был его собственный здравый смысл, который ещё пытался сопротивляться.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
