Андрей Морозов СМП

Глава 14. Подпись не глядя

Идея с криозаморозкой завладела его разумом задолго до этого разговора. После памятной беседы с врачом он начал интересоваться научными статьями, отзывами, редкими скандалами. В какой‑то момент понял, что только и живёт с мыслью о криокамере, как о чём‑то вполне надёжном. Бета полностью поддержала его, более того, готова была отдать всё, что есть и даже залезть в кредиты.

Официальная медицина предлагала аккуратное «смириться». Неофициальные сервисы — смутные обещания и красочные буклеты. Рут нашёл то место, где научный прагматизм соприкасается с коммерческой наглостью: частный криоцентр, работающий в связке с государственными программами. Хоть какая-то ответственность!

Юрист компании листал карту Месс и результаты её анализов с таким выражением лица, словно в уме уже накручивал прайс.

– Пациентка жива, – сухо уточнил Рут. – Это не посмертная заморозка.

– Тем интереснее, – юрист поднял глаза. – Вопрос терминологии — это уже к нам. Если вы берёте на себя все риски и расходы, мы подберём формулировки, которые устроят и врачей, и тех, кто подписывает разрешения.

Дальше всё выглядело как фильм про эксперименты, снятый по плохому сценарию: подписи, печати, безразличные лица людей, которые привыкли иметь дело с телами, судьба которых их не волновала. В ночь, когда показатели Месс впервые за долгое время стабилизировались, её вывезли через служебный вход. На бумаге – в специализированный центр. В реальности – в высокотехнологичную морозильную камеру в промышленном районе.

Коридор криоцентра был таким же, как больничный: плитка, белые стены, двери камер вдоль них. Разница была в звуке. Здесь всё гудело чуть ниже и как будто холоднее. И напоминало тюрьму.

Месс переложили на стол, подключили к очередному набору трубок и проводов. Она уже давно не выглядела живой, и Рут поймал себя на мысли, что он довольно спокойно наблюдает, как она превращается из «человека в коме» в «объект процедуры». Без нервов, шаг за шагом. Так бывает, когда сопровождаешь близкого человека от первого проявления болезни, через многочисленные заботы и мучения, надежды и отчаяние, слезы и тревогу до финальных ударов комьев земли, срывающихся с лопат угрюмых могильщиков.

Когда крышка криокапсулы захлопнулась, это был самый обычный металлический звук. Никакого разрыва между мирами. Просто дверь, которую Руту, скорее всего, уже не открыть самому.

На дисплее зажглось: «Режим глубокой консервации. Пациент: Стюарт М.».

Юрист разложил на столе финальные бумаги.

– По сути, – сказал он, не поднимая глаз, – вы покупаете ей время. Остальное зависит от прогресса и вашей платёжеспособности. Если поток денег прекратится, контракт предусматривает ряд неприятных сценариев. – Он кивнул на мелкий шрифт внизу страницы.

Рут подписал, почти не глядя. Он уже знал, на что собирается обменять свою жизнь.

То, что с его организмом «что‑то не так», Рут знал с детства. Только это «не так» каждый врач понимал по‑своему. Рентгенологи чесали затылки и проверяли свои аппараты видя вместо решётки рёбер тёмное пятно, травматологи удивлялись, почему мальчик после перелома уже на следующий день бегал без гипса. После одной особенно дурацкой истории с молнией, ударившей в него в деревне у деда, он вообще должен был попасть хотя бы в местные новости. Но отделался парой дней головной боли. Врачи покрутили снимки, пожали плечами и как обычно неразборчиво на латыни написали: «особенности организма».

Мать сначала шутила, что сын «живучий, как таракан», потом перестала. Стала обходить любые дополнительные обследования стороной, словно боялась, что кто‑то лишний раз заинтересуется их слишком крепким ребёнком.

Нормальное объяснение всему этому имелось только у высшего руководства СМП. Там с самого начала знали причины феномена и следили, оберегая Рута от лишнего внимания на всём его пути. Даже от его непосредственного руководства.

Когда Рут принёс своему научруку аккуратно собранную историю болезней и кипу анализов, тот молча просмотрел папку, потом ещё раз.

– По всем показателям, – сказал он наконец, – ты у нас и «деревяшка», и «прыгун» в одном лице. Устойчивость к излучению, регенерация, реакция тканей… – он откинулся на спинку стула. – И при этом ты достаточно вменяем, чтобы понимать, к чему это тебя приведёт.

– Понимаю, – кивнул Рут. – Поэтому я здесь. Хочу официально войти в программу сверхдальних перемещений. И не просто войти, а зафиксировать некоторые условия.

Он впервые произнёс в этом кабинете имя Месс. До этого она существовала отдельно: его личная жизнь и вся эта больничная история в институтские разговоры не допускалась.

Научрук тяжело вздохнул.

– Связывать личное и программу – плохая идея, – сказал он. – Но, может быть, именно это заставит верха шевелиться. Я подготовлю заявку. Дальше тебя будут рвать юристы, медики и военные. Готов?

Готов он был давно, да и выбора особо не оставалось.

Глава 15. Ледяной залог

Научный совет выглядел, как все подобные структуры: люди в дорогих костюмах, экраны с цветными диаграммами, умудрённые глаза, привыкшие принимать непростые решения.

Они долго обсуждали его показатели. Считали вероятности выживания, риски, стоимость подготовки, выгоду для программы, если эксперимент удастся. Между строк считывалось главное: их зажгла идея, в которой человек способен сократить на десятилетия путь к новому пристанищу цивилизации и вернуться, не развалившись по дороге. Проложить двустороннюю дорогу.

Параллельно юристы чесали головы над криодоговором и дополнительными пунктами.

– Гражданин Рут, – зачитывал один из них, – в обмен на своё участие в эксперименте просит: первое – закрепить бессрочное содержание пациентки Стюарт в криоцентре; второе – прекратить давление на гражданку Кали и вывести её из списка участников дальнейшей программы. По сути, он требует вмешательства государства в уже утверждённые кадровые планы и перераспределение ответственности.

Председатель посмотрел на Рута поверх очков.

– Государство и так живёт вмешательством в частные соглашения, – заметил он. – Вопрос в том, оправдано ли это с точки зрения программы.

Кали уже однажды стала для них «чудом телепортации» – первым успешным человеком в установке, пусть даже только в пределах лаборатории. После этого на неё накинулись все, кто имел отношение к космосу и полётам. В их презентациях она значилась как «готовый кандидат на расширение эксперимента». В своей собственной жизни – как человек, у которого есть семья и уже отданный долг системе.

Её «я больше не хочу» воспринималось наверху как временная истерика приземлённой барышни. Пока за неё не начал говорить Рут.

Спорили недолго. В итоге все сошлись: кандидатура одобряется, при условии полного доступа к его телу и данным, жёсткого контроля и права остановить эксперимент в любой момент. В обмен – государственные гарантии по криоконтракту и официальное исключение Кали из программы дальних полётов с запретом на дальнейшее «добровольно‑принудительное» привлечение.

– Вы понимаете, – сказал ему председатель уже наедине, – что никакие бумаги не спасут ни вас, ни её, ни вашу подругу, если всё пойдёт совсем плохо?

– Понимаю, – ответил Рут. – Но без этих бумаг у них не было бы даже того, что есть теперь.

Он подписал. Фактически продал себя программе и поставил свою жизнь залогом за ледяную капсулу в чужом подвале и за право одной конкретной женщины жить вне впечатляющих космических планов.

Глава 16. Шахматный размен

Документы по Кали появились на официальном сайте правительства, заверенные железобетонной электронной подписью: «в связи с перераспределением кадровых ресурсов гражданка такая то исключена из перечня кандидатов» и далее по порядку. Юристы, скрупулёзно вылизавшие формулировки, впрочем, добавили мелким шрифтом под звёздочкой возможность к отступлению: «при возникновении интереса к программе возможно возобновление сотрудничества с полным пересмотром условий».

Рут нашёл её вечером в «Жемчужине», куда зашёл попрощаться с матерью перед отправкой в Центр подготовки. Кафе уже закрылось, Бета возилась на кухне, гремя кастрюлями, а Кали сидела за стойкой, с пустым стаканом в руке и делала вид, что слушает музыку. Но по её глазам было видно -- не слушает.

-- Ты выглядишь так, будто только что послала кого то куда подальше, -- сказал Рут, подсаживаясь рядом.

-- Я посылаю их регулярно, -- отмахнулась она. -- Они всё равно лезут. Как поганые вши.

Она покосилась на него.

-- Тебя, кстати, это тоже касается.-

-- На меня у них отдельная папка, -- невесело усмехнулся Рут. -- Но по другому поводу.

Он положил на стойку распечатку.

-- Посмотри.

Кали бегло пробежалась глазами по тексту, потом перечитала медленнее. В какой то момент её лицо перестало быть привычной маской «насмешливой циничной стервы», которой она обычно прикрывалась.

-- «Исключена из перечня.., при возникновении интереса...» -- негромко прочитала она. -- Что за юридическое фэнтези?

-- Это условие, которое я вытряс у них, -- сказал Рут. -- Официально. С подписями и печатями. Больше они не могут давить на тебя через «долг перед наукой», «нужна стране» и прочую хрень. Хочешь -- консультируй их по лаборатории. Не хочешь -- иди домой и занимайся своими делами.

Кали надолго замолчала. Пальцы всё так же крутили стакан, но взгляд уехал куда то внутрь.

-- Ты понимаешь, что сделал? -- спросила она наконец. -- Они потратили на меня кучу времени, строили планы. А ты взял и выбил им из рук готовый ресурс.

-- Я просто напомнил им, что ты человек, – ответил Рут.

Кали усмехнулась, но без привычной язвительности.

-- И что ты предложил взамен? -- Кали подняла бровь. -- Не верю, что они вдруг стали добрыми.

-- Себя, -- честно сказал Рут. -- Моё тело, мои способности и обещание не свалить из проекта, пока всё идёт как им надо.

-- То есть ты подписался прыгнуть в неизвестное, чтобы меня оставили в покое? -- она чуть наклонила голову. -- А как же Месс? Ты совсем... -- она запнулась, подбирая слово, -- поехал?

Рут горько улыбнулся.

-- Слишком много думаешь про себя, Кали. Ты побочка этого решения, главная, как раз Месс. Я выторговал для неё бессрочное крио.

Кали облегчённо вздохнула, но, поймав себя на этом, смутилась.

-- Прости, я реально неисправимая эгоистка.

-- Знаем мы всё, -- кивнул Рут. -- А ещё, что ты не собираешься рвать с семьёй ради их «великих задач». Я просто воспользовался возможностью. Разменял ферзя на две фигуры.

-- Скажешь тоже -- фигура. Обычная пешка. Это я про себя, если что.

Кали отвернулась, уткнулась взглядом на полку с бутылками. Плечи у неё слегка дрогнули, но голос остался ровным:

-- Я думала, они меня всё равно дожмут. Что максимум -- отложат на пару лет. А потом опять начнут звонить, присылать «предложения, от которых нельзя отказаться», -- она стукнула пальцем по листу. -- А это. Это уже не разговоры. Это документ.

-- Они всё равно будут пытаться, -- сказал Рут. -- Но теперь у тебя на руках закрытый счёт. Кстати, полагаю те чаевые (помнишь того веселого бармена из прошлой жизни?) я тебе вернул.

Она фыркнула: "Герой хренов". Помолчала и добавила тише: -- Спасибо.

Рут пожал плечами.

-- Мне всё равно нужен был лишний повод смотреть им в глаза без желания кого то придушить. Считай, ты мне его подарила.

Кали резко дёрнула голову, посмотрела прямо.

-- Если ты там... -- она поискала слово, -- застрянешь, я этого себе не прощу.

-- Пусть застряну, -- спокойно ответил Рут, -- зато у Месс останется надежда, а у тебя будет семья и нормальная жизнь. Приемлемый баланс, не находишь?

Она какое то время изучала его лицо, будто впервые видела.

-- Ладно, мутант, -- выдохнула она. -- Буду должна.

-- Ничего ты не должна, не мучай себя, -- усмехнулся Рут.

Кали повернулась к бармену: -- Два нормальных пива, -- сказала она. -- Одно -- этому идиоту за то, что умудрился продать себя дороже, чем стоил, второе -- мне, чтобы это до меня наконец дошло по-настоящему.

Казбек ничего не понял, но налил. Они выпили молча. Затем Кали порывисто встала, наклонилось к Руту и на минуту прижалась головой к его плечу. «Прощай», -- прошептала она и не оборачиваясь стремительно вышла из «Жемчужины». Волынка над входом проводила её молча -- хозяйка отключила её, чтобы лишний раз не дёргаться после закрытия кафе.

К этому времени Бета управилась с готовкой и вышла в зал. Поискала глазами Кали, и не найдя, понимающе кивнула и подошла к сыну.

-- Ешь, -- сказала она, ставя перед ним тарелку с дымящимся рагу. -- В дороге такого не будет.

-- Мам, я не в командировку, -- попытался улыбнуться Рут. -- Там, куда я отправляюсь, субпитание и гибернация.

-- Вот и наешься сейчас.

Она села напротив, сняла очки и положила их на стол. Без них её лицо выглядело усталым и каким-то растерянным. Не лицо жёсткой «миссис Беты», а встревоженной и испуганной женщины. Рут послушно отправил в рот кусок мяса и начал его пережёвывать, не чувствуя вкуса.

-- Ты мог бы найти другой способ, -- тихо сказала она. -- Займы, кредиты, что угодно. Я бы помогла. Наскребли бы по миру.

-- Мам, -- Рут отложил вилку. -- Дело не только в деньгах и не только в Месс. Если я не полечу -- кто полетит? У нас нет других с такой генетикой. Портал уже готов, а люди на Земле всё ещё ждут. Кто-то должен открыть дорогу.

-- Пусть другие и открывают, например Кали! -- раздражённо сказала Бета. -- Ты мой сын. Один.

-- Отправить Кали для меня всё равно, что предать! Поэтому лечу я. -- Рут накрыл её руку своей. -- Ты не растила меня трусом и эгоистом.

Она выдернула ладонь, отвернулась к окну. За стеклом темнел пустой тротуар, где Рут с друзьями когда-то дурачились, рисуя граффити и пугая сигнализации.

-- Я не готовила тебя в герои, -- сказала она глухо. – Ты нужен мне здесь.

-- А я вернусь, -- сказал Рут уверенно, хотя и понимал все вероятности. -- Обещаю.

-- Не обещай, -- Бета резко встала, подошла к барной стойке, взяла бутылку. Налила себе полный бокал, залпом выпила. -- Я сидела в колледже напротив портрета Эйнштейна, так что относительность времени для меня не секрет. Впрочем... Делай что должен. А я буду держать кафе открытым. Чтобы тебе было куда вернуться.

Рут подошёл к ней, обнял за плечи. Она не заплакала, только дышала часто-часто, словно после быстрого бега.

-- Я горжусь тобой, -- прошептала она. -- Хотя мне больно и страшно.

-- Я знаю. Прости.

Они стояли так несколько минут. Волынка безжизненно покачивалась над дверью. В холодильнике мерно гудел компрессор. «Тоже ведь мини-крио», -- мелькнуло в голове Рута и он нахмурился, разозлившись на свою глупость.

-- Иди, -- сказала Бета, отстраняясь. -- И возвращайся. Хотя бы к Месс!

Рут поцеловал её в щёку и вышел в пустоту ночи, с щемящей болью в груди.

Глава 17. Серый человек с планшетом

Казарма Центра подготовки была обычной: железные кровати, шкафчики, запах краски, пота и дешёвого мыла. Окна выходили на лес обширного антенного комплекса, огороженного забором в колючке и сторожевыми вышками. «И тут тюрьма», -- горько усмехнулся Рут, вспомнив камеры криоцентра.

Только он закинул рюкзак на свободную койку, как в дверях появился человек в сером костюме. Слишком импозантный, чтобы быть военным, и слишком серый, чтобы быть врачом.

– Господин Рут, – вежливо уточнил он. – Можно на пару слов?

Сержант, увидев его, скомандовал остальным на выход и вышел сам. Рут понял, что разговор не для чужих ушей.

– Я представляю структуру, – начал Серый, – которая обеспечивает связь между вашими договорами и тем, что у нас принято называть реальностью. Не медицина, не армия, не наука и не бизнес. Нечто промежуточное.

Он включил планшет. На экране — знакомая криокамера. Та самая. Месс внутри, неподвижная, как всё последнее время. Только вокруг не полумрак реанимации, а бледный свет хранилища. Человек в биокостюме проверяя показания приборов, обернулся на камеру и небрежно махнул рукой.

– Это не запись, – сказал Серый. – Прямой эфир. Запомните: пока вы нам интересны, она в безопасности. Финансирование идёт, оборудование обслуживается. Но у денег есть одно свойство: их источнику всё время надо объяснять, на что их тратят.

Он говорил ровно, без нажима. Как менеджер среднего звена, объясняющий регламент новичку.

– Нам нужен человек на другой стороне, который понимает ценность информации, – продолжил он. – Не тот, кто тупо выполняет приказы, а тот, кто умеет вовремя сообщить то, о чём не догадались спросить. Мы дадим вам защищённый канал связи. В обход официальных отчётов. Вы даёте нам первым информацию по планете. Взамен у вашей невесты появляется неоспоримый повод не оказаться вычеркнутой при ближайшей корректировке бюджета.

Рут посмотрел на планшет, потом на человека в сером.

– Если я откажусь? – спросил он.

– Тогда останетесь в рамках уже подписанных бумаг, – пожал плечами тот. – Фонд, комитет, программа. Всё честно. Но, откровенно говоря, личная заинтересованность нашей структуры повышает, скажем так, устойчивость ситуации. Без неё любая криокамера — просто дорогой холодильник с выключателем. И мы не подпустим к нему никого.

Он сделал паузу.

– Не хочу, чтобы вы думали, что это шантаж, – спокойно добавил Серый. – Это просто стыковка интересов. Вам нужно, чтобы Месс не списали как лишнюю статью расходов. Нам – чтобы оттуда, куда вы попадёте, первым делом и именно к нам пришёл не красивый отчёт с массой воды и недосказанностью, а реальная картина.

Рут хотел было послать его. Хотел бы сказать, что ему хватит и тех договорённостей, что уже есть. Но он слишком хорошо знал, как работает система, когда интерес пропадает или, наоборот, становится излишне повышенным.

– Ладно, – сказал он наконец. – Что именно вам нужно и сколько свободы у меня будет?

– Нам нужен живой отчёт с той стороны, – ответил Серый. – О пригодности планеты, инфраструктуре, рисках. Без героических прикрас. Свобода у вас будет ровно столько, насколько вы будете полезны. Ваша ценность – ваша защита. Для вас и… – он кивнул на планшет, – для неё тоже.

Он выключил экран.

– Мы не будем вас ломать, – добавил он. – Вы и так добровольный подопытный кролик. Поэтому я пришёл без намерения давить, просто с отличным предложением. Подумайте. Но долго не тяните.

Серый вдруг чертыхнулся и тихо пробормотал: "Всё равно выглядит как давление, простите. Профдеформация."

Он положил на койку визитку, на которой были лишь цифры телефонного номера и направился к двери.

Когда он вышёл, по казарме прошёлся зловещий сквозняк. Рут сел на койку и подумал, что в последние месяцы ни разу не стоял перед выбором «хорошо – плохо». Только варианты «плохо – и ещё хуже».

Утром Рут вызвонил Серого и тот удивительно скоро явился, будто ждал звонка за дверью.

– Согласен на ваш канал, – сказал Рут. – Взамен мне нужен постоянный отчёт по Месс. Без купюр. И чтобы любой обрыв связи по техническим причинам не стал поводом пересматривать её финансирование.

Серый чуть улыбнулся.

– Договорились, – ответил он. – Нам согласиться будет дешевле, чем получить информацию поздно.

Они пожали друг другу руки. Скрепляя приговор с неопределённой отсрочкой.

Два месяца подготовки утонули в рутине. Тренажёры перегрузок, симуляторы нештатных ситуаций, психологи, которым положено раз в неделю спрашивать: «Как вы себя чувствуете?».

Рут чувствовал себя как человек, который уже потерял всё, что имел, а теперь его самого тщательно упаковывают перед отправкой. Но психологи слышали от него то, что позволяло ставить в отчётах приветливые «галочки», а не тревожные «минусы».

Из криоцентра приходили сухие сообщения: «параметры пациентки Стюарт стабильны». Эти слова стали для него чем‑то вроде мантры. Пока смс повторялись без изменений, можно было надеяться, что Серый держит слово.

В день прыжка он сидел в кабине телепорта и не чувствовал себя ни героем, ни первопроходцем. Скорее — дорогой деталью сложного механизма. Операторы готовились к последнему отсчёту, индикаторы загорались в нужном порядке. Всё буднично. Любая авария начинается так же.

Где‑то далеко, за бетонными стенами в луже жидкого азота лежала капсула с Месс. Судьба, с ведомой только ей целью, надежно разделяла их, чтобы, возможно, когда-нибудь потом, они согласились с тем, что всё, что ни делается – делается к лучшему. Пока же все основания так полагать неуверенно балансировали на стопке бумаг с подписями, готовой разлететься от лёгкого ветерка.