Андрей Коваль Книга 2: «Хозяин леса»

Пролог: «Хозяин леса»

Под Чёрным Деревом ночь не была тишиной. Вода капала с толстых корней на плоский камень, где-то в глубине ходила под землёй тонкая струя, по мху ползли жуки, а в старом дупле над логовом ворочалась сонная куница. Хозяин лежал между корнями, положив тяжёлую голову на лапы. Рога входили в переплетение дерева так привычно, что ветви над ним казались продолжением черепа. Старый шрам на правом боку тянул кожу при каждом вдохе, но боль давно стала частью тела — такой же обычной, как когти или запах сырой земли.

Разбудило его отсутствие звука. На ближнем дубе белка выронила орех и не спустилась за ним. Птицы с опушки поднялись разом, без обычной ругани. В лощине волки перестали возиться возле добычи, один коротко повёл носом и прижал уши. Хозяин открыл глаза. Отдельно всё это ничего не значило. Вместе значило чужих.

Он вышел из логова без рыка. Пугать собственный лес не требовалось. Под лапами были знакомые корни: один пружинил после дождей, другой давно прогнил внутри, третий скрывал нору мыши, которую Хозяин никогда не трогал. Ветер тянул с запада влагой, оленьей шерстью, грибами и далёким дымом. Между этими запахами уже проступало новое: железо, кожа, человеческий пот, масло для оружия, сушёные травы. Несколько людей. Не один и не двое.

У старого святилища он остановился. Каменные ступени давно ушли под мох, на плите лежал ржавый обломок шлема, а под корнями дуба белели человеческие кости. Люди когда-то считали это место своим. Потом ушли. Камни остались, железо осталось, кости остались, лесу было всё равно, как они называли себя при жизни. Хозяин провёл мордой над свежим следом сапога, втянул воздух и пошёл вдоль него до серого валуна у ручья.

На камне ещё белела минеральная корка. Коготь снял тонкую стружку. Хозяин лизнул её, переждал горечь и поскрёб снова. Почти пусто. Когда он был моложе, хватало одного движения языком, теперь приходилось снимать слой за слоем, а вкус всё равно оставался слабым. То же происходило у северного ручья. То же — на глинистом склоне за логовом волков. Звери уходили дальше за солью, меняли тропы, дрались там, где раньше расходились. Это началось задолго до сегодняшних людей.

Старый олень появился у поляны перед рассветом. Хозяин знал его маршрут и пришёл раньше, устроившись ниже ветра. Олень замедлился у воды, поднял морду — слишком поздно. Один бросок, короткий хруст, тёплая кровь на листьях. Хозяин постоял над телом, потом отошёл. Голод в брюхе остался, но мясо сейчас не интересовало. Другой голод тянул его обратно к следам.

Чужих оказалось больше, чем он определил сначала. Семь запахов держались вместе, восьмой тянулся к ним от города и снова уходил назад. Один человек пах дымом сильнее остальных. Другой — железом и старой кожей. Женщина несла на себе кровь множества животных, въевшуюся в ремни и рукояти ножей. Был запах гнома: металл, шерсть, масло, кислый пот. Молодой человек с неровной магией отдавал гарью ещё до того, как что-либо поджёг.

Последний запах Хозяин разобрал не сразу. Человек пах железом, горячим жиром, мукой, луком, травами и ещё десятком мелочей, которые не встречались вместе ни у охотников, ни у солдат. Из его мешка тянуло едой. Настоящей — обработанной огнём и руками. А глубже, под салом, хлебом и тканью, лежало то, чего в камнях становилось всё меньше.

Соль.

Хозяин обошёл людей по ветру. Ближе подходить не понадобилось. Они шумели достаточно: ремни поскрипывали, металл задевал металл, кто-то тихо ругался на корни. Они ещё ничего не добыли и всё равно пахли как те, кто пришёл не просто пройти лес. Такие люди обычно считали, что выслеживают зверя. Иногда это длилось день. Иногда неделю. Потом лес объяснял им ошибку.

Но человек с солью был новым.

Хозяин лёг в папоротник и долго смотрел на движущиеся между стволами фигуры. Он не выбирал, кого убить первым, и не строил планов на человеческий манер. Пока они шли туда, куда он позволял им идти, вмешиваться не требовалось. Можно было слушать. Смотреть. Понять, зачем они принесли соль туда, где она исчезала.

Когда последний из семерых скрылся в тумане, Хозяин поднялся и пошёл параллельно тропе, не наступая на мягкую землю. Под Чёрное Дерево он вернулся уже после рассвета. Лёг между корнями, закрыл глаза и снова услышал лес целиком.

Теперь в нём было семь новых запахов.

Один из них пах едой и солью.

Глава 1. «Первый привалв тумане»

Лес успел поглотить нас шагов на двадцать, когда из-за спины раздалось такое выразительное бульканье, что я сначала решил: где-то рядом проснулся подземный источник. Потом Хоган остановился, согнулся и прижал ладонь к животу. Источник, как выяснилось, был вполне человеческий и, судя по лицу владельца, собирался выйти из берегов.

Торвальд обернулся первым. За воротами Гурманграда ещё угадывался серый просвет, но город уже почти исчез за туманом; вернуться можно было за пару минут, если не считать того, что путь шёл слегка в горку. Для Хогана это «слегка» внезапно стало вопросом жизни, смерти и сохранения достоинства. Бьорн посмотрел на него, потом на город и тяжело вздохнул.

Бьорн спросил, не пирожок ли это. Хоган, насколько позволял живот, выпрямился и назвал случившееся «нормальной едой». После уточнения про Южные ворота молчание вышло признанием; Бьорн ещё назвал старуху в красном платке и серое по краям мясо, а Хоган только попросил его прекратить.

Живот Хогана ответил вместо него. Вениамин, стоявший ближе всех, осторожно переставил ногу на полшага в сторону. Я сделал то же самое исключительно из уважения к чужой частной жизни.

Книга тут же объявила пирожок первым противником похода и поставила на его победу. Я попросил не начинать. Рик, не слышавший её, переспросил. — Артефакт злорадствует, — пояснил я. Бьорн признал артефакт правильным и напомнил, что злорадство заслуживается делом.

Хоган посмотрел на нас с такой смесью ярости и отчаяния, что смеяться стало неловко. Почти. Он назвал Торвальда по имени, дождался взгляда и выдавил: — Я не пойду. Не потому, что боюсь леса. Если сейчас пойду, через полчаса вы сами меня обратно понесёте. И, поверьте, не на руках.

Торвальд не стал спрашивать лишнего. Кивнул на город. — Возвращайся. Если отпустит — жди нас. Мы назад ради тебя не поворачиваем.

Хоган успел сделать два обычных шага, третий уже получился странным, а потом он побежал — коротко, осторожно, с одной рукой на животе и второй там, где в приличном обществе руку держат только в очень особых обстоятельствах. Туман принял его через несколько секунд. Бьорн смотрел вслед до последнего.

Когда Хоган исчез в тумане, Бьорн только пробормотал про серое мясо и взрослого мужика. Я заметил, что теперь нас семь — красивое число. Ларс, поправляя ремень лука, сухо добавил, что для могил тоже удобно.

Ларс даже не улыбнулся. Человек мог произнести совершенно мрачную вещь и оставить тебе самому решать, была это шутка или профессиональная оценка.

Торвальд пересчитал нас взглядом, будто цифра могла снова поменяться, и махнул вперёд. Ларс ушёл первым и растворился между стволами; за ним двинулись Бьорн и Грета, Вениамина поставили в середину рядом со мной, Рик замкнул строй. Когда я оглянулся, ворот уже не было видно. В первой книге моей жизни на этом месте обычно появлялась бы музыка, герой бы сказал что-нибудь важное и вступил в неизвестность. У меня в руке была тяжёлая чугунная сковорода, в рюкзаке лежали яйца, а за спиной кто-то всё ещё обсуждал чужой пирожок. В общем, судьба старалась, как могла.

Сковороду я купил уже здесь, в Гурманграде, у гнома-кузнеца за три серебрушки. Нормальный чугун, ровное дно, кожаная обмотка на ручке и мои инициалы на боку — кривые, потому что кузнец дал мне резец и сказал: «Сам, раз хочешь память». Бабушкина осталась дома. Точнее, то, что от неё осталось после первой книги моих приключений. Та была памятью. Эта должна была работать. Разница казалась важной, особенно когда таскаешь несколько килограммов железа на поясе и стараешься убедить себя, что взял их исключительно ради кухни.

Лес быстро отучил смотреть назад. Корни лезли под ноги, низкие ветки цеплялись за рюкзак, влажная хвоя пружинила и иногда уходила вниз сильнее, чем ожидалось. Туман не висел красивой декорацией — он лез в лицо, садился на ресницы, намокал на волосах и превращал каждый далёкий ствол в возможного зверя. Через час я уже трижды принимал пни за кого-то живого, один раз извинился перед кустом и окончательно перестал считать это смешным.

Вениамин держался рядом и честно пытался идти тихо. Получалось у него примерно так же, как у меня в прошлой жизни получалось вставать на пробежку в шесть утра: идея была хорошая, исполнение страдало. На первом же подъёме у него из рюкзака высунулась книга, потом вторая, затем свернутое одеяло зацепилось за ветку и чуть не утащило хозяина назад.

Пока я помогал отцепить ткань, выяснилось, зачем Веня тащит три одеяла: одно себе, одно мне — потому что вчера я один раз чихнул, — и одно Грете. Та, не оборачиваясь, отказалась и сообщила, что если ночью замёрзнет, возьмёт одеяло у меня. Я едва не врезался ей в спину. Бьорн впереди одобрил грамотное распределение ресурсов, моё напоминание, что я вообще-то всё слышу, его только развеселило.

Грета на мгновение повернула голову. Уголки губ у неё всё-таки дрогнули, но отвечать она не стала. В первой книге я бы ещё минут десять разбирал, что означает эта улыбка, потом спросил бы Книгу, Книга обозвала бы меня идиотом, и в результате мы все пришли бы к выводу, что я идиот. Опыт экономил время: улыбнулась — хорошо. Не зарезала — вообще отличный день.

К полудню мы сделали короткую остановку у ручья. Вода была прозрачной, ледяной и пахла камнем. Ларс попробовал её раньше всех — не пил, только коснулся языком капли с пальца, затем набрал воды во фляги. Торвальд следил за склоном, Бьорн ел хлеб с лицом человека, которому хлеб задолжал мясо, а Рик держался чуть поодаль и почти не говорил.

Однако в этот раз он не стал искать отдельное место для вещей: плащ положил рядом с нашими, нож — так, чтобы рукоять была на виду. Я подвинул ему хлеб. Он взял без вопроса. Книга под рубашкой шевельнулась, собираясь что-то написать. Я прижал обложку локтем и продолжил есть.

После ручья тропа стала уже. Иногда Ларс исчезал впереди, потом возникал сбоку там, где никакой тропы вообще не было, и коротким жестом показывал направление. Я несколько раз пытался понять, как он это делает. В итоге решил, что следопыты рождаются уже с навыком появляться из кустов в самый неприятный момент.

После ещё одного подъёма я зацепился носком за корень и полетел вперёд. Спас меня не навык, не магия и не внезапное благословение Гастроса, а Бьорн: гном поймал за ремень рюкзака и рванул назад так, что я сел прямо на мокрый мох. Внутри рюкзака что-то глухо стукнуло. Я замер.

Первой мыслью после удара было: яйца. Грета мгновенно развернулась, и через секунду мы уже снимали рюкзак, чтобы узнать, насколько милостив ко мне этот мир.

Прямо посреди тропы я снял рюкзак и достал деревянную коробку. Грета присела рядом, раскрыла крышку и начала проверять каждое яйцо так внимательно, будто принимала товар у подозрительного поставщика. Все десять — целы. Я выдохнул. Бьорн посмотрел на меня с непониманием.

Бьорн напомнил, что я чуть не сломал шею. Я ответил, что шея заживёт. Гном указал на яйца. Вот человек понимает приоритеты. Грета спрятала коробку глубже и велела в следующий раз падать на спину. Я возразил, что на спине у меня яйца. Грета велела тогда вообще не падать. Совет ушёл в коллекцию рядом с «не умирай». Торвальд впереди поинтересовался, закончили ли мы, и добавил ещё один полезный пункт: смотреть под ноги.

Удивительно, но от человека, который, кажется, родился уже сорокалетним охотником, это прозвучало почти как издевательство.

Чуть позже Ларс увёл нас с тропы метров на двести, чтобы обойти свежий оползень. Вот там стало ясно, зачем в отряде нужен человек, который умеет читать землю. Для меня склон выглядел одинаково мокрым и неудобным; Ларс же находил места, где корни держали грунт, заранее обходил скользкие камни и один раз остановил Бьорна буквально за шаг до ямы, скрытой папоротником. Гном заглянул вниз, сплюнул и пошёл дальше, не сказав ни слова. Минут через десять сунул Ларсу кусок вяленого мяса. Тот взял. Видимо, так у охотников выглядел официальный акт благодарности.

Вениамин на этом участке окончательно проклял свои книги. Рюкзак тянул его назад, ремень врезался в плечо, а одеяло снова пыталось зацепиться за всё живое и половину неживого. Я предложил часть переложить ко мне, но он отказался. Потом отказался от помощи Рика. Потом ещё метров через сто молча протянул Рику две самые толстые книги.

— Только не намочи, — предупредил Вениамин.

— А если всё-таки намочу?

Веня посмотрел так серьёзно, что даже Бьорн притих.

— Высушу. Вместе с книгами. Магией, если понадобится.

Рик признал аргумент убедительным.

Рик закинул книги повыше на плечо. Вениамин ещё пару шагов смотрел на него с подозрением, потом тоже фыркнул и полез поправлять одеяло. Я проверил ремень на коробке с яйцами. Он держался.

На коротком дневном привале готовить я не стал. Торвальд дал нам четверть часа, и тратить половину на костёр было бессмысленно. Раздал хлеб, сало и по кусочку сушёного мяса. Бьорн заявил, что холодная еда в походе — преступление против цивилизации, но съел свою долю первым. Грета проверила ремни на коробке с яйцами, Ларс стоя жевал у края тропы, а Вениамин пытался читать «Основы пиромагии», держа книгу одной рукой и хлеб другой.

Бьорн поинтересовался, есть ли в «Основах пиромагии» глава про чихание. Не было. Тогда книга была объявлена бесполезной. Вениамин попытался защитить её обратными вспышками и ожогами второй степени, но вопрос про палатки окончательно закрыл спор.

Бьорн довольно кивнул и больше к теме не возвращался. Вот его язык отличался от моего: мне для издевательства обычно требовалось хотя бы два предложения, ему хватало одного вопроса и бороды.

К вечеру ноги гудели. Плечи под ремнями рюкзака затекли, пальцы на правой руке ныли от постоянной тяжести сковороды, а туман так и не рассеялся. Когда Торвальд наконец поднял кулак, я чуть не поблагодарил его вслух.

Поляну выбрал Ларс. С одной стороны её прикрывал упавший дуб, с другой шёл неглубокий ручей, ещё две стороны просматривались между редкими деревьями. Торвальд прошёл круг, ткнул копьём в пару подозрительных кочек, проверил, нет ли следов крупного зверя, и только после этого разрешил бросить рюкзаки.

Бьорн сбросил рюкзак первым и объявил, что здесь и умрёт. Торвальд велел сначала поставить палатку, за что немедленно был признан плохим командиром, не уважающим последние желания.

Вениамин тем временем уже собирал хворост. Я увидел это, открыл рот — и опоздал. Он чихнул.

Чих сам по себе был обычный. Огонь — нет. Из ладоней Вениамина вырвался жёлто-оранжевый язык высотой почти с него самого, пролетел мимо кострища и ударил в бок палатки, которую Бьорн как раз расправлял изнутри. Мокрый брезент секунду дымил, потом край вспыхнул.

Из палатки донёсся звук, который я бы не рискнул записывать буквами при детях.

Бьорн вылетел наружу вместе с горящим рукавом и половиной полотнища на плече. Грета уже несла ведро. Она не стала спрашивать разрешения, просто вылила воду ему на голову. Ларс сбил ногой огонь на траве, Рик схватил второй кусок брезента и затоптал его сапогами, а я перехватил Вениамина раньше, чем тот успел либо броситься тушить всё руками, либо поджечь что-нибудь ещё из чувства вины.

Я перехватил Вениамина за плечи и заставил смотреть на меня. Он торопливо объяснял, что всего лишь чихнул. Я велел опустить руки — не к палатке, а к земле — и дышать.

Бьорн стоял в трёх шагах, мокрый от бороды до сапог. Один ус заметно укоротился и теперь закручивался кверху. Он медленно провёл по нему пальцами.

— Вениамин.

Веня попытался спрятаться за меня. При его росте получилось плохо.

Веня пообещал купить новую палатку: хорошую, непромокаемую. Бьорн добавил обязательное условие — негорючую. На робкий вопрос, бывают ли такие, гном посмотрел на обугленный брезент и объявил это новой научной проблемой Вениамина.

Я всё же рассмеялся. Не один: Рик отвернулся, но плечи у него затряслись, Грета села на корточки возле ведра и прикрыла рот кулаком. Даже Ларс издал звук, который при хорошем воображении можно было принять за смешок. Торвальд не смеялся. Он осмотрел выжженную полосу возле палатки, затем перевёл взгляд на Вениамина.

Торвальд ткнул пальцем в сторону леса.

— Ещё один такой столб огня уйдёт туда. И одной палаткой мы уже не отделаемся.

Улыбки сразу стихли.

— Понял, — сказал Веня.

— Тогда покажи маленький огонь. Прямо сейчас.

Я хотел вмешаться, но Торвальд уже отошёл к кострищу и ткнул пальцем в щепки. Вениамин встал напротив, вытянул ладони. Первые искры сорвались слишком резко. Он дёрнулся, пламя выросло, Бьорн отступил на шаг и очень выразительно промолчал.

— Не дави, — сказал я. — Тебе не надо победить огонь. Просто дай ему место.

Вениамин заметил, что совет звучит как плохая книга по саморазвитию. Настоящая Книга тут же сообщила, что всё слышит, я заверил, что речь не о ней.

Вениамин выдохнул. На ладони остался маленький синий язычок. Он дрожал вместе с пальцами, но не рос. Веня медленно поднёс его к сухой бересте. Та почернела, задымилась и занялась ровно, без взрыва.

Торвальд кивнул. — Вот так.

Веня всё равно улыбнулся так, будто ему выдали диплом.

Лагерь собрали заново. Бьорн развесил уцелевшие куски палатки на ветках и объявил, что спать будет «по-гномьи, без этой человеческой тряпочной роскоши». Через пять минут забрал одно из Вениаминовых одеял. Рик помог Ларсу перетянуть навес. Грета ушла за водой, Торвальд проверял окрестности, а я поставил котелок и полез в рюкзак.

После ходьбы хотелось мяса, хлеба, чего-нибудь жирного и желательно уже готового. Запасы позволяли устроить небольшой праздник, но на первый же вечер жечь продукты было глупо. Я достал муку, кусок сала, две луковицы и мешочек трав Магды. Затируха. Бабушка делала её, когда в холодильнике было «ничего», а через полчаса оказывалось, что «ничего» вполне можно есть ложкой и просить добавки.

Сало я нарезал мелко и бросил на холодную сковороду. Оно начало отдавать жир ещё до того, как чугун толком прогрелся; прозрачная лужица медленно разошлась по дну, запах пополз между палатками и сразу собрал больше внимания, чем любые команды Торвальда. Бьорн, только что заявлявший, что смертельно устал, поднял голову.

Бьорн немедленно оживился.

— Ужин?

— Смазка для сковороды. Тебе нельзя.

— Всегда знал, что ты плохой человек, — удовлетворённо сказал гном.

Лук пошёл следом. Я не торопил его: сначала дал стать прозрачным, потом дождался золотых краёв и только тогда всыпал затирку — мелкие комочки муки, растёртой с водой. В прошлой жизни я бы, скорее всего, высыпал всё сразу, прибавил огонь и потом героически отскребал пригоревшее. Здесь я неожиданно нашёл в себе терпение. Возможно, потому что рядом сидела Грета с ножом. Хорошая мотивация к профессиональному росту.

— Воды, — сказал я.

Рик, оказавшийся ближе всех к ведру, тут же подал ковш. Не спросил, не нужно ли что-то ещё, и не полез помогать дальше. Просто передал и вернулся к навесу. Я заметил это краем глаза и продолжил готовить.

Обжаренную затирку с луком и салом я пересыпал в котелок, залил горячей водой и посолил. Сперва мучные комочки плавали отдельно, каждый сам по себе; потом мука начала отдавать крахмал, вода помутнела и стала густеть, затируха связалась в мягкую крупку, а жир поднялся на поверхность прозрачными золотистыми точками. Огонь убавил до самого спокойного. Соль отмерил один раз: на Земле я умудрялся посолить, отвлечься, забыть об этом и посолить опять; здесь мешочек был слишком лёгким для старой привычки. Травы Магды добавил в самом конце. Пар пах луком, салом, мокрой землёй и чем-то домашним настолько неуместным среди этих деревьев, что на минуту стало смешно. Полдня мы шли за зверем, которого нормальные люди обходили стороной, а я стоял в тумане и следил, чтобы простая бабушкина еда дошла как надо. Приоритеты человека, как известно, формируются воспитанием.

Первым миску получил Торвальд — не из уважения к начальству, а потому что стоял ближе. Он попробовал, съел ещё ложку и ушёл проверять край поляны вместе с миской. Ларс ел быстро и без комментариев. Вениамин дважды обжёгся, каждый раз обещал себе подуть на следующую ложку и каждый раз забывал. Грета сидела рядом со мной, вытянув ноги к огню, её плечо иногда касалось моего, когда она тянулась за хлебом. Я старательно делал вид, что это совершенно обычное явление.

Бьорн попробовал последним, нахмурился, прожевал, доел миску и потребовал добавку. Я попытался выпросить оценку, гном спросил, собираюсь ли я готовить еду или собирать комплименты. «Сойдёт» было максимумом ресторанной критики. Я налил ещё.

Рика я заметил, только когда сам сел есть. Он устроился на поваленном дубе чуть за кругом света. Миска была в руках, ложка лежала поперёк, затируха почти не тронута. В прошлый раз я бы, наверное, полез с душевным разговором. Теперь просто взял свою миску и сел на другом конце ствола.

Некоторое время мы ели молча. Точнее, ел я. Рик ковырнул ложкой затируху и снова положил её.

— Невкусно? — спросил я. В ответ получил настолько содержательное «нет», что уточнил ещё раз. С едой всё было нормально. Значит, проблема хотя бы не моя — уже легче.

Рик посмотрел на костёр. За огнём Бьорн спорил с Вениамином, сколько будет стоить новая палатка. Грета резала хлеб. Торвальд слушал Ларса. Никто не смотрел в нашу сторону.

Рик покрутил миску в руках.

— Раньше я у таких людей еду отнимал. Не у этих. Но… понимаешь. А теперь сами дали.

— Миска казённая, не привыкай.

Он всё-таки поднял ложку.

— Странно.

В лес идти за Рогачом тоже было странно, день вообще отличался решениями высокого качества.

Через пару ложек Рик всё-таки спросил, правда ли я собираюсь учить его готовить. Вчера просил — я не передумал. Начинать, правда, предстояло не с ножа, а с миски: после ужина её надо отмыть. Рик решил, что я шучу. Ничего подобного. Повар, который красиво режет мясо и оставляет после себя засохшую кашу, — не повар, а стихийное бедствие с ножом. Нож будет завтра, если посуду переживёт.

Он хмыкнул и наконец начал есть нормально.

К тому времени я наконец добрался до собственной миски. Знакомый эффект пришёл без фанфар: тепло разошлось от живота к спине, мокрый холод перестал так охотно лезть под одежду, а ноги после дороги будто отпустили на одну дырку ремня. Книга лениво раскрылась на знакомой странице: «ПОХОДНАЯ ЗАТИРУХА. +10 к выносливости. +5 к сопротивлению холоду. Полевое применение подтверждено». Ни нового рецепта, ни золотого света — просто вещь, придуманная для дороги, наконец работала на дороге. Почему-то это радовало не меньше новой способности.

Позже, когда миски опустели, он действительно собрал их сам. Я показал ручей, объяснил про песок вместо мыла и отдельно предупредил не лить ледяную воду на раскалённый чугун. Рик удивился, зачем так беречь сковороду.

Я объяснил про температурный удар: горячий чугун от ледяной воды может треснуть. Рик посмотрел именно на эту сковороду, с моими кривыми инициалами. Я велел не каркать. Он провёл пальцем по буквам на боку и ничего не сказал. Просто стал мыть осторожнее.

К ночи туман вернулся. Днём он хотя бы давал разглядеть соседние деревья, теперь за костром начиналась белая стена. Мы поставили дежурства, разложили оружие так, чтобы никто не искал его на ощупь, и постарались устроиться. Бьорн несколько раз заявил, что отлично спит без палатки, после чего подвинулся почти вплотную к огню и завернулся в Вениаминово одеяло до носа.

Грета легла недалеко от меня. Нож положила под ладонь. Рик сначала устроился отдельно, потом, подумав, перетащил плащ ближе к общему кругу — совсем немного, на два шага. Никто это не прокомментировал.

Я уже начал проваливаться в сон, когда в тумане хрустнула тяжёлая ветка.

Не рядом. Но и не настолько далеко, чтобы списать на ветер.

Ларс, дежуривший у костра, поднял голову. Торвальд сел раньше, чем я успел открыть глаза полностью. Пару ударов сердца никто не говорил.

Из леса больше ничего не пришло.

Ларс подвинул полено носком, проверил тетиву и снова уставился в туман. Я перевернулся на другой бок, стараясь не лечь на сковороду.