Андрей Дягель Голуби

7. Ефрем

Инстинкт размножения — врождённая биологическая программа, направленная на продолжение рода всякого живого существа на этой планете, и человек — не исключение. Разница между Homo sapiens и всем остальным животным миром заключается лишь в том, что животные совокупляются, как правило, сезонно и исключительно для продолжения рода. Человек же делает это круглый год, и целью для него в первую очередь является получение удовольствия, что, на мой взгляд, абсолютная норма и не должно ставиться никем под сомнение.

Мы все появляемся на свет, чтобы получать удовольствие и радоваться жизни. Не верьте тем, кто говорит обратное, утверждая, будто человек пришёл в этот мир страдать и мучиться и лишь это является его единственным предназначением.

Человек эволюционирует, люди постоянно изобретают что-то новое и полезное, стремятся сделать жизнь ещё более комфортной.

Мы рождаемся не для того, чтобы терпеть, а чтобы быть счастливыми и дарить счастье другим.

Представьте родителей, которые желают своему ребёнку не здоровья и счастья, а беды и потрясений. Это — нонсенс.

Любой здравый родитель желает ребёнку только лучшего и делает для этого всё возможное: даёт хорошее образование, обеспечивает заботу о здоровье, открывает мир, стараясь воспитать гармоничную личность. Это называется заботой о потомстве и заложено в нас природой.

А если родители придерживаются иных — деструктивных — установок, им, скорее всего, поможет психолог. Его задача — деликатно и профессионально показать потенциальные последствия деструктивного подхода.

Желание получать удовольствие от жизни, в том числе занимаясь сексом, так же естественно, как чистить зубы или принимать душ. Разница лишь в том, что человек разумный должен серьёзно относиться к выбору партнёра и чувствовать перед ним ответственность.

Несмотря на то что я уже много лет в браке, я продолжаю работать над отношениями с супругой, стараясь сделать их лучше и прочнее.

Я планирую своё будущее настолько, насколько это возможно. Да, впереди много поворотов, не отмеченных на карте жизни, и никогда наверняка не знаешь, что ждёт впереди. Не всё в наших руках, и случиться может всякое. Но это меня не смущает.

Я придерживаюсь простого принципа: «Делай что должно, и будь что будет».

Уверен, если мы выбираем лучшую жизнь, то выбираем развитие, ставим цели и неуклонно движемся вперёд — нас ждёт успех, в том числе и в отношениях с любимыми.

Да, с годами страсть утихает, но близость остаётся важной составляющей семейного счастья. Учитывая, что современный мир предлагает множество способов поддержать огонь страсти, у семейных пар есть отличная перспектива оставаться желанными друг для друга как можно дольше.

Люди по-разному относятся к сексу: есть те, кто об удовольствии думает в последнюю очередь либо не думает вовсе. Для них секс — это лишь способ не чувствовать себя одинокими. Ради этого они готовы на всё и даже делить жизнь с человеком случайным. Они часто довольствуются мимолётными, неглубокими отношениями, в которых нет тепла, доверия, искренности. На время им становится легче, но временное облегчение впоследствии обострит боль от неминуемого одиночества.

Есть и другие, которые не понимают, зачем им секс. Они не думают о нём в контексте пользы для здоровья, также у них нет необходимости чувствовать себя нужными кому-то, поскольку сами ни в ком не нуждаются. Они занимаются сексом скорее от скуки, не зная, чем ещё себя увлечь, чтобы скоротать время.

К категории таких людей относился и мой давний знакомый по кличке «Ефрем».

Он был симпатичным парнем с мужественными чертами лица и настойчивым характером. У него не было глубоких знаний ни в чём, а судил он обо всём поверхностно, но всегда находил темы для разговора и привлекал внимание окружающих.

Ефрем был компанейским человеком и часто закатывал у себя шумные вечеринки. У него всегда собиралось много людей — они тянулись к нему.

Он был сильно неравнодушен к женскому полу и был тот ещё ходок.

Каждое утро у него начиналось одинаково: он обзванивал девушек из записной книжки. После завтрака он садился за телефон, чтобы договориться с одной из них провести вечер вместе.

Он никогда не ходил с девушками в кино или кафе, сразу вёл к себе домой. Но так поступал не потому, что ему было жалко денег (хотя одной из отличительных черт его характера была жадность), а потому, что считал это пустой тратой времени, не имеющей смысла, раз потом всё закончится, как обычно, — постелью.

Однажды я разговорился с одной из его девушек, и она в сердцах рассказала мне, что Ефрем настолько энергичен и силён, что может совокупляться сутки напролёт, не ощущая усталости.

Подобно кубинцам, он был таким же дружелюбным, весёлым и беззаботным.

Лишь одно обстоятельство накладывало тень на безупречный образ дамского угодника. Одна из девушек, с которой у него были длительные отношения, родила от него троих детей и по наивности рассчитывала на то, что у Ефрема проснутся к ней нежные чувства, он станет более ответственным и серьёзным как в отношении её самой, так и их общих детей. Но её расчёт оказался неверным. Ефрем и не думал меняться: он продолжал вести разгульный образ жизни.

На вопрос, собирается ли он обеспечивать детей, если не полностью, то хотя бы частично, помогать матери своих детей деньгами на еду, Ефрем отвечал отказом, объясняя это тем, что не просил её от него рожать, а если девушка родила, то пусть сама и кормит.

Я гораздо глубже переживал всё, что касалось моих взаимоотношений с женщинами, и в моей голове подобная позиция никак не укладывалась.

Лишь много лет спустя я нашёл баланс между непростительной лёгкостью, с которой некоторые мужчины относятся к своим женщинам, и собственной чрезмерной серьёзностью, мешавшей выстраивать гармоничные отношения.

Ефрем часто чудил и бывал излишне экспрессивен, но воспоминания о нём у меня добрые.

Удивительно, но я до сих пор помню номер его домашнего телефона, хотя прошло уже тридцать пять лет.

С Ефремом связано несколько чрезвычайных происшествий в моей жизни, о которых я расскажу позже.

8. Ленинская комната

Школа, в которой мне предстояло учиться, находилась в шаге от моего дома, и я с большим любопытством наблюдал за спешащими к первому уроку ребятами. Они носили красивую школьную форму, и почти у всех на шее были красные пионерские галстуки. Я смотрел на них и завидовал.

Мечтал, как в один прекрасный день в моей жизни произойдёт значимая перемена и я вольюсь в их дружную семью. И этот день, наконец, настал.

Сложно описать, что я испытывал, когда стоял перед зеркалом в форме, как и у них, с каким восторгом и трепетом я смотрел на себя и как был горд от ощущения собственной значимости.

Помню, как мы с мамой вышли из подъезда и увидели толпу людей. Это был нескончаемый поток родителей и их детей, которые так же, как и я, шли встречать 1 Сентября. В руках у всех были огромные букеты, громко играла музыка, и обстановка была торжественной. Я заметил, что многие родители плакали, и меня это удивило. Став отцом, я понял, что это были слёзы счастья.

Слившись с толпой, мы с мамой двинулись в сторону школы. Хотя это и заняло не более пары минут, я испытал то чувство единения, которое даёт огромную силу, — осознание себя частью чего-то большего. Именно к этому стремится большинство людей, и это абсолютная норма. Иначе Homo как вид не выжил бы.

Часто процесс единения становится неконтролируемым: индивидуум полностью растворяется в толпе, и его разум перестаёт принадлежать ему, что тоже вполне объяснимо. Триста тысяч лет Homo жил как в семейных группах, так и в более сложных социальных структурах. За нарушение общепринятых норм человек подвергался остракизму и мог быть изгнан из стаи, что означало верную гибель. Поэтому страх современного представителя древнейшего вида приматов остаться одному имеет под собой логическое обоснование.

В процессе эволюции условия общежития изменились, и для того чтобы выжить, устроить быт и оставаться благополучным, больше нет необходимости беспрекословно подчиняться большинству и следовать общим трендам — даже наоборот. Иметь собственное мнение стало критически важно, и человек, умеющий его отстаивать, всегда достигает большего, чем люди посредственные, не имеющие своего мнения. Конечно, возникают и определённые риски, но только яркий и неординарный человек способен на поступок, который изменит многое не только в его собственной жизни, но и в жизни общества.

Оказавшись на территории школы, мы подошли к женщине, в руках которой была табличка «1 В». Это был мой класс и моя первая учительница — Любовь Николаевна. Я смутно помню её лицо, лишь очертания. Она была невысокой, но с большой грудью — меня это тогда впечатлило.

На уроках я тайком её рассматривал, не в силах оторвать взгляд. Вряд ли у меня тогда были мысли эротического характера в силу моего возраста. Скорее внушительные размеры её груди вызывали у меня скорее уважение, нежели вожделение.

Любовь Николаевна была дружелюбной и располагала к себе. Праздничная обстановка и улыбки на лицах учителей наполнили меня радостью, и я с любопытством наблюдал за собравшимися на школьном дворе…

Однажды я задал маме вопрос, который даже сейчас, десятилетия спустя, волнует меня ничуть не меньше. Я спросил, присоединился ли к нам позже папа, потому что уже точно не помню. Ответ мамы меня не удивил, хотя в глубине души я надеялся услышать другое.

Я давно пришёл к выводу, что иногда ребёнку лучше думать, будто его отец погиб, выполняя ответственное задание, чем понимать, что он не нужен отцу и насколько отцу безразлично. Ребёнок, который никогда не знал и не видел отца, может мечтать о нём, наделяя его лучшими качествами.

Самое страшное для меня в жизни — это безразличие. Человек может быть каким угодно: плохим, жадным, неприветливым, но только не безразличным; это худшее, что с ним может случиться.

Я давно простил отцу все обиды, и мне его искренне жаль. Жаль, что он так и не познал истинной любви, не понял, как это важно — быть нужным и какое это счастье, когда нуждаются в тебе. Даже сейчас, когда я приезжаю к нему в гости, я вижу в его глазах пустоту. Каждый его день подчинён чёткому распорядку: ранний подъём, зарядка, завтрак, пешая прогулка в парке, где «чирикают птички», обед, тихий час, на полдник — творог с клубничным вареньем и морс, отбой в 22:00.

На первый взгляд всё точно выстроено, и всё же лишено смысла. Ради чего всё это? Продлевать жизнь, чтобы и дальше иметь возможность просто есть и пить, но по-прежнему оставаться в вакууме? Ни о чём не думать и ни о чём не заботиться?

Нет, это не глубокая философия или осознанный выбор мудреца, который, познав жизнь, свысока взирает на суетящихся людей. Это — обыкновенное безразличие. Безразличие ко всему.

Периодически я примеряю эту «рубашку» на себя, пытаюсь представить, каково это — так жить, и мне становится страшно.

Много лет я вынашивал идею написать эту книгу: долго думал, взвешивал, сомневался, прежде чем начать. Но одна встреча всё изменила и укрепила меня, и я решил действовать.

В разговоре с одним молодым человеком я спросил, зачем он продолжает заниматься своим делом, если не получает с этого большой прибыли. Его ответ потряс меня:

«Это не так важно. Я просто хочу оставить после себя след».

Несколько дней после этого разговора я находился под впечатлением. Я не мог спокойно спать, просыпался от того, что в голове был рой мыслей. С этого момента я не думал больше ни о чём другом.

Уверен: мой опыт поможет многим сохранить стойкость духа и ясность рассудка, послужит примером и даст надежду тем, кто отчаялся и утратил веру в себя. Поэтому я не могу оставаться в стороне. Я не имею права молчать. Не имею права быть безразличным.

…Школьный двор заполнялся людьми. Кто-то громко и живо заговорил в микрофон, поздравляя всех с праздником. Повсюду были развешены красные флаги с серпом и молотом, и это напоминало наши семейные походы на демонстрации 1 Мая.

У отца в руках всегда был красный флажок, а мы с мамой несли разноцветные шарики. Когда люди кричали: «Ура!», мы присоединялись к ним. Отец всегда делал это энергично, и, глядя на него, я задавался вопросом, насколько искренен он был в те минуты.

Удивительно, какими разными могут быть люди. Мама никогда никого не обманывала, а если что-то и происходило вдруг по её вине, то она не находила потом себе места и долго не могла прийти в себя. Отец же, наоборот, был хитрым и изворотливым и правду говорил крайне редко. Знаете, есть такие люди, которые врут даже тогда, когда в этом нет ни малейшей необходимости. Поэтому я и сомневался, что он был настолько счастлив с этим флажком в руках, насколько демонстрировал это.

…Прозвучал школьный звонок, пионеры затрубили в горны и забили в барабаны. Мы гуськом пошли за нашей учительницей, зашли в класс и расселись за парты.

Наконец-то сбылась моя мечта — стать одним из тех, за кем я так долго наблюдал почти каждое утро.

Учиться мне нравилось. С первого дня я проникся всем, что было связано со школой, и мне казалось, что ничего другого больше не существует. Приходя в школу, я словно попадал в параллельную реальность: там не было отца с его бесконечными попойками и грязными изменами, не было страдающей из-за этого мамы — не было того ужаса, что мне довелось пережить.

Когда начинался урок, я испытывал эйфорию: меня настолько переполняли эмоции, что я не всегда понимал, о чём говорит Любовь Николаевна, и мне требовалось время, чтобы собраться с мыслями. Меня завораживали шелест страниц, запах типографской краски и лёгкое поскрипывание парт — во всём этом чувствовался неуловимый шарм.

Часто, наблюдая за отцом во время завтрака, когда он пил чай и читал новости в газете, я мечтал делать так же, поэтому с особым усердием подходил к изучению алфавита.

Сейчас за завтраком, так же как и мой отец когда-то, я пью чай и читаю новости, только вместо газеты у меня телефон.

Я всегда добросовестно делал домашнее задание. Во-первых, мне это нравилось, процесс доставлял мне удовольствие. Но главным для меня было другое: когда я заканчивал делать домашку, в комнату заходила мама и хвалила меня за то, насколько красиво и правильно я всё сделал. Она обнимала и целовала меня, давая понять, что гордится мной. Для меня это было высшей наградой. Я ждал этого момента и поэтому очень старался.

В детстве было много хорошего и по-настоящему доброго, и я благодарен маме за заботу и материнскую любовь, на которую она была щедра.

Через какое-то время меня и весь наш класс приняли в октябрята. Сказать, что я был этому рад, — ничего не сказать. Я был на седьмом небе от счастья. Мы все носили значки с изображением Ленина на груди и были счастливы, ощущая себя единым целым, одной командой. В силу возраста у нас не было собственного мнения ни по одному важному вопросу, но мы чувствовали, что этот значок нас объединяет, сплачивает и наполняет ощущением сопричастности к чему-то великому.

Любовь Николаевна вызывала у меня самые трепетные чувства; можно сказать, я был в неё влюблён. Я всегда внимательно слушал её и впитывал каждое произнесённое ею слово. У неё был нежный и тихий голос, но при этом во время уроков всегда соблюдались порядок и дисциплина. Я искренне восхищался ею.

Но однажды произошёл неприятный случай, и в наших отношениях появилась трещина.

Во время урока мы выполняли задание, а Любовь Николаевна ходила по рядам и заглядывала в тетради. В руках она держала большую деревянную линейку, которая придавала ей значимости. Она не выпускала её из рук.

Проходя мимо меня, она резко остановилась и сильно ударила меня линейкой по руке.

Это было настолько неожиданно, что от шока я не сразу почувствовал боль.

Дело в том, что я был рождён левшой и ручку держал в левой руке, а в советской школе разрешалось писать исключительно правой рукой. Вот так я нарвался на неприятности.

Любовь Николаевна улыбнулась, подняла с пола ручку, которую я выронил, переложила её в мою правую руку и сказала, что впредь будет так.

Время в тот момент для меня остановилось. Я оцепенел и не знал, что делать. Еле сдерживал дыхание, чтобы никто не заметил моего волнения. Хотел выбежать из класса, но тело не слушалось. Похожие чувства я испытал в тот злополучный день, когда лишил жизни бедного голубя.

Придя домой, я рассказал маме о случившемся. Рука была красной, пальцы — опухшими. Я ждал, что мама возмутится, встанет на мою защиту, пойдёт в школу восстанавливать справедливость, но, к моему удивлению, этого не произошло. Наоборот, мама поддержала Любовь Николаевну, сказав, что та всё сделала правильно, и, более того, с её разрешения: как оказалось, мама дала согласие на применение подобных методов воспитания.

Я не осуждаю маму за это. Она выросла, что называется, в строгости и не знала другого языка общения.

Со временем всё улеглось. Я согласился, что в произошедшем была моя вина, и постарался поскорее об этом забыть.

С тех пор я держал ручку в правой руке. Я становился таким, каким хотели меня видеть окружающие.

Мама была крайне зависима от чужого мнения и всегда боялась, что о ней подумают плохо, поэтому и от меня требовала не делать того, чего не делали другие.

Даже сейчас, зная о том, что я пишу книгу и обязан быть с читателем предельно честным и открытым, мама просит не рассказывать о многих вещах или не делать это настолько откровенно. Ведь всё станет известно соседям, друзьям, знакомым, и они будут думать обо мне плохо. То есть не исходя из вопроса моей безопасности, а из того, какое мнение обо мне сложится у окружающих.

А ещё мама попросила написать о том, что папа был с нами 1 Сентября, когда я пошёл в школу. На мой вопрос: «Зачем?» — мама ничего не ответила, только пожала плечами.

Я очень люблю маму, дорожу ею и готов ради неё на всё. Но оградить её от её же собственных страхов — задача не из лёгких.