Андреева Мария Атлантид Atl_ant_ID

Звезда

«Если звезды зажигают

— значит — это кому-то нужно?..» *

— А если тушат?

«5 августа, на пике карьеры, Аполлинария Паломина — звезда экрана, блогер и одна из самых загадочных фигур шоу-бизнеса — была найдена мертвой. Многочисленные поклонники скорбят...»

Дмитрий оторвал взгляд от страницы. Это была первая статья о её смерти. В ней говорилось ровно то же, что и во всех последующих. — "Смерть похвалами не украсишь... и не украдешь", — грустно констатировал он.

Под текстом располагалась фотография. Ее выбирал сам Дмитрий. Выбор из портфолио звездной модели был огромен, но он остановился на той, которая, казалось, лучше всего отражала ее суть — не только внешность.

«Какая она все-таки была красивая! — вспомнилось ему. — Ее чуть угловатое лицо, светлые волосы, идеальные черты лица, синие глаза иногда зеленые, в них всегда отражалась улыбка, в улыбке было что-то задорное, почти мальчишеское», — мысли снова унесли Дмитрия в далекое прошлое.

А с фотографии продолжали улыбаться глаза Полины, характерной улыбкой осознания собственной красоты и загадочности.

Полина и Дмитрий были друзьями и даже больше, по крайней мере с его стороны. Страшное время, когда начинают уходить друзья молодости. Время, когда умирают любимые, — зима для души.

Дмитрий никогда не думал, что связь между ними окажется настолько тесной. Мучительной, неразрывно-близкой даже после её ухода. Он в последний раз задержал взгляд на лице Полины.

Воспоминания накатили удушливой волной. «Сейчас это — уже прошлое, а прошлое — прошло», — строго напомнил он сам себе, вздохнул и постарался почувствовать облегчение.

Пришло время проститься — статья полетела в корзину, за ней следом — другая, и вскоре туда отправились все материалы, содержавшие имя Полины и упоминания о ее безвременной и таинственной кончине. Вопросы без ответов так и останутся без ответов. Ничего! С него довольно, все кончилось вчера. Осталось только вынести мусор из дома и начать все сначала. "Из дома — сор, из сердца — вон. Хороший девиз." - саркачтично улыбнулся он сам себе.

Вдруг затуманившуюся воспоминаниями реальность прорезал телефонный звонок.

«Кто бы это мог быть в такое время?»

— Алло.

— Что произошло с убийцей? — раздался в трубке резкий голос.

— Он сошел с ума...

— Я приеду.

— Конечно.

* «Послушайте!» В. Маяковский.

Ошибка

Опыт — сын ошибок трудных. – Или анархии?

Я думаю, это была ошибка, — сказал Стефан, степенно переступая порог.

— Что было ошибкой? — спросил Дмитрий, гордый собой. На его лице впервые за долгие месяцы заиграла улыбка. – «Как в старые времена»,— подумал Стефан с облегчением.

— Я смотрю, тебе полегчало, - сказал он вслух.

— Посмотри лучше в мое мусорное ведро! — с гордостью произнес Дима.

– Оно полно старых новостей!

— Вот это результат! — засмеялся друг.

В голубых глазах Стефана заплясали искры явного удовольствия.

— Я провел первую ночь без нее! Она совсем мне не являлась! Совсем! — в восторге продолжил Дмитрий.

— Честно сказать, я сомневался в эффективности твоего метода — уж больно средневековый. Не в моем духе. Но надо признаться — сработало. Аллилуйя! — театрально воздел он руки к люстре.

В нем снова проявлялся былой артистизм, по капле возвращались чувство юмора и заразительный смех, которых так не хватало его друзьям в последнее время.

— Так что там насчет ошибки? Интригуешь?! — подмигнул он, комично вскинув брови.

— Не бери в голову, — мгновенно помрачнел Стефан. Однако быстро нашелся:

— Я, видимо, просто устал. Переутомился, да и мало спал, честно говоря, вот и лезкт всякое в голову.

— У меня есть средство! — сказал Дмитрий и достал стакан.

— Выпей! Средство проверенное. Тебе покрепче?

— Как всегда.

— Без сахара?

— С лимоном.

Некоторое время они молчали, наслаждаясь тишиной, теплом и ароматом напитка. А затем появилось то, ради чего они пили именно чай — атмосфера, как нельзя лучше подходящая для философских бесед и воспоминаний.

Кухня была особым местом в доме Дмитрия. Он сам занимался ее дизайном, вложив туда столько души, сколько могло вместить ограниченное пространство этой четырехугольной комнаты.

Друзья сидели, наслаждаясь теплом и уютом.

Кухни

— Вы какую кухню предпочитаете?— Русскую.— Должен предупредить, у них там своя кухня.— И свой молотов коктейль.Ох уж эти русские кухни!Эти кузницы судеб мира, где под молотами языков об наковальни мнений куются планы спасения вселенных, оттачивается оружие свободы и жарятся новости газет. Эти тайные собрания единомышленников и противников, эти штаб-квартиры по борьбе со вселенским злом и мировым добром. Ну какое сравнение выдерживают с ними респектабельные кафе и фешенебельные рестораны?!

Пока живы русские кухни, не оскудеет земля Русская философами и мыслителями самого высокого ранга! Нет проблем, которые бы не поднимались на русских кухнях — это и теории заговоров, и мировое господство, и духовность вкупе с культурой.

А таких кухонь — миллионы — одна над другой расположены они в гигантских домах мегаполисов. Одинокими звездочками горят их окна в ночи тайги или тундры. Не важно где, но связаны они единым нервом мысли. Работа идет везде: языки строят стены сомнений, бросают в них камни мнений, об эти стены бьются крепкие головы, они горячатся и остывают, как самовары или вытеснившие их в этом почетном месте новомодные чайники. Чай — душистый проводник в мир беседы. Без него нет ни тепла, ни разговора.

На такой вот кухне сидели наши два друга и разговаривали.

Красиво горела в абажуре лампа, нежный свет лился от лампады газовой конфорки.

Преступление без наказания

- Или без вкуса?

— Помнишь, мы разговаривали об иммигрантах, — начал Дмитрий.

— О том, что заставляет людей бросать Родину и родных? – переспросил Стефан.

– Да. Бегут ли они от страха или стремятся к лучшей жизни? Да и что такое «лучше»?

— А почему кто-то остается, несмотря на смертельную опасность? А кто-то бежит даже от хорошей жизни, — продолжил мысль Стефан.

— Ты так уверен, что это осознанный выбор? — ехидно отрезал Дмитрий, — Может, это просто разные типы реакций рептильного мозга? – включил он свою обычный сарказм. – Холерики — бьют и бегут, меланхолики – плачут, а сангвиники — притворяются уже мертвыми.

— Не мог не вставить он комментарий в своем духе. Узнаю тебя прежнего, — сдержанно улыбнулся Стефан.

— Я тут вспомнил один случай. Рассказ друга-моряка — начал Дмитрий, задумчиво, и как бы подбирая слова. — ...не совсем в тему, но тоже про миграцию в какой-то степени...

Дмитрий немного помолчал и начал рассказ:

— Когда корабль заходит в Африканский порт, всегда кто-то пытается проникнуть на борт нелегально и спрятаться среди груза.

Они в этом деле — великие виртуозы.

Надо прикинуться шлангом — они шлангом прикинутся. Надо канатом — пожалуйста. Надо бочкой — без проблем!

Однажды мой друг рассказывал, как сам видел тень гже-то вдали, а через секунду тень уже пряталась у него на борту, а еще через секунду – уже в трюме.

Так вот, знакомый знакомого моего друга, — продолжил он, — столкнулся нос к носу с таким беглецом в открытом море. Видимо, удалось проникнуть тайком.

Не долго думая, он швырнул несчастного в море, подписав тем самым себе и ему смертный приговор.

«Ясное дело, что войти в европейский порт с нелегалом на борту — это кошмар!» — пытался он объяснить сам себе то, что натворил.

Но его начала мучь совесть. Он рассказал о случившемся. Товарищи его как могли поддерживали и сказали, что никто никого не будет преследовать за смерть человека без документов. Но тут началось...

Парня мучили кошмары. Он видел во сне убитого им человека. Видел каждую ночь. Мертвец приходил к нему во снах, молчал и смотрел пустыми глазницами. А за ним зияла пустая чернота ночи, тысячей биноклей глядя на его преступление.

Моряк был здоровым, сильным и веселым парнем, у него была любимая девушка. Но после этого рейса все изменилось.

Он не мог не думать о случившемся, о человеке, которого убил. Он буквально помешался. Он пытался говорить об этом, но девушка не хотела его слушать и просила «хотя бы ради нее» забыть об этом кошмаре.

И, разумеется, вместо того чтобы забыть, он заболел. Рассказывают, что мертвец преследовал его во снах, а он потихоньку сходил с ума.

Под конец моряк решил пойти и сдаться в полицию, попытался объяснить там, что произошло, но полиции было все равно.

Над ним посмеялись и отправили домой, советуя не создавать лишних проблем ни себе, ни им.

Тем временем, парень сам для себя стал непосильной проблемой. А мертвец продолжал ему являться каждую ночь!

Я лично очень ему сочувствую! Смотреть на нашу прекрасную Полину каждую ночь — было то еще "удовольствие". А на незнакомого черного мужика да еще и убитого тобой. Бр-р-р В дрожь бросает, как подумаю! Просто фарш мозга!

Через некоторое время моряка нашли мертвым в собственной квартире. Он повесился.

Стефан вздохнул:

— Порой отсутствие наказания тяжелее самого наказания, — констатировал он.

— Да, не всем дано убивать безнаказанно, — едко отозвался Дмитрий.

— Эта история не про иммигрантов...

— Согласен, хотя и про них тоже. Но позволь обратиться к тебе, — Дмитрий наигранно повысил градус пафоса, — с профессиональным вопросом: что можно было сделать в этой ситуации? Если убитого человека уже не вернуть И кто виноват в случившемся? Парень, система или сам чернокожий беглец?

— Кто виноват? И что делать? — расстроился Стефан. — Столько лет прошло, а "на манеже — все те же": те же проклятые вопросы: "Кто виноват?" И "Что делать?" — Он замолчал.

Было видно, что история задела его. Он молчал долго. Дмитрий наблюдал за другом, стараясь прочесть мысли на его лице, наслаждаясь каждой секундой и чувствуя, что страшное наваждение покидает его, и он снова владеет собой и беседой.

«Лучший вопрос — тот, ответа на который не знает ни спрашивающий, ни отвечающий, — думал он. Именно такой вопрос задал он другу. А не банальное «кто виноват?».

Но Стефан начал отвечать не прямо на вопрос. А издалека.

— Знаешь, наверное, эта история все-таки про иммигрантов! — начал он после паузы. — Помнишь, у Достоевского, студент Раскольников, прежде чем убить старуху-процентщицу, задавался вопросом: кто он? Это вопрос, заметь, гораздо более высокого разряда чем «кто виноват?», «что делать?».

Так как это — вопрос системный, а не ситуативный. Человек, знающий, кто он, вообще много чего знает про себя и про жизнь.

Так вот, Раскольников имел два альтернативных ответа — «тварь дрожащая» или «власть имеющий».

Откуда он эти альтернативы почерпнул? О какой власти шла речь? О власти убивать? Знаешь, откуда вообще эта дуальность и этот вопрос?

Дмитрий отрицательно покачал головой.

— Нет? Не удивляйся только — из Корана. Точную цитату дать не могу, но процитирую в переводе Пушкина:

Мужайся ж, презирай обман,

Стезею правды бодро следуй,

Люби сирот, и мой Коран

Дрожащей твари проповедуй.*

— Смотри, — Дмитрий указал куда-то в воздух, — это как раз то, что делают в нашем мире — «проповедуют «Коран», — он показал пальцами кавычки.

— Хотя вместо «Корана» можешь подставлять что угодно: любовь, демократию, свободу. И поэтому, как «власть имущие», могут убивать, не чувствуя угрызений совести.

— «Подставлять» - здесь ключевое слово.

— И именно поэтому у нас столько мигрантов.

— Все сходится, — самодовольно ввернул Дмитрий.

— А в чем разница между теми, кто испытывает угрызения совести и теми, кто не испытывает их?

— Наверное, в отсутствии вкуса. — Оба неожиданно засмеялись.

— А что? Так говорил мой знакомый художник. У кого нет совести — у того нет и вкуса.

— Почему?

— Потому, что совесть, как и вкус — это ощущение лишнего. А преступление — это всегда лишнее.

А. С. Пушкин «Подражания Корану»

Игла

«О деньги! Власть! О мощное орудье!»*

— Или игла?

— А как хороша полиция! — провозгласил Дмитрий.

— Да, и похоже, окончательно его подкосила именно она, — ответил Стефан.

— Морской волк готов был к наказанию, он хотел его — а от него отмахнулись, как от назойливой мухи.

— Надо было идти в храм, — резюмировал Стефан.

— К Порфирию Петровичу** ему надо было идти! — Дмитрий пренебрежительно махнул рукой. — Наказание облегчает бытие.

— Оно его уравновешивает, — поправил Стефан. — Знаешь, это напомнило мне наркоманов... Когда я работал с ними в Европе, они рассказывали о самых унизительных моментах в своей жизни. Как думаешь, что это было?

— Наверное, побои с изнасилованием, — пожал плечами Дмитрий.

— Представь себе — нет. Игнорирование преступления ранит сильнее, чем кара, так как лишает человеческого статуса. Для них норма — воровать в супермаркетах, они делают это ежедневно. Самым невыносимым для них было, когда их видели, но... не задерживали. Делали вид, что не замечают. Незамеченная кража - высшее унижение. Понимаешь? Они-то прекрасно знали, почему им дают уйти. Эта смесь презрения с милосердием была хуже любых побоев. По сути, им отказывали в праве называться людьми. На них смотрели настолько свысока, что даже не снисходили до фиксации преступления.

— Вот и гадай после этого, что нужно человеку, — задумчиво произнес Дмитрий. — Может, и правда — быть наказанным?

— Говорят, даже серийные убийцы подсознательно хотят быть пойманными. Хотят, чтобы их остановили. Поэтому и оставляют подсказки.

— Вообще-то, это миф, — Дмитрий расширил глаза и перешел с бархатного баритона на театральный шепот. — У убийц просто атрофируются защитные механизмы. «Маска нормальности» деформируется, понимаешь? Иными словами, они просто "теряют берега". Отсюда и все эти «намеки» для следствия.

— Интересно, — вздохнул Стефан. — Если бы полиция всё-таки приняла того моряка, жил бы он дальше? Пришла бы его совесть в баланс с душой? Настоящее «Преступление и наказание»...

— В современной "морской" обработке — оба засмеялись.

— Я думаю, что трудно быть полицией. Делают что-то — плохо, не делают — еще хуже, — сочувственно произнес Сиефан.

— Вывод таков: если кто-то хочет быть наказан — он этого не получит, а если должен — тем более.

И друзья снова весело засмеялись. Они еще не знали, что ждет их в самом ближайшем будущем.

* Софокл «Царь Эдип»

** Следователь из произведения Достоевского "Преступление и наказание".

Земля прощай!

— Добро пожаловаться на землю!

Дмитрий и Стефан посмотрели друг на друга — они были мало похожи. Стефан был высоким, худым, с кудрявой светлой бородой и голубыми глазами.

Дмитрий, напротив, был крупный, темноволосый, с черными пронзительными глазами, хранящими следы внутренней боли, постоянной тревоги и сарказма.

«Сарказм, — подумал Стефан, глядя на друга, – «происходит от sarkazo, – вспомнил он основы греческого, - терзать плоть или «рвать мясо».

Сарказм – это боль, обернутая в одежды остроумия. Не случайно слово так напоминает «саркофаг» - «пожиратель плоти». Сарказм — саркофаг для боли. Сарказм стал постоянным спутником Дмитрия. Он чуть не похоронил себя заживо со всей этой историей.

Стефан посмотрел на друга:

«Дмитрий» — произнес он мысленно его имя, стараясь прочувствовать каждый звук. Как будто это может помочь принять решение: «Сказать ему или не надо?», - мучительно взвешивал он в уме.

Друг сильно изменился, из веселого нескладного мальчишки он превратился в настоящего красавца, холеного, широкоплечего, хоть и потрепанного последними жизненными событиями.

«Он как корабль после шторма. Нет, скорее он как земля после оползня или землетрясения.

Все кажется таким ужасным с зияющими провалами впадин, наплывами земли, но проходит время — и земля сама себя возрождает — покрывается травой и цветами. А там, где были провалы, открываются родники, и они превращают безобразные комья земли в плодородную долину. Так и Дмитрий, — думал Стефан. — Он обязательно восстановится, он такой земной. Ему нужен просто толчок, стимул, просто источник вдохновения или источник живой воды И тогда пустыня зазеленеет».

— Я думал, что кончу, как тот несчастный моряк с его кошмарами, — прервал размышления друга Дмитрий, — задача не из легких — видеть мертвых каждую ночь, - сказал он со смехом. - Даже с Полиной это было сложно, несмотря на ее привлекательную внешность, — зачем-то повторил он свою, видимо, наболевшую мысль и продолжил:

— Сны — это отражения жизни, но в моем случае — все было наоборот. Жизнь превращалась в отражение снов. Видеть Полину и не знать, что ей нужно, — было настоящим кошмаром. Хорошо, что ей требовалось всего лишь отпевание.

— Возможно, и нет

— Как это нет? — Дмитрий выглядел обескураженным.

— Именно поэтому я и пришел. — Стефан помолчал и наконец решился. — Теперь Полина снится мне.

Черные глаза Дмитрия расширились и полыхнули ярким пламенем, но стремительно потухли.

«Как вулкан», — подумал Стефан и принял окончательное решение:

— Во время отпевания меня не покидало очень странное чувство, — Стефан виновато посмотрел на друга. — Ты знаешь, это случается в каждой профессии, с опытом приходит интуиция, которую ничем не объяснить.

— И что?

— Священники, которые молятся больше всех остальных, начинают чувствовать больше во время молитвы. Например, во время отпевания очень чувствуется, какой была жизнь покойника.

— Что ты этим хочешь сказать? Не понимаю тебя.

— Хочу сказать, что чувство во время отпевания Полины было престранным. Но я не придал этому значения.

— Поясни. — Дмитрий начинал чувствовать раздражение.

Стефан попробовал пояснить с начала:

— Мне приходится много молиться об усопших. Вообще-то я стараюсь не обращать внимания на свои ощущения, но так или иначе всегда чувствуется, как жил тот или иной человек. Как будто связь создается между твоей душой и его, не всегда

— Ладно, ладно, пропустим это, и что Полина? — нетерпеливо перебил Дмитрий.

— Дело в том, что в тот раз я чувствовал что-то очень странное. Что-то очень неправильное. Не смотри на меня, как на сумасшедшего. Скажи лучше, ты уверен, что она была крещена? Нельзя отпевать самоубийц и некрещеных.

— Все сейчас крещеные.

— Нет, после времен советского атеизма не все.

— Зато есть люди, крещеные дважды, я слышал.

— Так как они не уверены, были ли крещены в детстве. А спросить не у кого. Поэтому они крестятся вторично. — Стефан вздохнул. — Все совершалось втайне, часто крестили бабушки, без ведома родителей и остальных членов семьи. Так было не со всеми. Было много и атеистов

— Их и сейчас много, я например.

— Скажи лучше, дорогой атеист, что ты знаешь о Полине?

— Не очень много.

— Подумай хорошенько. Откуда она?

— Из шоу-бизнеса.

— Не совсем географично.

— Как и большинство девушек оттуда, она взялась из ниоткуда, из воздуха, в ее случае из пены морской

— Ага, значит, что-то все-таки знаешь.

— Они просто создают себе легенды и сами в них верят.

— Какова была ее легенда?

— Маленький прибрежный городок, случайная встреча с агентом. Головокружительный успех.

— И название города ты знаешь?

— Да.

— А имя ее настоящее или псевдоним? Ты говорил, что вроде настоящее.

— Так и есть, настоящее — насколько можно быть уверенным с Полиной.

— Такое необычное и наверняка редкое... А не съездить ли тебе на море на пару дней, на выходные? Я тоже постараюсь вырваться.

— Зачем?

— Погреемся на солнце, отдохнем — тебе надо. И мне не лишнее. Спросим заодно, помнят ли они красавицу со столь необычным именем. Может, повезет найти документы какие-то, священника, который ее крестил, или бабушку, которая его приглашала.

— Babushka knows.

— Only Babushka can judge me.*

Друзья засмеялись, вспомнив старую шутку.

* — Бабушка знает

.— Только бабушка может судить меня. (англ.)

Время

В месте пересечения вечности и времени находится истинное мгновение человеческой жизни.*

— А если им друг на друга параллельно?

Время — это не часы. Время — это шелк.

Это шелковое полотно, натянутое между прошлым и будущим.

Происхождение его не ясно и туманно — может, оно от Бога, а может, от дьявола, стремящегося отгородить людей от вечности забором беспросветного быта.

Или это старухи Мойры неумолимо перебирают нити нашей жизни? Со свистом ткется полотно, и этот свист сливается в единый звук, многоголосый и мощный, как волна. Колебания волн рождают созвучия, сплетенные в мелодию жизни, под которую мы танцуем, попадая в ритм или выпадая из него.

В танце нельзя лениться, в танце нельзя бояться, в танце некогда ждать — в танце надо жить. Надо повиноваться ритму, отдаваясь на милость волн, наслаждаться его пульсом, то поднимаясь, то подныривая под волну, то катясь по ее зыбкому гребню.

Вовремя — это залог успеха.

Вовремя — это великое слово, от которого зависят наше будущее и настоящее, наш мир и наше благополучие. Это мерило нашего счастья и душевного равновесия. А оно столь шатко и высокоподвижно, что аж страшно...

Все, что поздно и невпопад, — выбивается из жизненного полотна уродливыми узелками и петлями арканов, все, что рано, — натягивает струны мироздания до предела затяжки на шелковой глади. В гармонии сила!

По шелку легко скользить, но когда его поверхность изрыта затяжками временных провалов, скольжение чревато путаницами и спотыканиями.

Бывают на ткани бытия и разрывы...

*Милорад Павич.

Подделка

— Курица или яйцо?

— А был ли подлинник?

— Что было раньше: оригинал или копия?

Дмитрий был в ярости, он проделал такой путь, чтобы ничего не найти! Еще хуже! Обнаружить копию! Подделку!

В последний момент Стефан поехать не смог. А Дмитрий, окрыленный любопытством, поехал в прибрежный городок один.

Вообразите его восторг, когда он разыскал единственный действовавший во времена атеизма храм на горе, нашел там заветную бабушку, спросил про Аполлинарию Паломину. И услышал, что зеленоглазая красавица жива и здорова, что она живет недалеко и каждое утро ходит купаться в море.

И вот он стоит и с трепетом видит ее, приближающуюся к нему, но ничего не замечающую, готовую пройти мимо своего лучшего друга. Он ее окликнул, посмотрел ей в глаза и понял — не то, не она.

И сразу весь волшебный образ рассыпался на множество осколков. А один из них вонзился ему прямо в сердце, больно ранив. И глаза не те, и волосы, и ростом ниже Все не то. Желчь сочилась из отравленного и раненого сердца.

О да, он знал, на кого ее излить! Он знал, кто этого достоин.

Ах, если бы у него были жабры, он бы уже бороздил безбрежный океан, если бы были крылья, он бы уже ринулся с самой высокой скалы.

Его шея и спина стали прямыми, как хлыст в высшей точке удара. И он готов был нанести этот удар, он дозрел. Как легко наносить удары близким людям — всегда знаешь, где самые больные точки.

А пока Дмитрий в ярости ощущал себя то ужом, то соколом, Стефан занимался очень интересным делом. Лампа освещала его русые волосы и большие руки. Руки, знавшие, как держать и лопату, и паникадило, так же виртуозно управлялись с ручкой и карандашом. Белая бумага давала отсвет на льняную бороду и на все лицо, придавая им как будто дополнительное свечение. Вдохновение разлилось по его лицу.

Стук в дверь. Стефан вздрогнул.

Дмитрий явился внезапно.

— Ну что, как спалось? – начал он взбешенно.

— С кем? – попробовал отшутиться Стефан, видя неладное.

— С собой. С совестью со своей. Не мучила? Во сне не являлась? Нет? А должна бы.

— Почему?

— Ты отправил меня неизвестно куда, неизвестно зачем. Духовность повысить в массах, наверное — язвил он из последних обиженных сил.

— Так все-таки повысил?

— Я ее нашел, но это была не она.

— Духовность?

— Нет, Полина. Она совсем другая, только имя такое же.

— Красивая хоть?

— Да, только толку

— Ты с ней говорил?

— Нет, конечно. Зачем?

— Ну, откуда имя такое взялось. Интересно же

— Совсем не интересно. Ни капельки! Слышать ничего не желаю. Слышишь?