Анастасия Самофеева Змеевка. Мёртвый голос воды

Глава 1

Начало июня выдалось жарким. Змеевка утопала в зелени — трава только поднялась, листья на берёзах были ещё светлые, молодые. Воздух стоял густой, тёплый, пах свежей землёй и дымом. После города деревня казалась непривычной, в ней что-то было не так.

При выходе из автобуса мне пришлось пригнуть голову, чтобы не задеть дверной проём. Оказавшись на улице, я сразу почувствовал неладное. В начале лета деревня должна быть наполнена звуками: щебетом птиц, голосами, скрипом калиток. Но здесь не было ни лая собак, ни кудахтанья кур, ни детского смеха. Даже ветер не шевелил листву. В этой тишине слишком отчётливо слышалось собственное дыхание.

Я невольно провёл ладонью по коротко остриженным рыжим волосам. Когда я нервничаю, всегда так делаю. Солнце слепило, заставляя щуриться, и заметно припекало лицо. В тёмном стекле автобуса мелькнуло моё отражение — светлые глаза, веснушки, растрёпанные после дороги волосы. Я отвернулся. В этой тихой, неподвижной деревне особенно остро чувствовалось, насколько я здесь чужой.

Дрожь пробежала по спине. Вот это меня занесло. Надо было всё-таки договориться с деканатом. Упросить, настоять, убедить. Пусть бы отправили в городскую больницу, хоть в самую захудалую, но нет. Практика в Змеевке. Целый месяц. Ладно. Закончу третий курс и на четвёртом выбью себе нормальное место.

Я достал телефон. Связи не было. Попробовал отправить сообщение Веронике. Потом позвонить маме. Телефон упрямо показывал пустые полоски. Просто отлично.

С остановки деревню было видно хорошо. Дома стояли неровными рядами, между ними огороды, вдали колодец. Всё это окружал лес, плотный, тёмный, слишком близкий. Он словно подступал к самым окнам.

Чуть поодаль блеснула вода. Пруд. Солнце отражалось от поверхности, но сама вода казалась тёмной и неподвижной. Стоило задержать на ней взгляд, как по коже пробежали мурашки. Меня передёрнуло, будто от резкого холода, хотя воздух вокруг оставался тёплым. Я невольно отвёл глаза, но неприятное ощущение никуда не делось.

— Эй, парень, ты чьих будешь? — прохрипел голос.

На завалинке у одного из домов сидел мужик с соломинкой в зубах. Заметив меня, он окинул меня любопытным взглядом.

— Рыжий... Не местный.

— Тимофей. Можно Тим. Приехал на практику. — Я протянул руку. — Подскажете, где старосту найти?

Рукопожатие у него оказалось неожиданно крепким. И взгляд он задержал на мне чуть дольше, чем требовалось.

— В третьем доме живёт, там у колодца. Митрыч звать.

Я быстро нашёл дом старосты, а вскоре и его самого. Митрыч оказался коренастым, крепким, с густыми бровями и светло-карими глазами. Взгляд у него был внимательный, цепкий, будто от него мало что могло укрыться. Ладони в мозолях, лицо хмурое и строгое. Но стоило ему улыбнуться, как суровость отступала — улыбка у него была неожиданно добродушной и тёплой.

Староста сразу повёл меня вглубь Змеевки, не оглядываясь, чтобы проверить, иду ли я за ним.

Мы остановились возле старенького, но крепкого домика.

— Проходи, — сказал он. — Жить будешь на окраине.

Из окна моего временного дома был виден пруд.

Также Митрыч показал, где я буду работать. Местная «больница» оказалась бывшим домом знахарки. Та давно умерла, но людям без врача нельзя, вот и отправили запрос в город. Прислали меня.

— Связи тут нет, — сказал Митрыч, вручая керосиновую лампу и фонарь. — Но почта ходит несколько раз в неделю. Письма в район возят, обратно привозят вместе с продуктами для лавки.

Я кивнул.

— Ночью на улицу не шастай и к воде не ходи. А в лес не суйся никогда, ни днём, ни ночью.

— Клещи? — попытался я пошутить и улыбнуться.

Он посмотрел внимательно.

— Клещи. И отвёл взгляд.

Первый день ушёл на то, чтобы разложить вещи, освоиться, осмотреть «больницу» и понять, что из инструментов у меня вообще есть. Пациентов не было — Митрыч сказал, что дадут мне день «обвыкнуть», да и срочных, тяжёлых тут всё равно не держат: таких сразу в город.

К вечеру всё изменилось. Днём деревня была погружена в мёртвую тишину, но с наступлением сумерек она начала понемногу оживать. Сначала зашуршала трава. Потом где-то протяжно скрипнула доска. Со стороны леса донёсся сухой треск веток. Звуки возвращались один за другим, только легче от них не становилось. Напротив, в тишине они казались слишком отчётливыми и оттого ещё более тревожными.

Где-то за домами будто кто-то осторожно пробирался вдоль заборов. Шорох повторялся через равные промежутки, и вскоре в нём начали угадываться шаги. Потом послышался шёпот. Слов разобрать было нельзя, но я отчётливо слышал чужой голос. Такой звук точно не мог издавать ветер.

Я вспомнил слова Митрыча и решил до утра никуда не выходить. Ни к пруду, ни даже во двор. Подняв голову, я посмотрел в окно. В стекле отражались стол, лампа и моя фигура, а за ними темнел пруд. По гладкой поверхности медленно разошёлся круг. Следом появился второй. Ветра не было.

Я задёрнул штору. Почти сразу раздался тихий всплеск. Будто кто-то осторожно провёл рукой по воде. Я замер.

Когда я лёг спать, сон долго не приходил. Лишь начав проваливаться в дремоту, я услышал со стороны пруда тихий голос:

— Тим

Я резко сел. Дом был тёмным. Пустым. Никто больше ничего не шептал.

После этого я ещё долго лежал без сна, но в конце концов всё-таки уснул.

На второй день решил пройтись по деревне. Люди работали в огородах: копали, пололи, носили воду. Но делали это практически молча, без обычного деревенского гомона.

— Потом поговорим, доктор, — сказала женщина, не поднимая головы.

— Дел полно, — бросил мужчина.

Я спросил про пруд. Старик у забора медленно выпрямился.

— Не ходи туда.

— Почему?

— Нечего там делать. И всё.

Я снова посмотрел в сторону воды. С отцом мы часто ездили на рыбалку. Вода, туман, тишина — тогда это было место спокойствия и уединения. Сердце неприятно защемило. Мне было четырнадцать, когда он умер.

Я резко выдохнул и заставил себя вернуться мыслями в настоящее. Подумал о звонках. Если связи нет, то напишу письмо. Сначала Веронике, потом пару строк маме, чтобы не волновалась.

Вернувшись домой, я зажёг керосиновую лампу и начал писать.

Письмо первое (От Тимофея к Веронике)

Ника, здравствуй.

Пишу тебе при свете керосиновой лампы. Электричество здесь появляется по настроению, а связи нет совсем. Но почта ходит несколько раз в неделю, письма увозят в район, а обратно привозят продукты и всё необходимое в лавку. Так что, если СМС не доходят, мои слова всё равно доберутся.

Змеевка встретила меня тишиной, которая сначала давит, а потом будто приучает слушать себя. Прошло всего пару дней, а мне уже кажется, что между «тогда» и «сейчас» пролегло большее расстояние, чем между этой деревней и городом.

Я обещал писать обо всём. И держусь за это обещание, как за нить, ведущую обратно к тебе. Деревня стоит окружённая лесом. Он подступает близко, почти вплотную, и ночью шумит, будто перешёптывается о чём-то своём.

Недалеко от деревни есть пруд. О нём говорят вскользь, будто о ком-то, чьё имя лучше лишний раз не произносить. Вода там тёмная, а по утрам над ней стелется туман.

Местные сказали, что туда не стоит ходить, особенно с ночёвкой. Я, конечно, кивнул, но для себя решил, что обязательно пойду. Хоть и страшно, ведь мерещится тут всякое.

Пойду завтра или послезавтра. Я ещё решаю. Готовлюсь: собираю рюкзак, проверяю фонарь, думаю, что взять с собой, а что оставить здесь. Забавно, как подготовка к маленькому путешествию может занять столько мыслей. Может быть, дело вовсе не в пруде.

Знаешь, чего здесь больше всего не хватает? Твоего умения заполнять паузы. С тобой молчание никогда не было пустым. Я всё время ловлю себя на том, что мысленно рассказываю тебе каждую мелочь: как скрипит крыльцо у дома, где я живу, как пахнет дымом и сырой землёй по утрам, как здесь время идёт медленнее. А потом вспоминаю, что рядом тебя нет. И от этого становится особенно тоскливо.

Есть слова, которые я так и не произнёс тебе вживую. Не потому, что не знал, как сказать, а потому, что всё время казалось: ещё будет подходящий момент. Во время разговора, на прогулке или просто когда мы останемся вдвоём.

Я скучаю. Не по сообщениям и не по звонкам, а по тебе, настоящей, сидящей напротив, перебивающей меня на полуслове.

Если я решусь остаться у пруда на ночь, напишу тебе об этом в следующем письме. Если нет — тоже напишу. В любом случае знай: я думаю о тебе здесь гораздо чаще, чем ожидал. Вспоминаю наши разговоры, прогулки и всё то, чего так и не успел тебе сказать.

Береги себя, Ника. Я вернусь, и мы обязательно договорим.

Твой Тим.

Глава 2

Пока я сидел за столом и дописывал письмо Нике, а затем короткое письмо маме, снаружи раздался тихий скрип. Я замер. Может, мне показалось?

Снова. Будто ступенька скрипнула под чьим-то весом. Затем вдоль стены послышался лёгкий шорох. Дом был старый, и я попытался убедить себя, что это просто скрипят доски. Но звук повторился — слишком тихий и осторожный, словно кто-то действительно двигался снаружи.

Днём деревня стояла в мёртвой, давящей тишине. А ночью будто начинала оживать.

Я отложил ручку и усмехнулся, стараясь, чтобы голос звучал бодро:

— Ну всё. Похоже, высыпаться я здесь не буду. Отличная будет закалка духа, Тимофей.

Шутка вышла так себе. Скрип повторился. На этот раз ближе. Сердце забилось чаще.

— Спокойно, — сказал я уже тише. — Новое место. И это всё нервы.

Я встал, вышел на крыльцо и замер.

Лес. Днём он казался просто плотной зелёной стеной. Сейчас же он стоял тёмной массой, неровной, глубокой. Деревья сливались друг с другом, но в их переплетении угадывалась какая-то структура. Как если бы это была не чаща, а огромный организм. Он не шумел, не шелестел, не двигался, но будто жил и смотрел. И звал не голосом, а притяжением.

Мне вдруг захотелось сделать шаг вперёд. Сойти с крыльца, подойти ближе к лесу и заглянуть между деревьями. Узнать, что скрывается там, в глубине. Любопытство тянуло вперёд, но стоило представить, что я действительно войду туда, как по позвоночнику пробежал холод. Лес одновременно манил и пугал до дрожи.

Я перевёл взгляд на пруд. Чёрная гладь будто не отражала свет, а поглощала его. В сумерках пруд казался гораздо глубже, чем днём.

И тогда краем глаза я заметил движение. Между деревьями что-то мелькнуло и тут же исчезло. Я резко повернул голову, но там уже никого не было. Только неподвижные стволы и тёмная вода пруда. И всё же ощущение не отпускало: будто я опоздал всего на долю секунды.

Я выдохнул. И в этот момент в голове вдруг прозвучал чужой зов. Без голоса и без слов. Просто ясное ощущение, что обращаются именно ко мне.

Тим.

Я медленно повернул голову к пруду. У самой воды стояла неподвижная фигура. Лица разглядеть было нельзя, как и каких-либо деталей. Только тёмный силуэт на берегу. На мгновение мне показалось, что он стоит точно так же, как когда-то отец во время наших поездок на рыбалку. Спокойно, уверенно, будто ждёт меня.

В груди болезненно сжалось. Нет. Это был не он.

Фигура едва заметно сместилась. И страх победил. Я рванул в дом и захлопнул дверь.

Попытался задвинуть щеколду, но руки дрожали, железка не попадала в паз.

— Да давай же — прошептал я.

Наконец щеколда встала на место. И в ту же секунду в дверь что-то глухо ударило. Один раз. Пауза. Ещё.

Я сполз по стене и сел прямо на пол. Если я уже в первую ночь начинаю видеть силуэты у воды — что будет дальше?

Я медик и почти закончил третий курс. Рациональный человек. А это всё из-за усталости. Перенапряжение. Новая среда. Я же не ребёнок, который пугается теней.

Месяц. Целый месяц. Я сжал зубы. Я не сломаюсь.

И в этот момент раздался обычный, уверенный стук.

— Доктор! Эй, доктор!

Голос был знакомым.

— Д-да. Кто там?

— Сева я. Мимо моего дома вчера шёл, помнишь? Я ещё спросил, чьих ты будешь.

Я вспомнил, что видел его ещё по дороге от остановки. Его дом стоял в самом начале деревни, и он первым встретился мне на пути.

Я медленно поднялся, осторожно отодвинул щеколду и приоткрыл дверь. На крыльце стоял Сева. Живой, настоящий, совершенно не похожий на ту фигуру у пруда.

— Чего заперся-то? — нахмурился он. — Я к тебе по делу пришёл.

— По делу?

— Ага. Про приём узнать. Когда работаешь, во сколько. Спина ноет. Да и бабка моя жалуется. Думаем к тебе заглянуть.

Я кивнул, пытаясь говорить ровно:

— С восьми утра до шести вечера. По очереди, если она будет.

Сева хмыкнул.

— Будет. Народ сначала присмотрится. Он внимательно посмотрел на меня.

— А ты чего побледнел? — с удивлением спросил Сева. — Я к тебе шёл. А ты как меня увидал и дал дёру в дом.

Я смотрел на него, не понимая.

— Я вас не видел.

— Как не видел? — Он прищурился. — Стоишь на крыльце. Голову круть-верть. И как рванёшь. Я подумал, что обидел тебя чем-то.

Я сглотнул.

— Я видел, но не вас.

— А кого?

— Вы, когда шли, возле пруда никого не заметили?

Сева задержал взгляд на моём лице. Секунда. Две.

— Ночью, доктор, — медленно произнёс он, — лучше не приглядываться и не прислушиваться, если кажется, что зовут.

Он сказал это спокойно, почти устало.

— Я никого не видел. Шёл к тебе, про приём спросить.

Он шагнул к выходу, но перед тем как уйти, добавил:

— Если что, к Митрычу обращайся. Он тут многое знает.

Сева сошёл с крыльца и вскоре скрылся между домами. Я закрыл дверь. В доме снова стало тихо.

Я подошёл к окну и осторожно приподнял край шторы. У воды никого не было, только чёрная гладь. Я почти убедил себя, что всё показалось. Почти.

Утром меня разбудил солнечный свет. Деревня выглядела совершенно обычной. В огородах уже работали люди, слышались голоса. Где-то хлопнула калитка, звякнуло ведро, кто-то окликнул соседа. После ночной тишины всё это казалось особенно громким. Деревня снова ожила.

Я вышел на крыльцо и остановился. На верхней ступеньке доска была влажной. Не вся. Только узкая продолговатая полоса, будто по ней медленно провели мокрой ладонью.

Я присел и провёл пальцами по влажному следу. Вода. Ни грязи, ни отпечатков обуви. Просто влага. Может, роса? Я поднял взгляд на сухие доски вокруг. Нет, на росу это было не похоже.

Я выпрямился. Солнце светило ярко. Пруд казался спокойным и даже безобидным.

И всё же внутри меня что-то изменилось. Тонкая трещина. Если это только начало... Хватит ли у меня сил не сломаться?

Я посмотрел в сторону леса. Днём он снова казался обычным. Но я уже знал, что ночью он будет другим.

Солнце уже поднялось высоко, когда я вернулся в дом. Я умылся холодной водой из умывальника, надел чистую рубашку, собрал рюкзак.

Привычные движения немного успокаивали и возвращали ощущение обычного утра. Белый халат я аккуратно сложил в сумку. Сегодня предстоял первый полноценный день приёма. Ночные странности вполне можно было списать на усталость и стресс.

Я вышел на улицу и направился к бывшему дому знахарки, который теперь служил мне больницей. Утро было тёплым. В деревне уже слышались голоса, люди занимались своими делами, и всё вокруг выглядело совершенно привычно.

— Доктор!

Я обернулся. У забора стояла маленькая сухонькая старушка в выцветшем платке. Она опиралась на палку и смотрела на меня прищуренными глазами.

— Освоился уже? — спросила она.

— Стараюсь, — улыбнулся я. — Тихо у вас.

Старушка чуть склонила голову.

— Тихо, — повторила она. — Это хорошо. Значит, ты пока ничего странного не заметил.

— Что?

Она посмотрела в сторону леса. Потом на пруд. И снова на меня.

— А ты не ходи туда, — сказала она мягко и кивнула в сторону пруда и леса. — И если ночью что услышишь, то лучше не отвечай.

Те же слова. Только сказанные немного иначе.

— Вы про пруд? — спросил я.

Старушка не ответила. Только перекрестилась быстро, будто по привычке, и медленно пошла к своему дому. Я остался стоять.

Деревня жила своей жизнью. Светило солнце, люди работали во дворах, переговаривались через заборы. И всё же беспокойство снова вернулось. Меня уже дважды предупреждали.

Глава 3

В доме бывшей знахарки пахло сухими травами. Запах въелся в стены, старые шкафы и даже в щели между половицами. Терпкий, с лёгкой горечью, он казался частью самого дома. В углу на полке всё ещё лежали перевязанные бечёвкой пучки полыни и зверобоя. От них пахло особенно сильно, и временами воздух становился тяжёлым. Здесь многое напоминало о прежней хозяйке, словно после её ухода дом так и не успел измениться.

Я стоял у стола и раскладывал документы, привезённые из города. Казалось, ночь так и не закончилась. Глаза жгло от недосыпа, а виски ломило тупой болью.

Я провёл ладонью по лицу и на секунду задержался у зеркала, висевшего на стене. Голубые глаза казались тусклыми, словно выцветшими, а под ними залегли тени. Веснушки проступали резче, и даже коротко остриженные рыжие волосы при таком освещении казались темнее, отливая медью.

Я выдохнул. И кого я здесь, собственно, вообще буду принимать?

Людей-то с гулькин нос. Меня отправили сюда не потому, что доверяли. Я заканчивал третий курс, до четвёртого оставалось совсем немного, но самостоятельно выписывать препараты всё равно не имел права. Даже самые безобидные требовали согласования со старшим врачом. В случае чего я мог только дать направление.

Сложное состояние? Температура держится несколько дней? Подозрение на что-то серьёзное? Сомнения? Тогда только один путь в городскую больницу.

По сути, моя работа сводилась к тому, чтобы осматривать пациентов, вести записи и разбирать документы. Я понимал, что могу зря потерять целый месяц, хотя он мог бы дать мне настоящий опыт. А здесь были только тишина, редкие пациенты и странные взгляды.

Не прошло и часа, как дверь открылась без стука.

— Так, значит, это вы наш новый доктор?

На пороге стояла женщина лет семидесяти. Невысокая, полная, в ярком красном платке, повязанном под подбородком. Она то и дело теребила его концы, и в этом движении чувствовалась нервозность. Поверх блузы был надет тёмный сарафан, руки крепкие, жилистые. Лицо строгое, взгляд настороженный. Но за недоверием угадывалось что-то ещё. Тревога.

— Добрый день, — сказал я. — Проходите.

Она прошла в комнату, огляделась, задержала взгляд на полках с травами.

— Раньше у нас знахарка была, хорошая, умная баба, людей чувствовала. А теперь вон молоденького прислали.

Я спокойно ответил:

— Я тоже могу помочь. На что вы жалуетесь?

Она усмехнулась.

— Да какие уж жалобы в мои-то годы? Спина болит, колени ноют, всё на погоду. Травки пью, мне хватает.

Она посмотрела на меня пристально.

— И не нужен нам тут был доктор.

Я поднял взгляд.

— Почему?

Старушка вздохнула. И уже строже сказала:

— Не нужны нам тут загубленные молодые жизни. Мало ли что может случиться.

В груди неприятно кольнуло.

— Вы о чём?

Она покачала головой.

— Не ходи, куда не надо.

Снова это. Сомнения неприятно зашевелились внутри.

— Может, всё же вас что-то беспокоит? — спросил я.

Она посмотрела мягче.

— Главное, чтобы ты себе помочь смог.

И ушла.

Я ещё несколько секунд смотрел на дверь. Хотел окликнуть её, спросить прямо, что она имела в виду, но так и не решился. Здесь вообще словно не принято было задавать лишние вопросы.

Что здесь вообще происходит? Почему все говорят намёками и будто намеренно чего-то недоговаривают?

За день пришло ещё несколько человек. Мужчина с давлением. Женщина с бессонницей. Подросток с обычным синяком. Но в каждом разговоре всплывало что-то странное. Кто-то вскользь бросал фразу, после которой хотелось расспросить подробнее:

— Ты по ночам-то не гуляй.

— Воду не слушай.

— Лес разный бывает.

Никто не объяснял. Сомнения начинали раздражать. Может, я и правда надумываю?

Последним пришёл старик. Он вошёл медленно, будто опасался переступить через порог. Высокий, худой, сутулый, с вытянутым лицом, сероватой кожей и глубокими впадинами под глазами.

— Василий, — представился он.

Когда Василий сел, его нога начала мелко подрагивать. Он то и дело переводил взгляд с окна на дверь, потом в угол комнаты, словно всё время чего-то ждал.

— Рука болит. Ноет. Ночами особенно.

Рука, о которой он говорил, слегка дрожала. Я осмотрел его, проверил сустав и спросил, как давно болит рука и были ли травмы.

Василий отвечал на мои вопросы, но казалось, мыслями находился где-то далеко. Он всё время водил пальцами по краю стола, словно пытался убедиться, что тот действительно существует. Когда я коснулся его запястья, Василий резко вздрогнул, затем наклонился ко мне и заговорил шёпотом:

— Скоро позовёт.

— Кто? — спросил я.

— Вода.

В его глазах не было безумия, только страх.

— Ты не слушай её. Она врёт. Она делает всё хуже, чем есть на самом деле.

Он говорил быстро, будто боялся не успеть.

— Лес, он другой. Он показывает. Всё показывает: где струсил, где промолчал, где кого обидел.

Он сглотнул.

— Но вода всё искажает. Из ошибки делает преступление, из стыда — приговор. Она может заставить поверить, что ты плохой, что не заслуживаешь жить, что проще войти в пруд и больше не выходить.

Я почувствовал, как в груди снова холодеет.

— Вы часто к пруду ходите? — спросил я.

Он резко покачал головой.

— Я туда больше не хожу. Уже знаю, чем это заканчивается.

Он смотрел на меня пристально.

— Ты сильный, — тихо сказал он. — Но даже сильные ломаются. Если позовёт — не отвечай, а лучше беги отсюда.

Василий поднялся. Нога всё ещё подрагивала.

— А лес... если в лес пойдёшь, он раскроет твоё истинное «я». И если не выдержишь, то сойдёшь с ума. Все сходят.

Он вышел. Я остался один. Рука слегка дрожала, когда я заполнял карту пациента.

Бред какой-то. Кто в это поверит? Суеверия, не больше. И всё же теперь отмахнуться от услышанного было уже сложнее. Слишком многое начинало складываться в одну картину.

Я вдруг понял: если это место действительно давит на людей, то почему я думаю, что оно меня не коснётся?

Глава 4

В Змеевке я провёл уже несколько дней, и постепенно начало казаться, что время здесь идёт медленнее. Дни тянулись долго, наполненные запахом леса, сырой земли и странным ощущением, будто всё вокруг замерло в ожидании.

Каждое утро я приходил в бывший дом знахарки, который теперь почему-то называли больницей. Открывал скрипучую дверь, раскладывал на столе бумаги, доставал журнал приёма и ждал пациентов, стараясь убедить себя, что это всего лишь практика в глухой деревне и ничего больше.

Люди действительно приходили. Кто-то жаловался на давление, кто-то на ноющую спину, кто-то просто хотел поговорить. Но многие разговоры заканчивались одинаково: недосказанными фразами, которые звучали как предупреждения.

Стоило мне попытаться расспросить подробнее, как люди сразу замолкали. Они отводили глаза, пожимали плечами или поспешно переводили разговор на что-нибудь другое, словно сказали уже больше, чем им позволено.