Анастасия Бакирова Пастбище ворон

Часть первая

Ветер перебирал легкими струями крепкие и жилистые листья дубовой аллеи. Сныть, чуть сгибаясь под несильным порывом, явно что-то нашептывала пыльной гальке, что скопилась небольшими кучками вдоль каменистой тропинки.

- Всё кажется таким нерасторопным, - подумал про себя сгорбленный мужчина, стоявший под сенью одного из молодых дубов, машинально кроша перед собой ссохшуюся лепешку. Он видел, как, будто из ниоткуда, под его поток крошек подплыла горлица и стала клевать, он слышал, как созывает собратьев ещё один голубь на ветке, но одновременно с этим его мысли были далеко от тенистой дубовой аллеи этим ясным и ветренным утром.

Едва переступив порог рабочего кабинета, мысли, занимавшие его всё это время, улетучились (или улеглись, как оседает ил после удара рыбьего хвоста) и уже чуть приосанившись, мужчина открыл планер, чтобы заняться текущей рутиной: систематизацией поступивших экспонатов, при необходимости повторная оценка и классификация, решения по размещению (возможно, потребуется выделить помещение под новую выставку).

А разобрать предстояло по меньшей мере восемь кубических метров коробов с самым разнообразным содержимым: ещё не изъеденный старинный ухват и покрытая пахучим маслом прялка, десяток картин и акварельных рисунков, украшения и одежда, короб с печатными изданиями позапрошлого века, с которого и решил начать Кантемир Истиславович, поставив небольшую точку в планере напротив строчки с номером отправления, и прямиком направился на нижний этаж, чем-то напоминавший гараж, когда таковые существовали, исполняя функцию сохранения транспортного средства от капризов погоды и систематизации всевозможных инструментов и материалов для обслуживания оного. Заиметь хоть один экспонат из транспортных средств прошлого века Кантемиру Истиславовичу хотелось безудержно, истово и сильно: да только и взять теперь их неоткуда – всё сожжено в жерле утилизации.

Включив ровный ряд парящих световых потоков, испещренные морщинами руки с ещё цепкими и сохранившими подвижность тонкими пальцами ухватили первый короб, отнеся его в сторону, ближе к лестнице. Строгий и спокойный взгляд сверял номера коробов со списком, и всё ещё послушные ноги уволакивали шаркающей походкой тело Кантемира Истиславовича с необходимым ему грузом вверх по лестнице.

К его удивлению, им овладел почти юношеский азарт: внутренне он трепетал, словно предвкушая встречу с красавицей, кончики пальцев будто охладели и онемели, зрачки были непривычно расширены, а к отдышке при поднятии по лестнице примешивалось осознание приближающегося прикосновения, желанное и пугающее одновременно.

Кантемиру Истиславовичу вспомнились строки из письма его коллеги, предварившего поток поступивших ныне посылок: «…особенно ценные экземпляры я не показывала никому. И разворачивала их так редко, что боялась и вовсе забыть о их существовании благодаря своей сенильной деменции. Несмотря на хороший уход и бесчисленные слова утешения от нашего светлейшего матриарха, я всё же чувствую приближение неизбежного, а оттого тороплюсь с письмом и посылками. Глубокоуважаемый Кантемир Истиславович, знаю, что Вы запомните слова старой женщины, положившей жизнь на сохранение крупиц той эпохи, которую мы ещё помним по обрывкам детства и рассказам наших предков, а посему, столкнувшись с неимением преемника, прошу Вас всем светом своего меркнущего сердца, сохранить если не всё, то особенно мою любимицу, в серо-синей обложке, завернутую в рисовый пергамент и обернутую в зеленую ленту – о, Вы сразу узнаете её, а, может быть, даже вспомните по запаху и скрипучим голосом сказителя про себя добавите, как в пору неизвестного нам, но такого понятного прошлого: «Завтра байка доскажется, а сегодня у меня дело есть». Сберегите её в память о верной своему делу до самого конца. Ваша О.Б.Ц.»

Мужчина поставил короб на стол, согнул устаревшую, но всё ещё рабочую лампу ближе и начал разбор, занося списки сразу в облако. Такой механизм классификации и сохранения информации уже совсем не использовался. Ранее обширные музейные комплексы со временем зарастали плющом в прямом смысле этого слова. Эпоха сменилась, изменились и люди. И только цепляющиеся за прошлое, такие как Кантемир Истиславович и почившая ныне Бояна Целыгостовна, и ещё, наверное, с десяток стариков, пытались сохранить уцелевшие вещи от праха, оставаясь последними собирателями истории на Земле.

Белые хлопковые перчатки, которые Кантемир Истиславович аккуратно натянул на каждую руку, были сшиты ему миловидной старушкой со сбитыми в пучок волосами в обмен на найденную им и скрупулезно склеенную древним японским методом вазу. Утонченный сосуд из пожелтевшей керамики с тонкими листочками и когда-то переливающимися на свету гроздьями ягод, с золотистыми прожилками меж осколков, был тут же украшен охапкой луговых цветов с горьким ароматом, распространяющимся по всему дому.

Сколько ни силился, ум Кантемира Истиславовича не мог достать из закоулков памяти имя женщины, давшей ему возможность сейчас аккуратно разворачивать печатные экземпляры наследства Бояны Целыгостовны.

Когда взгляд наконец зацепился за обернутый в рисовую бумагу сверток с краю коробки, Кантемир Истиславович почувствовал тонкую, но отчетливую вибрацию. С нежным звоном воздух рядом со столом сгустился, приобретая ровные и, пожалуй, знакомые очертания. И прежде чем процесс завершился, мужчина услышал типичное приветствие своего давнего знакомца: «Ойкумена уже не та!»

Материализовавшись, миловидный высокий силуэт, обретший черты лица, схожий с портретами предков, называемые ранее иконами, излучающий ясный и теплый свет, поприветствовал музейного работника наклоном головы, приложив руку сначала к сердцу, а затем ко лбу. Кантемир Истиславович повторил жест, убрав на край стола коробку с книгами.

- Какими судьбами и тропами привел твой путь ко мне? – уточнил он, приглашая в соседнюю комнату за невысокий вырезанный из дерева столик.

- Беспокоился о тебе. И соскучился.

- Откуда на этот раз? – также жестом Кантемир Истиславович предложил гостю воды, но тот лишь отрицательно замотал головой.

- Начавшийся на Альтаире сезон дождей напомнил мне о тебе, и я тут же решил тебя проведать. Прошу искренне простить, что без предупреждения – мне показалось, что это слишком долго. Ты занят?

- Не больше, чем обычно, - пытаясь скрыть свою досаду, ответил старик, не глядя в глаза собеседнику.

Гости в музее были большой редкостью. Порой белоснежной стайкою залетали к нему юные души вместе с матриархом из ближайшего поселения, но, чувствуя, что лишь отягощают его добровольное одиночество, упархивали, словно сон, обратно. Да и Кантемиру Истиславовичу было трудно, зная, что всё, чтобы он ни поведал, им уже вполне известно и осознанно.

Он один из тех, кто остался доживать отмеренный срок в своем трехмерном мирке, не желая заглянуть туда, где уже вольготно ступают люди новой эры и эпохи.

Они уселись за резной столик у небольшого окошка, откуда открывался вид на уже желтеющий местами сквер.

- Не одиноко ли тебе здесь со своими экспонатами?

Кантемир Истиславович слегка откашлялся, налил из графина ранее предложенную гостю воду, сделал маленький глоток и как можно искренне постарался улыбнуться.

- Что ты, вовсе нет. Тем более, что мы постоянно держим связь с Марселем и Раджой. Матриарх, нет-нет, да и навестит меня, принося фрукты, овощи и орехи из своих садов. Бояна пишет, - Кантемир Истиславович осекся, - …писала письма. Я как раз перед твоей транспортацией разбирал её последнюю посылку.

Гость вздохнул: «Я сочувствую, что Бояна Целыгостовна больше не сможет написать тебе писем».

Кантемир Истиславович неожиданно встал, несколько секунд вглядывался вдаль и, наконец повернувшись, предложил прогуляться по скверу. Гость кивнул, и через несколько минут они уже неторопливо шли под дубовой сенью.

- Нас не так уж и много осталось, - продолжил Кантемир Истиславович после долгой ненарушаемой паузы, - Бояна Целыгостовна была одной из выдающихся фигур прежних времен, долгими годами именно она вдохновляла нас делать то, что мы делаем, даже если это стало никому, кроме нас, не нужным. Её письма, её невообразимые находки, её неутомимая жажда сохранить крупицы прежней истории – придавало осмысленность музейного дела на нашей планете. Весть о её болезни ошеломила меня, но я так и не решился пуститься в путь, чтобы увидеть её в последний раз. Она писала письма до последнего дня, пока сохранялся её разум. Матриарх поселения, рядом с которым она жила последние годы, бережно перенесла именно ко мне, по её завещанию, оставшиеся письма и сохранившиеся экспонаты.

Кантемир Истиславович говорил ровно, с полагающимися паузами, но местами голос всё равно предательски дрожал. Гость добродушно вглядывался в его профиль, паря над песчаной дорожкой, не перебивая.

- После известия о её уходе меня навестил бодхисаттва с трудновыговариваемым именем. Ты наверняка знаешь его. Я просто называю его Саяны, на что он, собственно, оказался не против. Ожидая от него философских речей и проповеди о вечности души и её новом воплощении, - усмехнулся Кантемир Истиславович, - я приятно поразился нашей с ним беседе. Мы ровно также, как сейчас с тобой, гуляли по этому скверу. Саяны восхищался природой нашего края и внимательно слушал мою лекцию о его истории. Расспросил о работе музея. Я даже показал ему некоторые архивные фотоснимки – предмет моей особой гордости.

Мы долго говорили о жизни Бояны Целыгостовны, о её вкладе в краеведческие музеи, оставшиеся на Земле, о силе её духа и характера, всегда меня восхищавшего. Исплескав за несколько часов весь свой запас речевых сил, мы устроили чайную церемонию в беседке на той стороне пруда – мы наверняка дойдем до неё, если не начнет накрапывать дождь. Я, знаешь ли, не любитель гулять под дождем без зонта. У меня как раз имеется изумительный китайский зонт с тяжелой деревянной ручкой, инкрустированной хризолитом. Я спас его, отыскав далеко на юго-востоке отсюда. Помнится, ты как раз навестил меня и беспокоился об этой назначенной мною экспедиции и говорил…

- …что в твоём возрасте это не так легко и просто преодолеть столь огромный путь, лежащий через горную цепь.

- Да-да, верно. И я не послушал тебя, но взял с собой лошадь – матриарх любезно отдала мне свою кобылицу и снабдила необходимым провиантом. И на каждой остановке, как оказалось, ко мне ещё был приставлен отрок, Элес Хий, я звал его «дух-охранитель», но он сильно смущался данного звания. Тем не менее очень мне помогал во время экспедиции. Полагаю, благодаря ему в мою палатку ни разу не забрело ни одно дикое животное.

Кантемир Истиславович вздохнул, видно что-то вспоминая, и ненадолго замолк.

- Сколько весен прошло с той экспедиции?

- Пожалуй, десять. Ох, нет, уже двенадцать! Тебя не было двенадцать весен на Земле, - внезапно удивился старик. – Я уже не чаял увидеться с тобой. После ухода Бояны Целыгостовны мысли о смерти не покидают меня.

- И всё же Бояна Целыгостовна была гораздо старше тебя.

- Лет на восемьдесят, если я правильно помню, - Кантемир Истиславович закусил нижнюю губу, - нет-нет, на исходе зимы ей должно было исполнится триста тридцать три года.

Молча, думая каждый о своем, они дошли до пруда, где стайкой плавали маленькие утки.

- Лебедей уже нет, - тихо сказал Кантемир Истиславович и уже громче продолжил, - когда прибыл Саяны, они ещё встречали его здесь, гордо изгибая шею, и подплыли совсем близко, ожидая его прикосновений. А когда мы пили чай, то певчие птицы собрались вокруг и распевали свои трели, но так нежно и негромко, что я даже пожалел, что Саяны навещает меня не так часто. Его свита мне всегда по душе.

Я начал расспрашивать Саяны про его труд, чем наполнены бывают его дни. Он, улыбнувшись, поведал, что его жизнь – это молитва, он пилигрим этого мира, несущий фонарь тем, кому он необходим. На что я ответил свойственной мне иронией, что это очень тонкая метафора.

- Есть на далеком острове, - отвечал мне бодхисаттва, - прекрасный, высокий, статный представитель рода адансония, живущий на земле уже не менее тысячи лет. В далеких веках деревья этого рода считались символами жизни за счет их способности удерживать огромное количество влаги в засушливое время. Многое на Земле поменялось за эту тысячу лет, и этот высокий древний баобаб - один из последних на земле. Я прихожу под его раскидистые ветви и пою ему молитвы – все, которые знаю, все, которые ручьем изливаются из моего сердца, в надежде быть услышанным и понятым. Я чувствую, как он терзается без возможности скрыться от моего присутствия, как порой ему больно и горько, но не в силах он пролить слез по своему прошлому…

- Что же за прошлое может быть у баобаба, - изумился я, не дослушав. И честно говоря, то, что поведал мне Саяны, заставило меня о многом задуматься. Раньше, будучи знатоком во многих вопросах, я не допускал иных возможностей, вероятностей в свою систему мировоззрения – построив её однажды и отметив её работоспособность – я будто бы сам себя законсервировал. А, ты знаешь сам, такая система неизбежно саморазрушится.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.