Альтер М. Плата за антракт

Рихтер поднял руку, призывая к тишине.

— Именно это нам и предстоит выяснить. У нас два часа. Два часа двадцать минут, если быть точным. За это время мы должны понять, кто Кукловод. И либо найти устройство и обезвредить его, либо... — он сделал паузу, обводя взглядом побледневшие лица, — либо принять его условия.

— Вы предлагаете нам выбрать жертву?! — взвизгнула женщина в собольем палантине, сидевшая рядом с меценатом. — Вы с ума сошли! Это же чистой воды сатанизм!

— Я предлагаю вам выжить, — отрезал режиссер. — И для начала — познакомиться друг с другом поближе. Потому что Кукловод явно находится среди нас. Сейчас он сидит, затаившись, и наслаждается первым актом своей драмы. И поверьте моему режиссерскому опыту: у него есть любимчики в этом зале. Есть те, кого он наметил на роль жертвы. А возможно, и те, кто помогает ему, даже не подозревая об этом.

Рихтер повернулся к помощнику Косте, который застыл у пульта осветителя с побелевшим лицом.

— Костя, включи полный свет. Антракт окончен. Начинается собрание труппы и зрителей.

Через секунду под потолком вспыхнули лампы дневного света, залив зал безжалостным, больничным сиянием. Магия театра умерла мгновенно. Теперь стали видны потертости на бархате кресел, трещины на лепнине, усталые, испуганные лица людей. Исчезли тени, исчез полумрак, а вместе с ним исчезла и последняя иллюзия безопасности. Сто восемьдесят три человека — именно столько, прикинул Рихтер, было в зале, — оказались выставлены на всеобщее обозрение, словно экспонаты в кунсткамере.

— Прошу всех представиться, — скомандовал Рихтер. — Это не светская церемония, а следственное действие. Начнем с первого ряда.

Он спустился со сцены в зал. Его шаги гулко отдавались в притихшем помещении. Актеры, все еще в своих пугающих масках, неуверенно потянулись за ним, сбиваясь в кучку у края сцены. Снегирев сел прямо на пол, опустив голову на руки. Молодой бунтарь, ворвавшийся на сцену, стоял поодаль, прислонившись к колонне, и нервно кусал губы. Рихтер отметил про себя, что парень больше не выглядит агрессивным. Сейчас он казался просто испуганным мальчишкой, который осознал, что его эпатажная выходка была лишь спусковым крючком для кошмара, масштабов которого он не понимал.

— Меня зовут Арсений, — произнес парень, перехватив взгляд режиссера. — Арсений Громов. Я актер. Безработный. Пришел на премьеру, потому что... потому что меня не взяли в труппу. Я проходил прослушивание полгода назад. Вы меня не взяли. Сказали, что у меня нет «фактуры пустоты».

Рихтер на мгновение прикрыл глаза. Он смутно припомнил долговязого юношу с горящими глазами, который читал монолог Гамлета так, словно резал себя ножом. Слишком много эмоций, слишком мало техники. Он действительно отказал ему.

— Это вы вложили конверты? — прямо спросил режиссер.

— Нет! — Арсений вскинул голову. — Я нашел конверт на своем сиденье, когда вошел. И в письме было написано: «Если ты действительно хочешь попасть в театр Рихтера, ты должен будешь остановить спектакль в сцене с зеркалами. Скажи, что это ложь. Остальное — наше дело». Я думал, это такой перформанс! Проверка на профпригодность! Я думал, это вы все подстроили, чтобы посмотреть на мою реакцию!

Рихтер горько усмехнулся. Кукловод использовал обиженного мальчишку как слепое орудие. И Арсений, со своим актерским тщеславием и жаждой признания, идеально подошел на эту роль.

— Значит, вы не знаете, кто это написал?

— Понятия не имею. Клянусь.

— Хорошо, пока остаетесь здесь.

Рихтер переключил внимание на первый ряд. Там сидел Олег Мстиславович, его спутница, Инга Берг, еще одна пара — мужчина лет сорока с военной выправкой и элегантная дама с холодным, ничего не выражающим лицом.

— Представьтесь, — обратился он к военному.

— Полковник Добрынин, — мужчина встал, чеканя каждое слово. — Алексей Сергеевич. Федеральная служба безопасности. В отставке.

По залу пробежал вздох облегчения.

— Господин полковник, — Рихтер нахмурился, — что вы здесь делаете? Вы были приглашены?

— Я поклонник театра, — Добрынин усмехнулся, но глаза его оставались колючими и цепкими. — А моя супруга, — он кивнул на даму рядом, — большая поклонница вашего творчества, Викентий Павлович. Мы получили пригласительные билеты по почте. Именные. С гербовой печатью театра.

— По почте? — Рихтер резко обернулся к администратору, которая стояла у входа, прижав руки к груди. — Марья Ивановна! Как такое возможно? Я сам утверждал списки приглашенных. Все билеты распространялись только через канцелярию театра.

— Я... я не знаю, — пролепетала женщина. — Списки подавал ваш помощник, Константин. И печать хранится у него.

Все взгляды скрестились на Косте. Тот побледнел еще больше, хотя, казалось, дальше уже некуда.

— Викентий Павлович, я ничего не рассылал! — затараторил он. — Я напечатал ровно сто восемьдесят пригласительных по вашему списку. Все они были вручены лично в руки адресатам или оставлены на стойке администратора. Я не посылал никакой почты!

— Значит, у Кукловода был доступ к печати, — медленно произнес Рихтер. — И к бланкам театра. Круг сужается. Это человек из персонала.

Он вновь повернулся к полковнику.

— Алексей Сергеевич, ваш опыт сейчас неоценим. Вы можете осмотреть зал? Попытаться найти взрывное устройство, если оно существует?

— Я уже осмотрел, — спокойно ответил Добрынин. — За те несколько минут, пока вы тут произносили речи. Я бывший взрывотехник. Прошел Афган и две чеченские кампании. Можете мне поверить: стандартных мест для закладки в этом зале нет. Но это не значит, что устройства нет. Профессионал мог замаскировать его в стене, в несущей конструкции, за плинтусом. Без спецоборудования мы его не найдем.

— Но ваша собака... — начал было Рихтер.

— Собака искала тротил, гексоген, пластит. Стандартную взрывчатку. Если это нечто на основе пероксида ацетона, сваренное в домашних условиях, или жидкая взрывчатка, закачанная в полости, овчарка могла и не среагировать. Особенно если запах перебит чем-то едким. Здесь полно запахов: свечи, грим, воск.

— То есть бомба действительно может быть здесь, — подвел итог меценат.

— Бомба должна быть здесь, — жестко сказал Рихтер. — Иначе вся эта игра теряет смысл. Наш Кукловод — человек театра. Он мыслит драматургически. Если в первом акте на стене висит ружье, в третьем оно должно выстрелить. Мы находимся в пьесе, господа. И наша задача — сломать сюжет до того, как опустится занавес.

Он прошелся по проходу, вглядываясь в лица зрителей. Люди сидели, вжавшись в кресла, и в их глазах читался один и тот же вопрос: «Почему я? За что мне это?». Это была естественная, эгоцентрическая реакция человека, столкнувшегося с бессмысленной угрозой. Но Рихтер знал, что для Кукловода смысл был. Глубинный, личный, выстраданный. Месть такого масштаба не бывает случайной. Она всегда питается из какого-то одного, очень глубокого источника боли.

— Продолжаем опрос, — скомандовал он. — Третий ряд. Представьтесь.

С третьего ряда поднялся сутулый мужчина в потертом пиджаке с кожаными заплатками на локтях. Его лицо было изрыто оспой, а глаза прятались за толстыми линзами очков.

— Григорий Наумович Фихтенгольц, — произнес он глухим, простуженным голосом. — Я преподаватель философии. Читаю курс по экзистенциализму в педагогическом университете. Меня пригласила Инга Аркадьевна. Мы старые знакомые.

Инга, сидевшая через два кресла от него, нервно дернула плечом.

— Я подумала, что Грише будет интересно. Он пишет докторскую о суицидальном дискурсе в современном искусстве.

— О суицидальном дискурсе? — переспросил Рихтер, и его глаза хищно сузились. — Как любопытно. Значит, вы специалист по теме моего спектакля?

— Я специалист по философскому осмыслению добровольной смерти, — поправил его Фихтенгольц. — И сразу скажу: ваш спектакль — это профанация. Вы эстетизируете то, что должно вызывать ужас. Превращаете трагедию в балаган.

— Вы поэтому решили устроить нам этот реалити-квест? — в лоб спросил Рихтер. — Чтобы мы почувствовали «подлинный ужас»?

По залу пронесся возмущенный ропот. Философ побагровел.

— Вы смеете меня обвинять?! Да я... я не стал бы марать руки о такую дешевую мелодраму! Чтобы устроить то, что вы описываете, нужен практический ум и знание взрывчатых веществ. Я же, простите, не умею даже розетку починить! И потом... с какой стати? Вы мне безразличны. Ваш театр — лишь один из сотни примеров деградации культуры.

— И все же вы пришли, — заметил Рихтер. — Сидите в первом ряду партера. Значит, не так уж я вам безразличен.

Он отвернулся от философа, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Фихтенгольц был типичным резонером, но не деятелем. Такие люди могут вдохновить на преступление, но не способны его совершить. Их оружие — слово, а не бомба.

Он перевел взгляд дальше. В четвертом ряду сидела женщина, которая сразу привлекла его внимание. Она была одета в черное, словно на похороны, и на ее коленях лежал блокнот. Пока вокруг царила паника, она что-то сосредоточенно записывала. Ее лицо, бледное и аскетичное, было обрамлено темными волосами, убранными в строгий пучок. На вид ей было около тридцати.

— А вы кто? — спросил Рихтер.

Женщина подняла голову и посмотрела на него в упор. Ее глаза были спокойны, как вода в глубоком колодце.

— Меня зовут Вера. Вера Полонская, — произнесла она ровным, хорошо поставленным голосом. — Я судебный психиатр. Пришла по личному приглашению, которое нашла в своем почтовом ящике. Обратного адреса не было, но был вложен ваш буклет. Я решила, что это какой-то новый способ завлечения публики. Театральный маркетинг.

Рихтер почувствовал холодок, пробежавший по спине. Судебный психиатр. Еще один «специалист» по темным сторонам человеческой души. Кукловод собирал этот зал с какой-то извращенной тщательностью. Критик, меценат, философ, психолог, отставной взрывотехник. Все они были не случайны. Они были зеркалами, отражающими разные грани его собственной личности.

— Вы не боитесь? — спросил он Веру.

— Боюсь, — спокойно ответила она. — Но страх — это всего лишь химическая реакция. Выброс адреналина и кортизола. Я умею отделять свои эмоции от аналитического процесса. И сейчас, наблюдая за вами, Викентий Павлович, я вижу интересную картину. Вы действуете так, словно уже знаете, кто за этим стоит. Или, по крайней мере, подозреваете.

— Я подозреваю всех, — отрезал режиссер. — Включая вас.

— Это разумно, — кивнула Вера и вновь склонилась над своим блокнотом, делая очередную запись.

Рихтер продолжил обход. Он шел по рядам, и люди вставали один за другим, называя имена, профессии, объясняя свое присутствие. Здесь был молодой композитор-авангардист, надеявшийся, что Рихтер пригласит его к сотрудничеству. Пожилая актриса, когда-то блиставшая на сцене того же «Геликона», а теперь всеми забытая и прозябающая в нищете. Она смотрела на Снегирева с завистью и горечью. Был журналист из оппозиционной газеты, который уже строчил заметку о скандале, нервно поглядывая на часы. Была пара влюбленных студентов, которые случайно купили билеты с рук у спекулянта. Девушка тихо плакала, парень беспомощно гладил ее по плечу. Было несколько завсегдатаев премьер, светских львиц и денди, которые сейчас растеряли весь свой лоск и выглядели как мокрые курицы.

Но среди этой пестрой толпы Рихтер искал не лица. Он искал взгляд. Тот особый, холодный, оценивающий взгляд, который бывает только у режиссера, наблюдающего за своей постановкой из ложи. Он знал этот взгляд, потому что сам смотрел на сцену точно так же. Взгляд демиурга.

Пока он шел, Снегирев тихо подошел к нему сзади и тронул за локоть.

— Викентий Павлович, можно вас на минуту? Без свидетелей.

Рихтер кивнул и отвел актера за колонну, в тень, куда не доставал свет ламп.

— Говори.

— Вы должны знать, — зашептал Снегирев, нервно оглядываясь. — Ваш дневник... я видел, как его читали. За неделю до премьеры.

Рихтер почувствовал, как кровь отлила от лица.

— Кто? Почему ты молчал?

— Потому что это был не посторонний, — Снегирев облизнул пересохшие губы. — Это была она. Майя.

Майя. Это имя ударило его под дых. Майя Ростоцкая. Актриса, игравшая Первый Голос. Его бывшая жена. Его проклятие и его наваждение. Они расстались три года назад после десяти лет брака. Расстались страшно, с криками, битьем посуды и взаимными обвинениями, которые перешли все границы. Майя обвинила его в эмоциональном вампиризме, в том, что он высосал из нее всю душу, превратил в инструмент, а потом выбросил за ненадобностью, когда она перестала давать нужную ему «энергию». Он обвинил ее в бездарности и алкоголизме. Правда, как всегда, была где-то посередине, но рана осталась незаживающей.

— Где она сейчас? — хрипло спросил Рихтер. Он только сейчас осознал, что не видел ее во время хаоса на сцене.

— Она ушла за кулисы сразу после того, как разбили зеркало, — Снегирев кивнул в сторону черной дыры, ведущей в актерский карман. — Сказала, что ей нужно поправить грим. Но это было еще до того, как Арсений выскочил на сцену. То есть, она ушла почти сразу после начала спектакля.

— Почему ты не сказал мне сразу?!

— Потому что я не думал... Я и сейчас не уверен! Она могла просто читать. Из любопытства. Вы же знаете, она до сих пор к вам неравнодушна.

Рихтер уже не слушал его. Он быстрым шагом направился за кулисы. Полковник Добрынин, заметив его движение, двинулся следом.

— Я с вами, — тихо сказал он. — Не ходите один.

Они прошли через лабиринт пыльных декораций, оставшихся от прошлых постановок. Картонные колонны, изображавшие античный храм, соседствовали с металлическими конструкциями из индустриальной драмы. Где-то капала вода, пахло клеем и старой тканью. Гримерка Майи находилась в самом конце коридора, рядом с пожарным выходом. Дверь была приоткрыта.

Рихтер толкнул ее и вошел.

Майя сидела перед зеркалом спиной к двери. Ее пышные рыжие волосы были распущены, а плечи вздрагивали. Она плакала. Перед ней на столике стояла початая бутылка виски и лежал... конверт. Точно такой же, как у остальных. Но гораздо толще.

— Майя, — позвал он.

Она вздрогнула и резко обернулась. Ее лицо, все еще покрытое белым гримом Первого Голоса, было залито слезами. Черные стрелки размазались, превратив ее в трагическую маску кабуки. Но глаза... В ее глазах Рихтер не увидел страха. Он увидел в них какое-то странное, горькое торжество.

— Ты все-таки пришел, — прошептала она. — Я знала, что ты придешь.

— Что у тебя в конверте? — спросил режиссер, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

— Правда, — она горько усмехнулась. — Вся та правда, которую ты так боялся узнать.

Рихтер выхватил конверт из ее рук. Внутри действительно лежала пачка листов, исписанных ровным, убористым почерком. Но это был не его дневник. Это были какие-то записи, медицинские выписки, фотографии. На одном из листов он разглядел бланк реанимационного отделения. На другом — протокол допроса с печатью полиции. В самом низу лежала черно-белая фотография. На ней был запечатлен мужчина, выпавший из окна. Тело на асфальте, раскинутые руки, темная лужа под головой.

— Что это? — спросил он, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Это твой зритель, — прошептала Майя, поднимаясь со стула. Она пошатнулась и оперлась рукой о столик. — Тот самый зритель, который покончил с собой через неделю после того, как посмотрел твою предыдущую премьеру. «Король Лир» в катакомбах. Помнишь? Ты тогда устроил финал с повешением. Все говорили о гениальности. А через неделю молодой человек, страдавший депрессией, надел петлю у себя в общежитии.

Рихтер застыл. Он помнил этот случай. Тогда был скандал. Критики обвиняли его в безответственности, в том, что искусство не имеет права быть настолько жестоким. Но он отбился. Сказал, что театр — это не комната психологической разгрузки, а место, где человек должен столкнуться с бездной. И если кто-то не выдерживает столкновения, то вина лежит не на художнике, а на слабости духа зрителя.

— Кукловод прислал тебе это? — глухо спросил он.

— Кукловод? — Майя рассмеялась надтреснутым, истеричным смехом. — Витя, ты до сих пор не понял? Кукловод — это ты! Это все — твоих рук дело! Твой театр, твоя этика, твои дневники! Ты сам создал этот чудовищный спектакль! А мы лишь актеры, которых ты загнал в угол.

— Не говори ерунды! — рявкнул полковник, делая шаг вперед. — Где ваш дневник, Рихтер? Он у нее?

Майя резко развернулась к сейфу, встроенному в стену за занавеской. Сейф был открыт. Внутри было пусто, если не считать какой-то мелочи.

— Дневник пропал неделю назад, — прошептала Майя. — Я взяла его почитать. Да, я рылась в твоем столе! Я все еще люблю тебя, идиот! Я хотела понять, о чем ты думаешь, чем ты живешь без меня! Я прочитала там все эти жуткие записи о «красоте суицида», об «эстетике последнего шага»... А потом я вернулась, чтобы положить его на место, но его уже не было! Кто-то выкрал его прямо у меня из гримерки!

Рихтер почувствовал, как мир начинает вращаться все быстрее и быстрее, превращаясь в воронку, на дне которой чавкала та самая пустота.

— Кто-то знал, что дневник у тебя, — медленно произнес он. — Кто-то следил за тобой. И этот кто-то использовал твои чувства, чтобы выкрасть мое подсознание. Кому ты говорила?

— Никому! — выкрикнула Майя. — Я не самоубийца!

— Ты уверена? — Рихтер пристально посмотрел на бутылку виски и на ее дрожащие руки. — Ты уверена, что, напившись, не проболталась кому-нибудь в театральном буфете?

Майя осела обратно на стул и закрыла лицо руками.

В этот момент в гримерку ворвался запыхавшийся Костя.

— Викентий Павлович! Там... в зале... еще одно письмо! Его нашли под сиденьем в пятом ряду. Оно адресовано лично вам!

Рихтер выхватил конверт у Кости и разорвал его. Внутри была маленькая записка, написанная тем же печатным почерком:

«Время идет, маэстро. Вы ищете виновных среди актеров, но забываете о тех, кто сидит в зале. А ведь среди них есть тот, чья жизнь была разрушена вашим „искусством“. Тот, чей сын поверил вам, когда вы говорили, что смерть — это акт свободы.

Найдите его. Найдите отца. Это ваш первый настоящий зритель. И помните: бомба тикает. С любовью, Кукловод».

Рихтер поднял глаза на полковника Добрынина. Тот стоял, скрестив руки на груди, и лицо его было непроницаемым. Но в глубине зрачков что-то дрогнуло. Что-то похожее на боль.

— Алексей Сергеевич, — тихо произнес режиссер, — вы говорили, что ваш сын покончил с собой?

Воцарилась пауза, тяжелая, как бетонная плита. Полковник молчал, глядя сквозь Рихтера, словно видел там, за его спиной, призрака.

— Нет, — ответил он наконец. — Я такого не говорил. Я сказал, что пришел с женой, потому что она поклонница вашего творчества. Про сына я не говорил ни слова.

— Но ваши глаза... — начал Рихтер.

— Мои глаза видели много дерьма, — оборвал его полковник. — И сейчас я вижу перед собой человека, который загнал в ловушку две сотни людей и теперь пытается переложить ответственность на кого-то другого.

Рихтер сглотнул. Логика полковника была неумолима. Действительно, с чего он взял, что Добрынин — тот самый отец? Кукловод играл с ним, подсовывая ложные цели. Он хотел, чтобы режиссер начал подозревать полковника, посеять панику, столкнуть их лбами.

— Простите, — выдавил из себя Рихтер. — Нервы.

Он вышел из гримерки в коридор. Ему нужно было подумать. Голова раскалывалась. Итак, что у них есть? Дневник украден. Содержание дневника известно Кукловоду. Майя — лишь звено в цепочке, а не конечная цель. В зале сидит человек, который потерял близкого и винит в этом его театр. Этот человек готов взорвать всех, включая себя, чтобы доказать свою правоту. Но кто он? Философ Фихтенгольц, рассуждающий об экзистенциализме? Журналист, пишущий о скандалах? Пожилая актриса, чья карьера рухнула? Или кто-то еще?

— Викентий Павлович, — позвал его Костя, неслышно подошедший сзади. — Там этот... Арсений. Он хочет с вами поговорить. Говорит, что вспомнил что-то важное.

— Что он вспомнил? — резко обернулся режиссер.

— Что когда он вошел в зал и сел на свое место, конверта на сиденье еще не было. Он появился позже, когда начался спектакль. Кто-то положил его прямо во время игры.

— Во время игры? — Рихтер нахмурился. — Но свет уже был погашен.

— Вот именно, — Костя нервно сглотнул. — Значит, тот, кто это сделал, ориентируется в темноте. Или у него был прибор ночного видения.

Или, подумал Рихтер, но не сказал вслух, этот человек знает планировку зала настолько хорошо, что может передвигаться по нему с закрытыми глазами. Как актер. Как режиссер. Как тот, кто провел здесь сотни часов.

Он вернулся в зал. Там царила напряженная атмосфера предгрозья. Люди разбились на группки и переговаривались вполголоса. При его появлении все разговоры стихли. Он прошел к центру сцены и встал под яркий луч прожектора, который кто-то снова включил.

— Дамы и господа, — обратился он к залу. — У нас есть улика. Письма были доставлены не до начала спектакля, а во время него. Кто-то из вас, сидящих здесь, вставал со своего места в полной темноте и шел по рядам. Это рискованный шаг. Кто-нибудь заметил движение рядом с собой? Кто-нибудь почувствовал прикосновение?

В зале поднялся шум. Люди начали переговариваться, спорить. Внезапно со своего места поднялась девушка из пары влюбленных студентов. Она была бледна и дрожала.

— Я... я кажется, что-то видела, — пролепетала она. — Во время сцены с зеркалами. Мне показалось, что кто-то прошел мимо меня. Я сижу с краю, в восьмом ряду. Я почувствовала движение воздуха и запах. Запах лаванды.

— Лаванды? — переспросил Рихтер и его взгляд метнулся к Майе, которая как раз вышла из-за кулис и стояла, прислонившись к косяку. Майя всегда пользовалась духами с ароматом лаванды. Это был ее фирменный запах. Но в зале было еще как минимум пять женщин, которые могли пользоваться похожими духами.

— Я не выходила из гримерки, — громко сказала Майя, перехватив его взгляд. — С самого начала спектакля.

— Это может подтвердить кто-нибудь? — спросил Рихтер у труппы.

Актеры переглянулись. Никто не мог поручиться. Во время сцены с зеркалами все внимание было приковано к Снегиреву.

Запах лаванды. Это была нить, тонкая, как паутина, но Рихтер ухватился за нее. Он спустился в зал и подошел к восьмому ряду.

— Вы позволите? — обратился он к студентке и, не дожидаясь ответа, наклонился к ее сиденью. Он осмотрел пол, провел рукой под креслом. Пальцы наткнулись на что-то маленькое и твердое. Он поднес находку к свету. Это была сережка. Маленькая серебряная маска комедии, точная копия его запонок. Точно такие же украшения он дарил Майе на третью годовщину свадьбы.

Он медленно выпрямился и повернулся к бывшей жене.

— Майя, — позвал он, и его голос дрогнул. — Где твоя вторая сережка?

Майя машинально схватилась за мочку уха. В одном ухе серьги не было. Она посмотрела на Рихтера расширившимися от ужаса глазами.

— Я... я не знаю... Должно быть, потеряла...

— Или обронила здесь, — закончил он. — Когда шла по проходу с конвертами в руках. В темноте, во время спектакля. Когда, по твоим словам, ты была в гримерке.

— Это не я! — закричала она. — Кто-то украл мою сережку! Как и дневник!

Рихтер смотрел на нее и не знал, верить или нет. Она играла. Она всегда была великой актрисой. И сейчас он не мог понять, где заканчивается искренний ужас и начинается гениальная игра. Актеры труппы смотрели на нее с ужасом и недоверием. Снегирев закрыл лицо руками.

— Это могло быть подброшено, — раздался спокойный голос Веры Полонской. Она поднялась со своего места и подошла к Рихтеру. — Любой, кто знал о ваших отношениях с госпожой Ростоцкой, мог украсть ее сережку и подбросить сюда. Это классический прием перекладывания вины. Кукловод манипулирует нами, сталкивает друг с другом. Не поддавайтесь.

Рихтер посмотрел на нее. В ее холодных, аналитических глазах читалась поддержка. Она была единственным человеком в этом зале, который не терял головы.

— И что вы предлагаете? — спросил он.

— Систематизировать поиск, — ответила Вера. — Мы должны разделиться на группы. Обыскать театр. Проверить каждого, кто имел доступ к вашему кабинету и гримерке Майи. Снять отпечатки пальцев с конвертов, если это возможно. И главное — понять мотив. Месть за погибшего сына — это сильный мотив. Но, возможно, не единственный. Что, если цель Кукловода не просто взрыв, а что-то другое? Что, если он ждет, что мы сами начнем убивать друг друга?

Ее слова повисли в воздухе. Рихтер оглядел зал. Сто восемьдесят три пары глаз смотрели на него с надеждой, страхом и зарождающейся злобой. Акустика пустоты наполнилась новыми звуками: приглушенными рыданиями, скрипом кресел, тяжелым дыханием. Часы на стене показывали 20:58. До взрыва оставалось полтора часа. И с каждой минутой воздух становился все более спертым, а грань между цивилизованными людьми и загнанными в угол животными — все более зыбкой.