Альтер М. Палиндром

Круг замкнулся. Последняя фраза десятой главы была почти дословным повторением первой фразы первой главы. Только теперь она звучала совершенно иначе. Теперь это был не страх человека, очнувшегося в неволе, а вздох облегчения демона, вырвавшегося на свободу. Палиндром работал. Зеркало отражало.

Виктор почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он понял, что Глеб имел в виду под словом «пополнение». Тварь, рождённая его воображением, совершила переход и теперь заняла место человека. Место, которое он сам для неё приготовил. Пациент номер семь больше не был просто вымышленным персонажем. Теперь у него была душа. Или что-то, что заменяло душу твари из бездны.

Он бросил взгляд на осколки разбитого зеркала. В одном из них снова что-то мелькнуло. Виктор взял этот осколок в руку, стараясь не порезаться, и поднёс к глазам. В мутной глубине стекла отражался больничный коридор. И по этому коридору, спиной к Виктору, уходил санитар Глеб. Его белый халат развевался, словно от сквозняка. А рядом с ним, держась за его руку, шёл человек в больничной пижаме. Худой, с впалыми щеками и трёхдневной щетиной. Тот самый человек, чьё лицо Виктор видел сегодня днём в зеркале, поверх своего собственного.

Они прошли в дальний конец коридора и остановились перед дверью, на которой виднелась цифра «7». Глеб отпер дверь ключом и втолкнул пациента внутрь. Дверь с лязгом захлопнулась. И в этот момент пациент обернулся. Его лицо было искажено ужасом. Он смотрел прямо на Виктора, словно видел его сквозь стекло, сквозь пространство и время. Его губы беззвучно шевелились, повторяя одно и то же слово.

— Помоги...

Виктор в ужасе отшвырнул осколок. Тот упал на стол, но, вопреки законам физики, не разбился на более мелкие куски. Он просто лежал, поблёскивая, и в его глубине продолжала разыгрываться немая сцена. Виктор схватил с пола какую-то тряпку и накрыл осколок. Видение исчезло.

Он понял, что больше не может здесь оставаться. Стены кабинета давили на него, книги на стеллажах, казалось, шептались, обсуждая его судьбу, тени в углах жили своей, тайной жизнью. Ему нужно было выбраться из этого дома. Немедленно. Сейчас же. Плевать на рукопись, плевать на Глеба, плевать на всё. Он должен найти Марину и рассказать ей... что? Что он сходит с ума? Что его вымышленные персонажи приходят к нему в гости? Что он боится спать, потому что во сне попадает в больничную палату? Она и так считала его ненормальным. Теперь у неё будут все основания вызвать санитаров. Настоящих санитаров из настоящей психлечебницы.

Но и оставаться одному было невыносимо. Виктор накинул пиджак, сунул ноги в ботинки и решительно направился к входной двери. Он положил руку на холодную металлическую ручку, повернул её, потянул дверь на себя... и замер.

Перед ним был не лестничная площадка его старого дома. Перед ним был длинный больничный коридор, с облупившейся зелёной краской на стенах, с цементным полом, с рядом дверей, обитых дерматином. Где-то в конце коридора, под самым потолком, тускло горела лампочка под железным колпаком. Пахло карболкой и подгоревшей овсянкой. И из-за одной из дверей, той, что с цифрой «7», доносился приглушённый, полный отчаяния стук.

Виктор, не помня себя от ужаса, захлопнул дверь. Прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось так, что боль отдавала в левую руку. Он закрыл глаза, сосчитал до десяти и снова открыл. Сделал глубокий вдох, повернулся и снова осторожно приоткрыл дверь.

На лестничной площадке горела тусклая лампочка. Пахло кошачьей мочой и жареным луком из соседней квартиры. Напротив скучала знакомая облупившаяся стена. Никакого больничного коридора. Никакого стука. Обычный подъезд старого доходного дома.

Виктор медленно прикрыл дверь и запер её на замок. Возвращаться в кабинет не хотелось. Он прошёл на кухню, зажёг свет, поставил на плиту чайник. Руки тряслись так, что спички ломались одна за другой. Наконец ему удалось зажечь газ. Синее пламя весело заплясало под конфоркой. Этот обыденный, мирный звук немного успокоил его. Он сел на табурет и уставился в одну точку.

Что ему делать? Позвонить Марине? Но что он ей скажет? «Дорогая, вернись, пожалуйста, мне страшно одному»? Нет, он не мог этого сделать. Гордость не позволяла. Да и что она сможет сделать? Чем поможет? Разве что действительно вызовет врачей, и тогда его упекут в настоящую клинику. А он чувствовал, что если попадёт в настоящую клинику, то уже никогда не сможет отличить её от вымышленной. Грань и так истончилась до предела. Ещё один толчок — и она порвётся окончательно.

Он остался на кухне. Заварил себе крепкий, до черноты, чай и пил его мелкими глотками, обжигая язык и горло. Чай немного взбодрил, но не разогнал туман в голове. Глаза слипались. Организм, измученный бессонными ночами, требовал отдыха. Виктор боролся со сном как мог, но силы были неравны. Он пересел на старый, продавленный диванчик, стоявший в углу кухни, и сам не заметил, как провалился в тяжёлое, свинцовое забытьё.

Ему приснился сон. Он снова был в кабинете, сидел за столом и писал. Только на этот раз он был не один. Напротив него, на стуле, сидел человек. Пациент номер семь. Тот самый человек, чьё лицо он видел в зеркале. Он был одет в больничную пижаму, его запястья были перебинтованы, а глаза горели лихорадочным, безумным огнём.

— Ты должен дописать книгу, — говорил пациент, наклоняясь к нему через стол. — Ты должен дописать её, чего бы это ни стоило. Потому что, если ты не допишешь... я умру. Или хуже — я буду жить. Вечно жить в этой палате, с чистой памятью, как новорождённый. И каждый раз, просыпаясь, я буду видеть потолок. Белый, ровный, без единой трещины. И так до скончания времён.

— Но я не знаю, что писать дальше, — оправдывался во сне Виктор. — Я запутался. Я не понимаю, кто из нас реален, а кто — вымысел.

— Какая разница? — горько усмехался пациент. — Реальность — это то, во что ты веришь. А вера — это всего лишь привычка. Я привык верить, что я — это я. Ты привык верить, что ты — это ты. Но палиндром стирает привычки. Он всё переворачивает вверх дном. Ты — это я, посмотри на меня. Я — это ты, посмотри на себя. Мы — одно. Мы встретились в середине. В точке отражения. И теперь только от тебя зависит, кто из нас пойдёт вверх, а кто — вниз.

— Я не понимаю! — закричал Виктор.

— Поймёшь, — сказал пациент, и его лицо вдруг начало искажаться, плыть, терять человеческие черты. — Когда допишешь до середины. До пятой главы. Тогда и поймёшь.

Он резко выбросил руку вперёд и схватил Виктора за запястье. Хватка была железной, ледяной. Виктор попытался вырваться, но не смог. Пациент тянул его к себе, через стол, и его лицо уже превратилось в бесформенную маску из тьмы, в которой горели только два алых глаза.

— Проснись! — прошипела тварь ему в лицо. — Проснись и пиши! Потому что если ты не проснёшься сейчас, ты уже никогда не проснёшься там!

Виктор закричал и проснулся. Он лежал на кухонном диванчике, весь в холодном поту. Сердце колотилось. В окно лился серый, унылый свет пасмурного октябрьского утра. За окном моросил дождь. Чайник давно выкипел и погас. На кухне было холодно и сыро.

Он сел, растирая лицо ладонями. Сон был настолько ярким и детальным, что он до сих пор чувствовал ледяное прикосновение к своему запястью. Он посмотрел на руку и обомлел. На том самом месте, где во сне его схватила тварь, красовался свежий синяк. Тёмно-фиолетовый, почти чёрный. Чёткий отпечаток пяти пальцев.

Этого ему хватило. Виктор вскочил и заметался по кухне, не зная, что делать. Телефон! Нужно позвонить Марине. Плевать на гордость. Пусть приезжает. Или пусть вызывает врачей, полицию, пожарных, кого угодно. Лишь бы не оставляли его одного в этой проклятой квартире, которая, кажется, уже перестала быть его квартирой, а стала чем-то вроде приёмного покоя в преисподней.

Он схватил телефонную трубку, висевшую на стене, и набрал номер тёщи. Длинные гудки. Никто не отвечал. Он набрал снова. Гудки, гудки, гудки. Тишина. Куда они могли уйти в такую рань?

Вдруг в трубке что-то щёлкнуло, и послышался голос. Но это не был голос Марины или её матери. Это был знакомый, глухой, лишённый обертонов голос.

— Алло? Виктор Алексеевич? Это опять я. Не спится? Это хорошо. Это правильно. У меня для тебя новость. Плохая новость.

Виктор молчал, оцепенев с трубкой в руке.

— Ты молчишь, ну и молчи, — продолжал голос Глеба. — Я тебе так скажу. Ты зря вчера десятую главу написал. Ой, зря. Ты поторопился. Надо было всё обдумать как следует. Ты своим писанием не только тварь в человека выпустил. Ты ещё кое-кого впустил. Кое-что, что теперь сидит в твоей книге, как червяк в яблоке, и жрёт её изнутри. И оно будет жрать не только книгу. Оно будет жрать всё, что вокруг. Начиная с тебя.

— Что... что я впустил? — выдавил Виктор.

— А вот это ты узнаешь, когда до середины дойдёшь, — усмехнулся Глеб. — Когда палиндром замкнётся окончательно. Тогда и узнаешь. А пока — работай. Девятую главу пиши. Она тебе ещё много сюрпризов принесёт. И да, передавай привет жене. Хотя... знаешь, не передавай. Она всё равно тебя уже не помнит.

В трубке раздались короткие гудки. Виктор стоял, прижимая её к уху, и слушал этот монотонный, равнодушный звук. Что значит — «она тебя уже не помнит»? Это какая-то глупая шутка? Угроза? Или...

Он снова набрал номер. Гудки. И вдруг — ответ. Сонный, раздражённый мужской голос.

— Алло. Кто это?

— Позовите, пожалуйста, Марину, — сказал Виктор, стараясь говорить спокойно.

— Какую ещё Марину? — удивился мужчина. — Вы ошиблись номером. Здесь таких нет. И никогда не было.

В трубке раздались гудки. Виктор тупо смотрел на телефонный аппарат. Ошибся номером? Нет, он знал этот номер наизусть. Это был номер квартиры матери Марины. Он звонил туда десятки, сотни раз. Этого не могло быть.

Или могло? Слова Глеба о том, что реальность начнёт схлопываться, всплыли в его памяти. «Ты начнёшь забывать. Сначала забудешь, что было вчера. Потом — что было год назад. Потом — как звали твою жену...» Но Глеб говорил, что забывать начнёт он сам! А получалось, что реальность забывает Марину! Или...

Страшная догадка пронзила его. Или же это не реальность забыла Марину. А сама Марина... забыла его? Забыла так быстро? Так основательно, что даже её мать теперь утверждает, что никакой Марины здесь нет?

Виктор бросился в прихожую. Ему нужно было увидеть её. Убедиться, что она существует, что она не плод его воображения. Он сорвал с вешалки плащ, рванул входную дверь... и снова замер на пороге. Страх перед тем, что он увидит за дверью, был сильнее, чем желание найти жену. Вдруг там снова будет больничный коридор? Вдруг он уже не сможет выйти в свой город? Вдруг дверь его квартиры окончательно превратилась в дверь палаты номер семь?

Он стоял на пороге, держась за ручку, и не решался сделать шаг. А за спиной, из глубины квартиры, доносился тихий, ритмичный звук. Будто кто-то скрёбся. Скрёбся в дверь кабинета.

Виктор оглянулся. Дверь кабинета была приоткрыта. Из щели лился всё тот же мертвенный, лунный свет, хотя день был пасмурным и серым. Скрежет усилился. Кто-то или что-то находилось там, в кабинете, и это что-то ждало его.

Он понял, что выбора нет. Идти наружу — значит рисковать очутиться в палате. Оставаться в квартире — значит встретиться с тем, что прячется в кабинете. Но там, в кабинете, по крайней мере, была его рукопись. Его книга. Его проклятие и его единственная надежда. Если палиндром можно было запустить, можно было и остановить. Нужно было только понять как. И единственный способ понять — продолжать писать.