Альтер М. Немой свидетель

Глава 2. Вода и пепел

Дорога обратно в Москву превратилась в изматывающую пытку. Трасса, подсвеченная желтыми огнями фар встречных машин, казалась бесконечной лентой, уходящей в никуда. Дождь то стихал до противной мороси, то вновь обрушивался на крышу автомобиля с утроенной силой, словно сама природа задалась целью смыть с лица земли следы Егора Травина. Но он знал — следы остались. Глубокие, кровавые борозды на пленке, которой он не помнил.

Кассета жгла грудь даже через ткань пиджака и нательной рубашки. Она казалась инородным предметом, имплантированным в его реальность. Егор машинально крутил руль, перестраиваясь в плотном потоке, но мысли его были далеко. Они кружили над телом в ванной, над пьяным, срывающимся голосом, который он отказывался признавать своим. «Я не убивал тебя... Это был несчастный случай». Фраза пульсировала в висках, вызывая тошноту. Какой несчастный случай? Кто эта женщина? И почему он, Егор Андреевич Травин, человек с феноменальной памятью на лица и детали, не помнит ни единого эпизода, связанного с этим преступлением? Белый лист. Чистый, стерильный, выжженный кусок прошлого.

Он попытался воссоздать хронологию тех лет. Два года работы в уголовном розыске Тихой Речки. Скучная, рутинная служба после перевода из областного центра. Причины перевода — конфликт с начальством, несогласие с методами ведения одного резонансного дела, в котором он был уверен, но которое спустили на тормозах. Он сам попросился в тихое место. Тихая Речка стала его ссылкой, добровольным заточением. Он снимал эту квартиру на Сосновой, пил по вечерам, проматывая скудное жалованье, и считал дни до возвращения в большой город.

Чем закончился тот период? Нервным срывом. Так ему сказали врачи. Острая реакция на стресс, амнезия, деперсонализация. Он не помнил последние несколько недель перед госпитализацией. Проснулся в больничной палате с чувством полного опустошения, зная только свое имя и чувствуя безграничную, всепоглощающую вину. Вину без адресата. Он перебрался в Москву, заново учился жить, заново учил себя говорить с людьми. Логопедия стала его спасением — помогая другим обрести речь, он словно заново собирал себя по кусочкам. И вот, теперь прошлое настигло его. Не просто настигло — оно говорило устами ребенка.

Где-то на тридцатом километре он съехал на обочину. Руки дрожали так, что он едва мог сжимать руль. Егор опустил стекло, впуская в салон влажный, пропитанный озоном воздух. Вода из лужи под колесами чавкнула. Он достал из кармана старую деревянную фигурку — талисман, подобранный много лет назад. Человечек с подвижными руками и ногами. Пальцы привычно нащупали микроскопические шарниры. Где он его нашел? Этот вопрос, как ни странно, вдруг всплыл в памяти. Он нашел его на месте преступления. Давно, еще до Тихой Речки, когда работал в области. Убийство. Женщина. Ее маленькая дочь сидела в соседней комнате, забившись в угол, и молчала. Просто смотрела в стену. Девочку потом отправили в детский дом. А фигурка осталась у него. Он забрал ее, нарушив все протоколы, потому что она показалась ему... важной. Живой. И вот теперь его пациентка, немая девочка Алиса, тоже молчит. Слишком много совпадений для одного дня.

Он отбросил фигурку на пассажирское сиденье и завел мотор. Нужно было ехать. Пункт назначения — не его московская квартира, а адрес, записанный в рабочем планшете. Адрес Алисы.

Дом, где жила Алиса с матерью, находился в спальном районе Москвы, в лабиринте панельных многоэтажек и старых лип. Егор Андреевич припарковался у нужного подъезда и заглушил двигатель. Дождь здесь шел с той же унылой методичностью. Часы на приборной панели показывали начало двенадцатого. Поздно. Неприлично поздно для визита. Но выбора не было. Тишина и бездействие сейчас казались ему опаснее любой неловкости.

Он поднялся на седьмой этаж. Лифт не работал, и каждый шаг по заплеванной лестнице отдавался тупой болью в висках. Квартира семьдесят восемь. Обшарпанная металлическая дверь с глазком, который изнутри был заклеен бумажкой. Егор надавил на кнопку звонка. Мелодичная трель разорвала тишину подъезда, показавшись ему оглушительной. За дверью послышались шаркающие шаги, щелкнул замок.

Дверь приоткрылась на длину цепочки. В щели показалось бледное, изможденное лицо Вероники Павловны. При тусклом свете лестничной лампочки ее глаза казались двумя черными провалами.

— Егор Андреевич? — ее голос дрогнул от удивления и мгновенно вспыхнувшей тревоги. — Что случилось? С Алисой что-то не так?

— Нет-нет, с Алисой все в порядке, — он постарался придать лицу самое безмятежное выражение, на которое только был способен. — Простите за столь поздний визит. Я понимаю, это выглядит странно. Можно мне войти? На пару минут. Это касается нашего сеанса. Я обнаружил кое-что... важное в ее карточках. Возможно, прорыв.

Последнее слово было манипуляцией. Он знал, что мать ухватится за любой намек на «прорыв». Так и случилось. Цепочка звякнула, дверь распахнулась. Вероника Павловна стояла в мятом домашнем халате, кутаясь в него, словно в защитный кокон. В прихожей пахло валерьянкой, старой мебелью и чем-то неуловимо затхлым — запахом болезни, запертого горя.

— Проходите, — она посторонилась. — Алиса спит. Я дала ей снотворное, врач прописал. Она в последнее время почти не спит, всё с карточками своими сидит.

Квартира была маленькая, двухкомнатная, но ухоженная. Чистенькие обои, аккуратно расставленные салфеточки, фарфоровые статуэтки на полке серванта. Мир вещей, за которым хозяйка тщательно следила, в отличие от своего внутреннего мира. Егор прошел в гостиную, куда указала Вероника Павловна. Он не сел, оставшись стоять у окна, за которым струились потоки воды. Ему нужно было видеть все пространство, контролировать его, как когда-то на допросах.

— Что за прорыв? — с надеждой спросила Вероника Павловна, присаживаясь на краешек стула. Она не сводила с него глаз.

— Скажите, — начал Егор, игнорируя вопрос, — вы давно живете в этой квартире?

Женщина моргнула, не ожидая такого поворота.

— Давно. Лет пять уже. А почему вы спрашиваете?

— А до этого? Где вы жили раньше? — он старался говорить мягко, но от его тона веяло холодом профессионала, который он больше не мог скрывать. — Это важно для понимания контекста. Алиса сегодня на сеансе выстроила последовательность образов, которые могут быть связаны с местом.

Вероника Павловна заметно напряглась. Ее пальцы сжали край халата.

— Раньше... мы жили в области. Снимали домик. Это было недолго, всего около года. А до этого — в Москве. Почему это важно?

— В области? — сердце Егора забилось быстрее. — Не в Тихой Речке?

Повисла пауза. Женщина смотрела на него расширенными от изумления глазами. В них плескался не просто страх, а животный ужас узнавания.

— Откуда... откуда вы знаете? — прошептала она.

— Я не знал, — честно ответил Егор. — Но теперь знаю. Расскажите мне о Тихой Речке.

Вероника Павловна поднялась, подошла к серванту и дрожащими руками поправила и без того ровно стоящую статуэтку балерины. Она явно собиралась с мыслями, решая, сколько можно рассказать этому человеку, который вдруг вторгся в их жизнь посреди ночи с вопросами о самом страшном периоде.

— Мы переехали туда после развода, — заговорила она глухо, не оборачиваясь. — Я хотела начать все с чистого листа. Сняла половину дома на окраине, рядом с лесом. Думала, воздух, природа... Алисе там понравилось. Сначала. Она всегда была тихим ребенком, но там она расцвела. Начала рисовать, бегала в лес, к речке. А потом...

— Что потом? — подтолкнул Егор, чувствуя, как холод сковывает внутренности.

— Потом случилось это. То, о чем я не могу говорить без слез, — она всхлипнула, но сдержалась. — Алиса пропала на два дня. Мы с ног сбились, вся полиция на ушах стояла. Ее искали с собаками, с вертолетом. Нашли в лесу, в заброшенном блиндаже времен войны. Она сидела в углу, грязная, в рваной одежде и молчала. С тех пор молчит. Врачи сказали — острый психогенный мутизм. Травма. Но что именно произошло в том блиндаже, она не рассказала. И никогда не расскажет.

Егор слушал, и кусочки пазла начали сходиться, образуя чудовищную картину.

— Когда это случилось? — спросил он, заранее зная ответ.

— Два года назад. В октябре. В ночь с пятнадцатого на шестнадцатое число. Шел такой же дождь, — Вероника Павловна наконец обернулась. По ее щекам текли слезы. — Почему вы спрашиваете? Какое это имеет отношение к карточкам?

Два года назад. Октябрь. Время его нервного срыва. Время, которое стерто из его памяти. И место — Тихая Речка. Та же гребаная Тихая Речка. Алиса пропала без вести и нашлась немой именно тогда, когда он, предположительно, совершил убийство и утратил рассудок. Они были там одновременно. Два полюса одной трагедии.

Он не мог ответить матери. Правда была слишком чудовищна, чтобы облекать ее в слова здесь и сейчас. Вместо этого Егор спросил:

— Можно мне увидеть ее? Просто взглянуть. Я не разбужу.

Вероника Павловна колебалась, но в его голосе прозвучало нечто такое, чему она не смогла противиться — смесь мольбы и несокрушимой воли. Она кивнула и провела его в конец коридора, к двери в детскую.

Егор Андреевич осторожно приоткрыл дверь. В комнате царил полумрак, единственным источником света был ночник в форме месяца на стене. Алиса спала, свернувшись калачиком под одеялом, ее пепельные волосы разметались по подушке. На полу, вокруг кровати, были разложены карточки. Сотни карточек. Они покрывали почти весь пол, выложенные в сложную, спиралевидную структуру. Словно ведьмин круг. Словно оборонительное сооружение.

Он шагнул внутрь, стараясь не наступить на бумажные прямоугольники. Его взгляд скользил по символам. Среди них он увидел не только стандартные «пить», «есть», «мама», но и символы, которые он не вводил в их общий набор. Откуда они у нее? Карточка с изображением старого телевизора. Карточка с нарисованным от руки глазом в треугольнике. Карточка с цифрами «15.10». Дата. И еще одна, которую он поднял с пола, чувствуя, как земля уходит из-под ног. На ней было коряво, явно детской рукой, но очень старательно выведено слово: «СВИДЕТЕЛЬ».

Вероника Павловна стояла в дверях, кусая губы.

— Она постоянно рисует эти карточки, — прошептала она. — Я запретила ей брать в руки карандаши, но она прячет их под подушкой и рисует по ночам. Новые и новые. Я думала, это часть терапии.

Егор ничего не ответил. Он смотрел на спящую девочку. В ее позе не было покоя, она была напряжена, как сжатая пружина. Даже во сне она не могла расслабиться. Ее лицо, лишенное дневной маски отрешенности, сейчас казалось лицом маленькой старушки, познавшей нечто запредельное. Он наклонился ближе. И тут произошло то, от чего он едва не вскрикнул.

Алиса открыла глаза. Резко, без перехода от сна к бодрствованию. Серые глаза уставились прямо в его лицо, в самую душу. В них не было испуга, не было удивления. Только холодное, оценивающее внимание. Она словно ждала его. Ее рука скользнула под подушку и вытащила еще одну карточку, которую она, видимо, сжимала в кулаке во сне. Она протянула ее Егору. Ее движение было плавным, завораживающим, как у сомнамбулы.

Он взял карточку. На ней была нарисована черная ворона с распростертыми крыльями. В клюве она держала что-то маленькое, блестящее. Ключ. Или монету? И надпись внизу, сделанная печатными буквами: «ВОРОН ХРАНИТ».

— Что это, Алиса? — спросил он тихо, почти беззвучно. — Что ты хочешь мне сказать?

Девочка не ответила. Она закрыла глаза и отвернулась к стене, давая понять, что разговор окончен. Она передала сообщение. Ее роль на сегодня выполнена.

Егор выпрямился. В голове шумело. «Ворон хранит». Ворон. Хранит. Что за бред? Или очередная подсказка, ведущая его в лабиринт прошлого? Он посмотрел на Веронику Павловну, которая была бледна как полотно и, кажется, не заметила короткого обмена карточками. Она была слишком погружена в свое отчаяние.

— Я пойду, — сказал он, выходя в коридор. — Спасибо, что впустили. Я свяжусь с вами завтра.

— Но вы ничего не сказали о прорыве! — воскликнула она ему вслед.

— Прорыв есть, — бросил он через плечо, уже открывая входную дверь. — Просто пока я не знаю, куда он нас приведет.

Он почти бегом спустился по лестнице и выскочил на улицу. Ночной воздух после спертой атмосферы квартиры показался ему ледяным. Дождь немного утих, превратившись в липкую взвесь. Егор подошел к своей машине, припаркованной у тротуара, и тут краем глаза уловил движение. В старом, приземистом «Фольксвагене» серого цвета, стоявшем через три машины от него, сидел человек. Он не читал газету, не разговаривал по телефону. Он просто сидел, глядя прямо перед собой. Глядя на Егора.

Инстинкт бывшего оперативника сработал мгновенно. Егор не стал прятаться или делать вид, что не заметил. Он резко развернулся и направился прямо к серому автомобилю. Его шаг был быстрым и решительным. Он хотел увидеть лицо того, кто играет с ним в эти игры. Но не успел он пройти и половины расстояния, как фары «Фольксвагена» вспыхнули, взревел двигатель, и машина, взвизгнув шинами по мокрому асфальту, рванула с места и скрылась за поворотом. Номеров Егор разглядеть не успел — они были наглухо заляпаны грязью. Совпадение? В его положении он больше не верил в совпадения.

Кто это был? Сообщник? Кукловод? Или кто-то, кто так же, как и он, ищет ответы, но боится обнаружить себя? Вопросы множились, ответы тонули в тумане.

Егор сел в машину и заблокировал двери. Ему нужно было в безопасное место. Нужно было подумать. Московская квартира теперь не казалась ему убежищем. Тот, кто оставил кассету в Тихой Речке, знает о нем все. Адрес, историю, слабости. И этот некто явно связан с Алисой. Девочка — ключ. Она свидетель. Свидетель чего? Того, что случилось в лесу, в блиндаже? Или она видела его в ту ночь? Видела, как он... нет, об этом даже думать было невыносимо.

Он выехал со двора и направился в сторону центра. Но вместо того, чтобы поехать домой, он свернул на Садовое кольцо и поехал в сторону бывшего здания Управления, где когда-то работал. Он ни за что не пошел бы туда официально, но рядом с управлением была круглосуточная рюмочная, где любили коротать время после дежурств его бывшие коллеги. Ему нужен был доступ к старой базе данных, к архивам. Ему нужно было узнать, что случилось в Тихой Речке в октябре двухлетней давности. Было ли убийство? Нашли ли тело? И главное — кем была та женщина, чью руку он видел на экране?

Рюмочная «У Степаныча», притулившаяся в подвальчике старого кирпичного дома, встретила его знакомым запахом табака, дешевого алкоголя и жареных гренок. За стойкой скучал сам Степаныч — грузный мужик с седыми усами, который знал Егора еще с тех пор. Увидев вошедшего, он удивленно крякнул.

— Травин! Сколько лет, сколько зим! Говорили, ты в ученые подался, детишек лечишь?

— Было дело, Степаныч, — Егор облокотился о стойку, стряхивая капли дождя с плаща. — Налей-ка мне сто грамм. Коньяку, если есть приличный.

— Для тебя найдем, — Степаныч плеснул в пузатый бокал янтарной жидкости. Егор выпил залпом, чувствуя, как обжигающее тепло растекается по пищеводу, но не прогоняет ледяной ком в груди.

— Кто из наших сегодня здесь? — спросил он, ставя бокал на стойку.

— Да вон, в углу, Михалыч сидит. Совсем плохой стал, на пенсию вышел, так теперь тут и пропадает.

Егор кивнул и направился вглубь прокуренного зала. За угловым столиком, над кружкой пива, сгорбившись, сидел старый опер Павел Михайлович Громов, его бывший наставник еще по областному управлению. Лицо Громова, изрезанное глубокими морщинами, было багровым от выпитого, но глаза, хоть и слезились, смотрели цепко.

— Здорово, Михалыч, — Егор сел напротив.

— Ба! Травин! — Громов отставил кружку. — Какими судьбами? Ты ж зарекся в наши края заходить.

— Жизнь заставила, — Егор пододвинул к себе пепельницу, хотя сам не курил, просто нужно было чем-то занять руки. — Слушай, Михалыч, ты ведь в курсе всех старых дел, которые остались в архиве. Помнишь Тихую Речку? Октябрь, два года назад. Что-нибудь серьезное там было?

Громов нахмурился, его кустистые брови сошлись на переносице. Он тяжело задышал, вспоминая.

— Тихая Речка... Это ж твоя епархия была. Погоди... Два года назад. Осень. Да, было дело. Ты ж тогда чуть кукухой не поехал, Егор. У тебя нервный срыв случился. Ты ж пропал на двое суток, тебя всем отделом искали. А потом нашли у тебя на квартире. Ты в невменяемом состоянии был, ничего не соображал. Тебя в психушку и сдали.

— Это я помню, — сквозь зубы процедил Егор. — Что еще? Убийства, пропажи людей? Женщина была?

Михалыч отпил пива, вытер усы тыльной стороной ладони.

— Женщина... Дай бог памяти. Да, была одна. Заявление поступало от соседей. Квартирантка, снимала угол у бабки какой-то. Исчезла бесследно. Дело тогда не завели, спустили на тормозах, потому что бабка та старая совсем была, путалась в показаниях. То ли съехала девка, то ли убили... Не помню точно. Почему ты спрашиваешь? Егор, на тебе лица нет.

— А имя? Имя той женщины помнишь?

Громов наморщил лоб, покопался в закромах памяти.

— Не то Зоя, не то Зина... Точно! Зинаида. Зинаида Сорокина. Точно тебе говорю. Она в местной больнице санитаркой работала. Приезжая. Тихая, незаметная. А что, есть подвижки?

Зинаида Сорокина. Имя ни о чем ему не говорило. Пустой звук. Но в этом пустом звуке теперь была заключена вся его жизнь. Он должен найти все, что можно, об этой женщине.

— Спасибо, Михалыч, — Егор встал. — Ты мне очень помог.

— Да погоди ты! — Громов схватил его за рукав. — Ты в какую-то игру ввязался, Травин? Глаза у тебя шальные. Не лез бы ты в это. Тихая Речка — место дурное. Я всегда говорил. Уходи оттуда, пока цел.

— Поздно, Михалыч, — Егор высвободил руку. — Я уже в игре.

Он вышел из рюмочной в промозглую ночь. В голове крутилось новое имя. Зинаида Сорокина. Санитарка. Тихая, незаметная женщина, которая снимала угол. И которая, если верить видеозаписи, была убита в его квартире. Или не в его? Может, он только нашел тело? Или это инсценировка, снятая профессиональным режиссером? Но голос... голос был его. Егор точно это знал.

Он сел в машину и достал телефон. Открыл поиск. Вбил имя. Интернет, в отличие от подвыпившего пенсионера, не знал никакой Зинаиды Сорокиной из Тихой Речки. Либо она была настолько незаметной, что не оставила цифрового следа, либо данные были кем-то тщательно подчищены.

Тогда он вспомнил про карточку в кармане. «ВОРОН ХРАНИТ». Он достал ее и стал рассматривать. Ворона. Хранит. И вдруг его осенило. Ворон — не просто птица. Это название. «Ворон» — так назывался тот самый заброшенный блиндаж, где нашли Алису два года назад. Он вспомнил обрывки разговоров в отделении. Местные мальчишки часто туда лазили, и место имело дурную славу. Если Алиса пряталась там двое суток, она могла видеть что-то, что происходило снаружи. Или внутри. Что-то, что связало ее травму с его преступлением.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.