Альтер М. Наследство

И тут же отшатнулся, едва не выронив лампу. Увиденное противоречило всему, что он ожидал. Вместо иссохшей мумии, как в первом саркофаге, на него смотрело лицо невероятной, болезненной красоты. Это была женщина, на вид не старше двадцати пяти лет. Кожа её была бледной, почти прозрачной, с голубоватыми прожилками вен на висках. Казалось, она никогда не знала солнечного света. Тонкие, аристократические черты лица застыли в выражении глубокого, безмятежного покоя. Длинные, чёрные как смоль ресницы бросали тени на высокие скулы. Густые тёмные волосы, цвета воронова крыла, были рассыпаны по плечам и ложу, придавая ей сходство с трагической героиней старинных преданий. Губы, чётко очерченные, были плотно сжаты. Она выглядела не мёртвой, а спящей. Спящей глубоким, заколдованным сном. Одеяние под саваном, которое теперь было видно, состояло из простого, но элегантного платья из тёмно-синего бархата, которое явно было сшито не в наше время. Высокий воротник-стойка, длинные, узкие рукава. На груди, сложенные в замок, лежали её руки — длинные, изящные пальцы с аккуратными, ухоженными ногтями.

Парализующий ужас начал отступать, уступая место лихорадочному, болезненному любопытству и полному непониманию. Как это возможно? Почему дед превратился в мумию, а она словно законсервировалась во времени? Артём снова приблизился, вглядываясь в её лицо. На вид она была его ровесницей, но в ней чувствовалась какая-то несоразмерная возрасту тяжесть, аура прожитых лет, которая исходила от неё, несмотря на юный облик. Он перевёл взгляд на сложенный лист бумаги, который лежал у неё на груди. Тот самый, с коротким словом «Прости», написанным рукой деда. Теперь он видел, что это не просто лист, а конверт. Он был запечатан старинной сургучной печатью с оттиском всё той же спирали. Что было внутри? Объяснение? Предсмертная исповедь? И кому оно адресовано? Ей? Или ему, нежданному наследнику?

Он уже протянул руку, чтобы взять конверт, как вдруг увидел то, от чего кровь в его жилах снова превратилась в лёд. Веки женщины дрогнули. Это было почти неуловимое движение, но он его заметил. В следующее мгновение её ресницы медленно, словно створки древних ворот, поднялись. И на Артёма глянули глаза. Они были тёмными, почти чёрными, бездонными, как два омута. В них не было ни ужаса, ни удивления, ни радости. Только глубокая, вселенская усталость и... узнавание. Она смотрела прямо на него, не мигая, и в её взгляде читалось немое страдание, которое длилось целую вечность.

Артём отшатнулся, споткнулся о подол собственного плаща и едва не упал. Лампа качнулась, и комната снова погрузилась в хаос теней. Он хотел закричать, но горло перехватил спазм, из груди вырвался лишь сдавленный хрип. Он попятился к двери, но взгляд чёрных, бездонных глаз словно пригвоздил его к месту. Женщина в саркофаге медленно, очень медленно, как в замедленной съёмке, повернула голову к нему. Её губы приоткрылись, и с них сорвался звук. Это был не голос, а скорее выдох, тихий шелест, который больше походил на шёпот ветра в сухой траве, но Артём разобрал слова.

— Ты... пришёл. Долго... как долго я ждала.

Голос её был слабым, надтреснутым, но в нём звучала такая глубокая, трагическая интонация, что животный страх Артёма на мгновение смешался с острым, щемящим чувством жалости. Она говорила по-русски, но с каким-то едва уловимым, старомодным акцентом, словно этот язык она выучила очень давно.

— Кто... кто вы? — выдавил из себя Артём, чувствуя, как дрожит его голос. — Вы... вы живы?

Вместо ответа она медленно подняла руку. Движение давалось ей с огромным трудом, словно она преодолевала сопротивление невидимой, вязкой среды. Артём инстинктивно дёрнулся назад, ожидая, что её пальцы сомкнутся на его запястье, но она лишь указала слабым жестом на конверт у себя на груди.

— Прочти, — прошелестела она. — Там... ответы. Для тебя.

Её рука без сил упала обратно на ложе. Глаза снова закрылись, словно даже этот короткий разговор отнял у неё последние силы. Артём стоял, раздираемый противоречиями. Инстинкт самосохранения требовал бежать прочь, забыть этот дом, это наследство, всё, что он здесь видел. Но любопытство, то самое болезненное любопытство, которое толкает человека заглянуть за край бездны, было сильнее. А ещё эта женщина... она не выглядела чудовищем. Она выглядела жертвой. Жертвой того же безумного эксперимента, что превратил его деда в мумию. Она просила о помощи. И в её взгляде, кроме муки, было что-то ещё. Слабая, едва тлеющая искра надежды.

Переборов себя, он шагнул к ней. Его движения были скованными, неуверенными, как у человека, ступающего по минному полю. Он наклонился над саркофагом и дрожащими пальцами взял конверт. Сургучная печать легко, словно только и ждала этого прикосновения, рассыпалась в прах. Внутри лежал сложенный вчетверо лист плотной, пожелтевшей бумаги, исписанный всё тем же убористым, летящим почерком его деда. Почерком человека, одержимого идеей и находящегося на грани отчаяния. Артём поднёс лампу ближе и, повинуясь невысказанной просьбе, начал читать вслух. Собственный голос в этой металлической комнате-склепе звучал глухо и неестественно, словно звук поглощался стенами.

«Тому, кто найдёт это послание. Не знаю, кем ты будешь. Возможно, ты — мой сын, Дмитрий, которого я так и не смог полюбить и который сбежал от меня, как только представился случай. Возможно, ты — случайный бродяга, мародёр, забредший в этот забытый Богом угол. Но если ты читаешь это, значит, дверь открылась, и моя история подошла к концу. Меня зовут Матвей Ильич Ветров. И я совершил ошибку, цена которой непомерно высока.

Всю свою жизнь я посвятил изучению времени. Не истории, не скучной хронологии событий, а физической природе времени как ткани, как поля, которое можно измерить и, при определённых условиях, изменить. Меня считали сумасшедшим, посмешищем в научных кругах, одержимым дилетантом. Но я нашёл ключ. Не в сложных ускорителях частиц, а в древних, забытых знаниях, в сакральной геометрии и принципах резонанса, которые были известны задолго до Ньютона и Эйнштейна. Я построил эту камеру. Мою Темпоральную камеру. И она заработала. Внутри неё время текло быстрее, чем снаружи. Час здесь равнялся году там, за стенами. Я был на пороге величайшего открытия в истории человечества. Я мечтал заглянуть в будущее, увидеть, каким станет мир через тысячу лет. Моё тщеславие и моё нетерпение сгубили всё.

Я не мог ждать. Опыты на животных прошли успешно. И я решился войти в камеру сам. Один. Но я не учёл одного: энергии, которую генерировала камера. Для стабильной работы ей нужен был проводник, якорь. Что-то или кто-то, кто оставался бы снаружи, поддерживая связь с нормальным течением времени. И я... — на этом месте строчки дрогнули, перо, видимо, сломалось, и дальше текст был написан уже другими чернилами, более бледными, — ...я использовал её. Лидию. Мою Лидию. Мою любовь и моё вечное проклятие».

Артём оторвал взгляд от письма и посмотрел на женщину. Лидия. Её зовут Лидия. Она по-прежнему лежала с закрытыми глазами, и только едва заметное движение груди говорило о том, что в ней теплится жизнь. Он перевернул страницу и продолжил читать.

«Я сказал Лидии, что нам нужно провести ещё один, последний, самый важный эксперимент. Она верила мне безоговорочно. Она была моей ассистенткой, моей музой, единственным человеком, который понимал меня. Я поместил её во второй саркофаг, объяснив, что её задачей будет считывать показания приборов снаружи. Я солгал. Её саркофаг был связан с моим сложной системой резонансных контуров. Она стала моим якорем. Пока она оставалась там, снаружи основного временного потока, я мог находиться здесь, внутри, в ускоренном времени. Её время текло в сотни раз медленнее моего. Пока для меня проходили десятилетия, для неё — лишь дни. Я думал, что смогу контролировать процесс. Что через час, два, максимум день по моему внутреннему времени я выйду из камеры гением, увидевшим будущее, и освобожу её. Но я не смог.

Время, однажды ускоренное, стало неуправляемым. Оно зациклилось, замкнулось на мне и на ней. Я пытался отключить систему, но создал необратимую связь. Мы стали частью этой камеры. Я не мог её покинуть, не убив её. Если бы я открыл свой саркофаг, разрушив контур, её временной поток мгновенно сравнялся бы с моим. За те секунды, что я выбирался бы наружу, для неё прошли бы десятки лет. Она бы умерла от старости в считанные мгновения, даже не успев понять, что произошло. Единственным способом выжить для нас обоих было ждать. Ждать, пока энергия иссякнет, пока износится сам механизм. Срок этого ожидания был рассчитан. Двести лет. Двести лет по её, внешнему времени. Двести лет сна для неё. Двести лет заточения и медленного умирания для меня.

Я прожил эти двести лет в четырёх стенах. Сначала были книги и расчёты. Я пытался найти выход. Потом были ярость и отчаяние. Потом наступило безумие, которое я гасил работой. Я наблюдал, как стареет и иссыхает моё тело, как разум заволакивает паутиной прожитых лет. Я забыл вкус хлеба и тепло солнца. Единственным, что связывало меня с реальностью, была она. Я видел её лицо через стекло — лицо, которое не менялось. Она спала, а я старел. Я, погубивший её молодость и красоту ради своей безумной мечты. Вся моя работа, все мои знания — ничто. Я был не учёным, а тюремщиком. Её тюремщиком и своим собственным. И когда энергия наконец-то начала иссякать, я понял, что мой ресурс исчерпан. Я успею открыть камеру и отключить контур, но сам уже не жилец. Моё тело, привыкшее к другому ходу времени, вне камеры рассыплется в прах за несколько минут. Так и случилось. Я вышел из подвала, увидел свет в окне — и понял, что это конец.

Прошу тебя, кто бы ты ни был, о единственном. Позаботься о ней. Она не виновата. Она — жертва моего чудовищного эгоизма. Она всё ещё там, в подвале, спит сном, который длится два столетия. Когда камера откроется, она проснётся. Она будет слаба и дезориентирована. Будь с ней терпелив. Расскажи ей правду. Скажи, что я любил её больше жизни, но любовь моя была отравлена ядом тщеславия. И что я прошу у неё прощения, которого недостоин».

Внизу стояла подпись — размашистая, с крючковатой буквой «В». И дата, от которой у Артёма помутилось в глазах. Дата, написанная рукой его деда, соответствовала сегодняшнему дню, но год стоял — 1876-й.

Он медленно опустил руку с письмом. Комната закружилась перед глазами. Значит, всё это правда. Не бред сумасшедшего, не метафора. Физика, сошедшая с ума. Его дед, родившийся в девятнадцатом веке, проживший две сотни лет в подвале собственного дома, и женщина, которая провела эти века в стазисе. Женщина, которая теперь полностью зависела от него. Артём посмотрел на Лидию. Она снова открыла глаза, и в них стояли слёзы. Значит, она слышала каждое слово. Она всё поняла.

— Воды... — прошелестела она. Это была уже не просьба, а почти мольба.

Артём очнулся от оцепенения. Письмо выпало из его пальцев и спланировало на пол. В голове гудела какофония вопросов, но сейчас все они отступили на второй план перед лицом элементарной человеческой необходимости. Ей нужна была помощь. Прямо сейчас. Он бросился прочь из комнаты, взлетел по каменным ступеням, чувствуя, как неровный пол бьёт в подошвы. Дом, ещё недавно казавшийся враждебным и давящим, теперь стал просто декорацией к развернувшейся трагедии. В сенях он нашёл старое ведро, но оно было рассохшимся. На кухне, при тусклом свете лампы, он обнаружил кувшин с мутной, затхлой водой, которая бог весть сколько здесь простояла. Она не годилась. Нужна была чистая вода. Он вспомнил, что видел во дворе старый колодец, прикрытый покосившимся срубом.

Выскочив на крыльцо, он на мгновение замер. Дождь прекратился, но мир снаружи изменился. Или это его восприятие изменилось после всего пережитого? Тучи расступились, и в их разрывах показалось ночное небо, усыпанное невероятно яркими, колючими звёздами. Таких звёзд он не видел никогда. Воздух был кристально чист, каждый звук — будь то скрип старой ели или отдалённый лай собаки — слышался с неестественной, резонирующей чёткостью. Тишина между звуками стала глубже, абсолютнее. Он словно оказался в другом измерении. Отбрасывая эти мысли, он бросился к колодцу. С трудом оторвал примерзшую крышку, зачерпнул ведро, стоявшее тут же. Вода оказалась ледяной, обжигающе чистой.

В доме он нашёл более-менее чистую кружку на полке, ополоснул её и, наполнив, поспешил обратно в подвал. Спуск в темноте дался ему на удивление легко, страх отступил, сменившись лихорадочной целеустремлённостью. В металлической комнате всё было по-прежнему. Лидия лежала, приоткрыв глаза. Рядом, в своём саркофаге, покоилась мумия деда — молчаливый свидетель и виновник всего этого кошмара. Артём подошёл к Лидии, опустился на колени возле её саркофага и осторожно приподнял её голову. Волосы её были мягкими, но холодными, словно шёлк. Она была невероятно лёгкой. Он поднёс кружку к её губам. Она сделала маленький, судорожный глоток, потом ещё один. Вода потекла по подбородку, и он вытер её рукавом своего свитера. От этого простого, почти интимного жеста ситуация стала казаться ещё более сюрреалистичной.

— Спасибо, — прошептала она, и голос её стал чуть твёрже. — Ты... его внук?

— Да, — ответил Артём. — Меня зовут Артём.

— Артём... — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Он... он рассказал тебе правду? Ты прочёл?

— Да. Я всё знаю. О камере, о времени, о том, что он... что вы... — он запнулся, не зная, как сформулировать.

— Не могу двигаться, — прошептала она, игнорируя его замешательство. — Мышцы... атрофированы. Мне нужно время, чтобы восстановиться.

— Я помогу, — сказал Артём с решимостью, которой сам от себя не ожидал. — Я вытащу вас отсюда. Нужно только понять как. Здесь неудобно, я перенесу вас в дом.

Лидия слабо покачала головой.

— Нет. Не сейчас. Ночь. Сил нет. Утром... утром будет лучше. Я чувствую, как тело просыпается. Мне просто нужно ещё немного покоя. Оставь меня здесь до рассвета. И... — она на мгновение замолчала, — ...закрой крышку. Обратно. Мне так спокойнее. И холод не так чувствуется.

Артём колебался. Оставлять её здесь, в этом склепе, казалось кощунством. Но её просьба была разумной. Он не сможет в одиночку поднять её по крутой лестнице, не причинив вреда. Да и куда он её понесёт? В нетопленый, сырой дом, где нет даже нормальной кровати? Ей нужен покой и тепло. А здесь, в саркофаге, поддерживалась какая-то своя, стабильная среда. Он кивнул.

— Хорошо. Я сделаю, как вы просите.

Он снова приблизился к саркофагу, чтобы найти механизм закрытия. Рядом с изголовьем он заметил небольшой рычажок, утопленный в корпус. Нажав на него, он услышал то же мелодичное шипение, и прозрачная крышка, выехав из пазов, бесшумно встала на место. Лидия за прозрачной перегородкой снова закрыла глаза, и её лицо приняло то же выражение безмятежного покоя, что и вначале. Словно ничего и не было.

Артём ещё несколько минут стоял, глядя на неё. В голове был полный сумбур. Двести лет. Мумия деда. Спящая красавица из девятнадцатого века. Темпоральная камера. Всё это было слишком для одного дня. Его мозг, перегруженный информацией, требовал отдыха. Ему самому нужно было прийти в себя, осмыслить прочитанное, понять, что делать дальше. Он поднял с пола письмо деда, аккуратно сложил его и убрал в карман. Затем, бросив прощальный взгляд на два саркофага — один с мертвецом, другой со спящей, — он покинул металлическую комнату.

Тяжёлая дверь за ним закрылась с тем же утробным скрежетом. Часы, всё ещё висевшие на диске с обратной стороны, перестали светиться и снова стали просто старым, пыльным механизмом. Он снял их и положил на ступеньку. В гостиной он без сил опустился на старый, пыльный диван. За окнами по-прежнему стояла ночь. Тишина дома, которая раньше давила, теперь казалась почти успокаивающей. Тиканье часов, висевших теперь на стене, сменило свой ритм и снова шло в правильном направлении. Артём закрыл глаза, и перед его внутренним взором всплыло лицо Лидии — её бездонные чёрные глаза, в которых отразилась вечность. С этими мыслями он, сам того не заметив, провалился в глубокий, лишённый сновидений сон.

Пробуждение было резким и неприятным. Холод пробрал его до костей. Серый, унылый свет осеннего утра сочился сквозь щели в ставнях, рисуя на пыльном полу полосы. Шея затекла от неудобной позы, во рту был мерзкий привкус. Первые секунды он не мог понять, где находится. Затем реальность обрушилась на него всей своей тяжестью: дом, подвал, камера, мумия, Лидия. Он резко сел. Письмо в кармане хрустнуло. Значит, это был не сон. Чудовищный, невозможный сон наяву.

Первым делом он решил растопить печь. Дом промёрз насквозь, и без тепла здесь невозможно было находиться, а уж тем более переносить сюда больного человека. Он нашёл в сенях охапку дров и бересты, и, потратив почти час, с трудом, но разжёг в огромной каменной печи огонь. Огонь занялся неохотно, дым поначалу пошёл в комнату, но потом тяга наладилась, и по дому начало разливаться долгожданное, живительное тепло. Артём смотрел на танец пламени, и ему казалось, что он впервые в жизни видит что-то настолько прекрасное и правильное. Простая магия огня, дарующая жизнь.

Согревшись и немного успокоившись, он начал осматривать дом уже не как застывший музей, а как место, где предстояло жить. При дневном свете всё выглядело иначе. Мрачная торжественность отступила, обнажив запустение и толстый слой пыли. Он нашёл чулан с инструментами, более-менее пригодное ведро, тряпки. Спустившись в колодец, он набрал воды и начал методично, как его учила мать, отмывать стол, лавки, подоконники. Труд помогал не думать. Каждое движение гоняло кровь и вытесняло из головы липкие, пугающие мысли.

Он как раз домывал пол в гостиной, когда услышал звук. Тихий, неуверенный скрип половиц. Но доносился он не с улицы, а изнутри дома. Из сеней. Артём замер, сжимая в руке мокрую тряпку. Сердце снова забилось где-то в горле. Он медленно выпрямился и повернулся к двери. Скрип повторился. А затем дверь в гостиную медленно, со стоном, отворилась. На пороге, держась за косяк, стояла Лидия.

Она была бледна как смерть. Её длинное синее платье, волочившееся по полу, делало её похожей на призрака. Волосы, чёрные, спутанные, обрамляли её лицо, на котором застыло выражение крайнего изнеможения и невероятной внутренней борьбы. Она сделала один неуверенный шаг, пошатнулась и едва не упала.

Артём бросился к ней. Он успел подхватить её в самый последний момент. Она была невероятно лёгкой, как пушинка, и в то же время ощущение от прикосновения к ней было очень реальным, тёплым, живым. Он почувствовал слабый, почти невесомый аромат, исходивший от её волос и платья — запах старых книг и полыни.

— Зачем вы встали? — воскликнул он, помогая ей дойти до дивана. — Вам нужно было позвать меня. Вы же говорили, что не можете ходить!

— Я не могла больше там лежать, — тихо, но твёрдо произнесла она, когда он усадил её. Голос её был всё ещё слаб, но уже не походил на замогильный шелест. В нём прорезались живые интонации. — Там... его запах. Запах тлена и вечности. Я не могла больше ни секунды.

Артём накинул ей на плечи свой пиджак, который бросил накануне на стул. Она поблагодарила его кивком головы и принялась медленно, с жадностью оглядывать комнату. Её взгляд скользил по печи, по столу, по книгам на полках. В этом взгляде читалась смесь узнавания и глубокой, невыразимой печали.

— Я помню эту комнату, — сказала она наконец. — Но другой. Здесь был свет. И он... Матвей... сидел за этим столом, чертил свои схемы. Мы пили чай из самовара, который стоял в углу.

Артём проследил за её взглядом. В углу и правда стоял старый, помутневший от времени самовар. Он был покрыт толстым слоем пыли.

— Вы помните его молодым? — спросил Артём.

— Он был одержим, — ответила она, не глядя на него. — Но одержимость его была светлой. Тогда. Он верил, что облагодетельствует человечество. Что его открытие откроет новые горизонты. А я верила ему. — Она замолчала, уйдя в свои воспоминания. — Какой сейчас год? Снаружи?

Артём назвал. Она не удивилась. Просто кивнула, словно подтверждая свои расчёты.

— Двести пятьдесят три года, — прошептала она. — Двести пятьдесят три года с момента моего рождения. Я на полвека старше, чем это тело.

Она подняла свои тонкие, полупрозрачные руки и долго, изучающе смотрела на них.

— Странно. Я не чувствую своего возраста. Я чувствую себя так же, как в тот день, когда он закрыл крышку саркофага. Тогда мне было двадцать три.

В печи весело потрескивали дрова. За окнами, в сером свете дня, кружились первые снежинки. В доме становилось всё теплее и уютнее. И эта теплая, домашняя обстановка создавала невероятный, когнитивный диссонанс с тем, что рассказывала эта женщина. Артём слушал, затаив дыхание. Он не знал, что говорить. Все слова казались плоскими и неуместными. Как можно утешить человека, потерявшего два столетия? Как можно оправдать того, кто эту потерю причинил?

Она снова посмотрела на него. Её взгляд был прямым и требовательным.

— Ты прочёл всё письмо? Ты знаешь, что он сделал?

— Да, — тихо ответил Артём.

— Он просил у меня прощения. Этим письмом. Но я не знаю, смогу ли я простить. Я не знаю, есть ли во мне силы на это. Он отнял у меня всё. Мою жизнь, мою семью, моё время. Он похоронил меня заживо ради своей безумной идеи.

— Он написал, что иного выхода не было, — попытался сказать Артём, но осёкся под её взглядом.

— Выход есть всегда! — в её голосе впервые звякнул металл. — Он мог не начинать этот эксперимент. Он мог искать другой способ. Он мог просто любить меня сильнее, чем свою науку. Он выбрал науку. Я была лишь инструментом. Батарейкой для его камеры.

Она замолчала, тяжело дыша. Вспышка гнева отняла у неё много сил. Артём молчал. Спорить с ней было бессмысленно и жестоко. Она была права.

— Простите, — сказал он наконец. — Простите, что спрашиваю. Но что теперь? Что вы будете делать?

Лидия посмотрела на потрескивающий огонь в печи. Отсветы пламени плясали в её чёрных глазах, делая их живыми и загадочными.

— Я не знаю, — прошептала она. — Я ничего не знаю об этом мире. Я чужая здесь. У меня ничего нет. Только это платье и... эта память. — Она коснулась пальцами виска. — И ещё... есть кое-что, о чём он не написал в письме. О чём он, возможно, не хотел писать.

Артём насторожился.

— Что вы имеете в виду?

— Камера, — медленно произнесла она, и каждое её слово падало тяжело, как камень. — Она не просто ускоряла время. Она меняла сознание. Долгое пребывание в ней... оно трансформирует. Я чувствую это. Мои сны, мои видения, пока я была ТАМ, — она кивнула в сторону подвала, — они были не просто снами. Я видела вещи. Я слышала мысли. Его мысли. И не только его.

Она повернулась к Артёму и посмотрела на него в упор. В этом взгляде было что-то такое, от чего ему стало не по себе. Это был не страх, а скорее ощущение, что она видит его насквозь, знает о нём то, чего он сам о себе не знает.

— И ещё одно, — добавила она почти шёпотом, словно боясь, что их подслушают. — Он был в камере двести лет. Один. Но иногда, в своих видениях, я чувствовала, что он там не один. Что с ним кто-то есть. Или что-то. Оно пришло из времени. Или время породило его. И до того, как умереть, Матвей впустил это в наш мир. Он оставил дверь приоткрытой.

В печи громко треснуло полено, и сноп искр взметнулся вверх. Артём вздрогнул. Тишина, наступившая после её слов, была наполнена новым, тревожным ожиданием. Он посмотрел в окно. Снег усиливался, застилая белой пеленой мрачные ели и одичавший сад. И в кружении снежинок, в старом, оживающем доме, ему на мгновение почудилось, что чья-то тень скользнула у края сада. Тень, которая двигалась не по-человечески.

Он перевёл взгляд на Лидию. Она смотрела туда же, в окно, и в её глазах застыл ледяной, первобытный страх. Страх, который не мог быть сыгран.

— Вот оно, — одними губами произнесла она. — Оно здесь.

И в этот момент по дому прокатилась волна низкого, утробного гула, который исходил откуда-то из-под пола. Из подвала. Из открытой двери.