Альтер М. Белая комната

Глава 1. Пробуждение в молоке

Тишина обрушилась на него не сразу. Сначала был звук — низкий, утробный гул, вибрирующий где-то в основании черепа, словно огромный камертон, забытый в фундаменте мироздания, всё ещё дрожал после чьего-то удара. Этот гул медленно истончался, превращаясь в звон, в звенящую пустоту, а потом исчез, оставив после себя абсолютную, первозданную тишину, которая не была похожа ни на что, слышанное им прежде. Это была тишина не отсутствия звука, а тишина присутствия пустоты. Тишина, имеющая вес и плотность.

Он открыл глаза и не увидел ничего.

Это «ничто» было особенным. Оно не было черным, не было серым, не было наполнено теми разноцветными пятнами, которые обычно плавают перед глазами в темноте. Оно было белым. Идеально, стерильно, вызывающе белым. Белым настолько, что это казалось физическим воздействием, будто сам свет проник под веки и выжег там всё, оставив лишь молочную, непроницаемую пелену.

Первая мысль была вялой и какой-то чужеродной, словно мысль не его, а подселенная в голову: «Я ослеп?». Он моргнул. Ощущение движения век было, но картинка не изменилась. Белая пелена оставалась ровной и безмятежной. Он попытался поднести руку к лицу, чтобы проверить, и это простое действие далось с трудом. Конечности были ватными, непослушными, как после долгого сна или глубокого наркоза. Наконец ему удалось поднять правую руку и приблизить ладонь почти вплотную к носу. Он увидел её.

Она появилась из белизны неожиданно, будто выплыла из молочного тумана. Обычная мужская ладонь, длинные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями, линии жизни, судьбы, сердца, пересекающие кожу. Он видел её отчетливо, в мельчайших деталях, но то, что было за ней, и то, что было вокруг неё, оставалось все той же ровной, светящейся белизной. Он не ослеп. Он находился внутри белизны.

Сознание начало работать быстрее, продираясь сквозь густую пелену оцепенения. Пришли вопросы. Кто он? Где он? Как он здесь оказался? Последний вопрос отозвался глухой, пугающей пустотой в голове. Там, где должны были храниться воспоминания о вчерашнем дне, о прошлом годе, о собственном имени, зиял провал. Не было никаких образов, никаких обрывков фраз, никаких лиц. Только эта белая комната — или что бы это ни было — и он сам, лежащий на чем-то твердом и ровном.

Он пошевелился, и тело отозвалось слабой болью в затекших мышцах. Опираясь на локти, он медленно, очень медленно принял сидячее положение. Пол, на котором он лежал, был неотличим от стен и потолка — такой же матово-белый, идеально гладкий, без единого стыка, шва или трещины. Он не был ни теплым, ни холодным. Он был никаким. Проведя по нему ладонью, мужчина не почувствовал текстуры. Ни шероховатости, ни скользкости. Только гладкость, граничащую с отсутствием вещества.

Он сидел, скрестив ноги, пытаясь собрать воедино осколки собственной личности. Это было мучительно и бесплодно. Он знал базовые вещи: что такое стул, хотя стула не было, что такое небо, хотя неба не было, что такое боль, страх, голод. Он знал язык, он мог мыслить и анализировать. Но любое воспоминание, касающееся его самого, его жизни, его связей с миром, ускользало, растворялось в этой молочной белизне, как только он пытался к нему прикоснуться. Он был сосудом, наполненным информацией о мире, но из которого начисто вымыли информацию о нём самом.

Страх пришел не сразу. Сначала было недоумение, похожее на то, какое испытываешь, проснувшись в незнакомом гостиничном номере, пока сознание не выхватит из памяти детали вчерашнего заселения. Но здесь не было никакого «вчера». Страх явился, когда он осознал абсолютную, довлеющую герметичность этого места. Он поднялся на ноги. Рост позволял — потолок был высоко, метрах в четырех. Он сделал несколько шагов. Пространство было не бесконечным. Комната. Самая обычная, кубическая комната. Он быстро определил её примерные границы — около шести шагов в длину и в ширину. Белый куб. Саркофаг из света.

Он подошел к тому, что должно было быть стеной, и коснулся её. Ощущение было тем же самым — ни тепла, ни холода, идеальная гладкость. Он надавил. Стена не прогнулась. Он постучал костяшками пальцев. Звука не было. Совсем. Костяшки прикасались к поверхности, он чувствовал вибрацию в своей руке, но никакой звуковой волны не рождалось. Тишина поглощала всё.

Он начал лихорадочно обследовать комнату, ощупывая каждую пядь стен, переходя от одного угла к другому. Углы были прямыми, стены сходились в них без щелей. Ни двери, ни окна, ни вентиляционной решетки, ни малейшего намека на то, что у этого пространства есть выход или вход. Он искал долго, наверное, целую вечность, отмеряемую лишь биением его собственного, всё ускоряющегося сердца. Ничего.

И когда паника, холодная и липкая, начала подниматься откуда-то из живота к горлу, он услышал звук.

Это был не его шаг, не его дыхание. Это был тихий, сдавленный всхлип. Человеческий звук. Детский плач.

Он замер на месте, сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Звук шел из дальнего угла комнаты. Но когда он там был секунду назад, угол был пуст. Он был абсолютно уверен в этом. Он обернулся и увидел их.

Они появились ниоткуда. Просто в один момент комната была пуста, а в следующее мгновение в ней уже находились двое.

В углу, который он только что осматривал, сидел ребенок. Мальчик. На вид ему было около десяти лет. Он был одет в свободную серую футболку и такие же серые штаны из мягкой, похожей на хлопок ткани. Он сидел, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками, и тихо плакал. Слезы беззвучно катились по его бледным щекам, но всхлипы, которые издавала его грудь, были единственным реальным звуком во всей вселенной этой комнаты.

А в противоположном углу, в нескольких метрах от мальчика, сидел старик. Он тоже был одет в серое и тоже сидел на полу, но поза его была иной. Он не сжимался в комок. Его спина, облаченная в мешковатую футболку, была прижата к стене, длинные, худые ноги вытянуты перед собой, а руки безвольно лежали на коленях, открывая ладони, испещренные пигментными пятнами и вздутыми венами. Голова старика была слегка наклонена вперед, редкие седые волосы разметались по плечам, а глаза, глубоко запавшие в глазницах, были закрыты. Он казался спящим или глубоко погруженным в себя.

Мужчина стоял в центре этой композиции, переводя взгляд с одного на другого и чувствуя, как волосы на затылке начинают шевелиться от ужаса, смешанного с иррациональным, абсурдным чувством узнавания. Он не мог знать их. У него не было памяти. Но где-то на самом дне его опустошенного «я» что-то трепыхалось, билось в истерике, кричало: «Ты знаешь их! Ты всегда их знал!».

— Эй, — позвал он, и его голос прозвучал глухо, как сквозь вату. Он ожидал, что его слова тоже поглотит тишина, но нет. Звук родился и пронесся по белому кубу, заставив мальчика вздрогнуть и поднять голову.

Взгляд ребенка встретился с его взглядом. Это были глаза человека, пережившего нечто ужасное. Серо-голубые, широко распахнутые, с красными прожилками от слез, они смотрели на мужчину с мольбой, надеждой и животным страхом одновременно.

— Вы... вы кто? — голос мальчика сорвался, он шмыгнул носом и вытер его тыльной стороной ладони. — Где моя мама? Где я?

Мужчина открыл рот, чтобы ответить, но не нашел слов. Что он мог сказать? «Я не знаю»? «Я здесь такой же пленник, как и ты»? Он сам был воплощением растерянности. Пока он молчал, старик в своем углу издал звук. Это был не кашель. Это был долгий, тяжелый, скрипучий выдох, похожий на звук, с которым оседает старый, отсыревший дом. Глаза старика медленно, словно створки древних ворот, открылись.

В отличие от испуганных, полудетских глаз мальчика, глаза старика были другими. Они были выцветшими, почти белесыми, но не слепыми. В них светился ум, но ум усталый, пресыщенный, прошедший через все круги познания и остановившийся где-то у последней черты. Он посмотрел на мальчика, потом на мужчину. В его взгляде не было удивления. Только бесконечная, глубокая, как Марианская впадина, печаль.

— Значит, всё начинается сначала, — произнес старик. Голос у него был тихий, надтреснутый, шуршащий, как страницы старой книги. Он говорил не с вопросительной интонацией, а с утвердительной, словно подтверждая давно и хорошо известный ему факт.

— Что начинается? — резко спросил мужчина, делая шаг к старику. Ему нужна была информация, хоть какая-то зацепка. — Что это за место? Как мы здесь оказались?

Старик не ответил. Он лишь медленно перевел взгляд на мальчика, который, заинтересовавшись, перестал плакать и теперь смотрел на старика с детским, настороженным любопытством. А потом старик сказал мальчику, мягко, почти ласково:

— Не бойся, маленький. Пока не бойся. Время страха еще придет.

Эти слова не успокоили. Наоборот, они наполнили пространство липким, осязаемым ужасом. Мужчина почувствовал прилив злости. Не на старика, не на мальчика, а на саму эту ситуацию, на эту белую тюрьму, на собственную пустую память. Он снова повернулся к стене, которую обследовал до этого, и со всей силы ударил по ней кулаком. Кожа на костяшках лопнула, но боли он почти не почувствовал. Стена не издала ни звука, даже вибрация, переданная в руку, была минимальной, словно он ударил не в твердую поверхность, а в толщу вязкого, но непробиваемого геля.

— Бесполезно, — прокомментировал старик из своего угла. — Трата сил. Единственный ресурс, который здесь по-настоящему ценен, а ты его растрачиваешь на гнев.

Мужчина резко обернулся. На его лице, уже покрывшемся легкой испариной, читалась ярость.

— Что ты знаешь?! Говори! Ты, кажется, понимаешь больше нас. Что это за место?!

— Это комната, — спокойно ответил старик, не меняя позы. — Белая комната.

— Я и сам вижу, что комната! — выкрикнул мужчина. — Как мы сюда попали? Как отсюда выбраться?

— Никак, — ответил старик. — Отсюда нет выхода.

Его слова упали в тишину, как тяжелые камни. Мальчик, который только начал успокаиваться, снова всхлипнул, но уже без слез, просто от отчаяния, которое он, возможно, не понимал умом, но чувствовал своей детской душой. Мужчина замер. Слова старика не были похожи на бред сумасшедшего или догадку испуганного человека. В них звучало знание. Холодное, обреченное знание.

— Выход есть всегда, — упрямо сказал мужчина, хотя в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Выход из могилы? — старик впервые слегка повернул голову, чтобы прямо посмотреть на мужчину. — Выход из чрева матери? Есть пространства, из которых можно выйти, только перестав быть собой. А иногда и это не помогает.

Он замолчал, и в наступившей тишине стал слышен только звук дыхания. Три человека дышали в такт: ребенок, мужчина, старик. Три разных ритма, которые тем не менее сплетались в одно жуткое, диссонирующее созвучие. Мужчина чувствовал, что сходит с ума. Это была самая настоящая сенсорная депривация, приправленная абсурдным обществом двух незнакомцев, которые почему-то казались ему чудовищно, тошнотворно знакомыми.

Он перевел взгляд на мальчика. Тот смотрел на него снизу вверх. Те же серо-голубые глаза. У мужчины вдруг пересохло во рту. Он резко перевел взгляд на старика. Тот уже снова прикрыл свои белесые глаза, но очертания надбровных дуг, линия скул... Если убрать морщины, убрать дряблую кожу, прибавить мышечной массы... У него тоже были серые глаза. Он знал это, хотя старик сейчас и не смотрел на него.

Рука мужчины непроизвольно дернулась к собственному лицу. Он провел пальцами по лбу, по носу, по подбородку, пытаясь представить себя со стороны. Он не помнил своего лица. Он мог видеть руки, ноги, тело, но собственное лицо было скрыто от него завесой амнезии.

— Кто вы? — прошептал он, обращаясь уже не к ним, а скорее в пустоту. — Кто мы?

Ответом ему была тишина. А потом белая стена, на которую он смотрел прямо перед собой, изменилась.

Это произошло беззвучно и плавно. Никакого света, проецируемого из неизвестного источника. Никакого движения частиц. Просто в толще самой стены, из самой её белой, стерильной сути, начали проступать буквы. Они были черными, матовыми, четкими, словно набранными строгим, рубленым шрифтом. Они появлялись одно за другим, медленно и неотвратимо, складываясь в слова, а слова — в предложения.

Мужчина застыл, не в силах отвести взгляд. Мальчик, заметив перемену в его позе, тоже уставился на стену и тихо ахнул. Старик же, напротив, даже не пошевелился. Он лишь глубоко вздохнул, и этот вздох был полон такой тоски, что, казалось, мог бы наполнить целый океан.

Надпись на стене гласила:

ЗАДАНИЕ НОМЕР ОДИН.

ПОКОРМИТЕ РЕБЕНКА.

ВРЕМЯ ДО ВЫПОЛНЕНИЯ: 60 МИНУТ.

НАГРАДА: СОХРАНЕНИЕ ТЕКУЩЕГО ОБЪЕМА ПРОСТРАНСТВА.

НАКАЗАНИЕ: УМЕНЬШЕНИЕ ОБЪЕМА ПРОСТРАНСТВА НА 30%.

Текст был на русском языке. Четкий, ясный, лишенный какой-либо двусмысленности. Он был деловым, как инструкция к бытовому прибору, и от этого его содержание казалось еще более сюрреалистичным и пугающим.

Первым, как ни странно, отреагировал мальчик. Он поднялся на ноги, подошел поближе к стене и прочитал вслух, по слогам, словно проверяя, не ошибся ли он:

— По-кор-ми-те ре-бен-ка... Это... это мне? Меня надо покормить? — в его голосе звучала надежда, смешанная с детским эгоцентризмом. — А у вас есть еда?

Он смотрел на мужчину, ожидая ответа. Мужчина, чье сознание все еще пыталось переварить увиденное, тупо оглядел свои пустые руки и пустую комнату. Еды здесь не было. Не было даже намека на нее.

— Еды нет, — констатировал он очевидный факт.

— Но тогда... тогда что будет? — страх снова начал завладевать ребенком. — Она уменьшится? Комната уменьшится? А мы?

— А мы останемся того же размера, — впервые за долгое время подал голос старик. Он говорил, не открывая глаз, будто сам процесс говорения требовал от него усилий. — И когда комната станет меньше, у нас станет меньше места. Сначала исчезнет иллюзия свободы. Потом нам станет тесно. Потом мы не сможем вытянуть ноги. А потом…

Он не закончил. Мужчина и без того понял. Картинка, яркая и омерзительная в своей реалистичности, вспыхнула в его мозгу: трое людей, раздавленных сходящимися стенами, размазанных по безупречно белому полу. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Мы не будем сидеть сложа руки! — воскликнул он и снова принялся ощупывать стены, на этот раз в том месте, где появилась надпись. Он пытался найти скрытый люк, дверцу, тайник. Он колотил по стене, пинал ее, царапал ногтями. Ничего. Его действия не имели ни малейшего эффекта. Мальчик, наблюдая за ним, снова заплакал, теперь уже громко, в голос, размазывая слезы по щекам.

— Я есть хочу! — рыдал он. — Я правда есть хочу! И пить! Сделайте что-нибудь! Вы же взрослые! Почему вы ничего не делаете?!

Этот детский крик, полный нестерпимой, требовательной муки, резанул мужчину по живому. В нем проснулось что-то древнее, родительское. Он перестал терзать стены, подошел к мальчику и опустился перед ним на корточки. Теперь их лица были на одном уровне.

— Послушай меня, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и уверенно, хотя внутри у него все клокотало от ужаса. — Мы что-нибудь придумаем. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Мы выберемся отсюда. Но сейчас ты должен постараться успокоиться. Слезы нам не помогут. Договорились?

Мальчик шмыгнул носом и посмотрел на мужчину. В его заплаканных глазах читалась такая бездна доверия и отчаянной надежды, что мужчине стало дурно. Он лгал. Он понятия не имел, что делать. Но он должен был лгать, чтобы этот ребенок не сошел с ума прямо здесь и сейчас.

— Как тебя зовут? — спросил мужчина, чтобы переключить внимание.

Мальчик нахмурился, задумался. Прошло несколько долгих секунд. В его глазах мелькнула та же пустота, которую мужчина чувствовал в себе. Паника исказила его лицо.

— Я... я не знаю, — прошептал он дрожащим голосом. — Я не помню.

Конечно, он не помнил. Они были в равных условиях. Чистые листы, помещенные в белую папку.

— Хорошо, — мягко сказал мужчина. — А меня можешь называть... — он запнулся. А как он сам себя называет? У него нет имени. Он никто. Но мальчик ждал. Надо было придумать хоть что-то. — Называй меня Средний.

— Средний? — переспросил мальчик, и в его голосе проскользнула детская насмешка над нелепостью имени. — А почему Средний?

— Потому что ты — младший, — мужчина кивнул в сторону старика, — он — старший, а я между вами. Средний. Это для удобства.

Мальчик обдумал это. Логика была простой и понятной, а ребенку, потерянному и напуганному, именно такая логика и была нужна. Он кивнул.

— А я тогда Младший, — сказал он с внезапной, почти воинственной гордостью. — Так меня еще никто не звал.

— Вот и познакомились, — Средний выдавил из себя слабое подобие улыбки.

Время, отведенное невидимым кукловодом, шло. Прошло десять минут, пятнадцать. Атмосфера в комнате становилась все более гнетущей. Младший, устав от слез, сидел в углу, свернувшись калачиком, и клевал носом. Голод и пережитый стресс сделали свое дело — его клонило в сон. Старший не двигался. Он сидел как изваяние, погруженный в свой внутренний мир, который, судя по его лицу, был не многим приятнее внешнего. Средний метался по комнате, как зверь в клетке, лихорадочно обдумывая варианты. Задание было до безумия простым и до безумия невыполнимым. «Покормите ребенка». Как? Чем? Воздухом? Собственной плотью? Мысль была дикой, но он обдумал и ее, представив, как отрывает кусок от своей руки и протягивает его мальчику. Его замутило.

Пятьдесят пять минут. Пятьдесят семь. Средний подошел к Старшему.

— Ты знал, — сказал он сквозь зубы. — Ты знал, что так будет. Почему ты ничего не делаешь? Ты хочешь умереть? Хочешь, чтобы нас раздавило?

Старший медленно поднял на него свои выцветшие глаза.

— Я хочу, чтобы это наконец закончилось, — ответил он. — В любой форме. Но это не закончится. Оно никогда не заканчивается. Разве ты еще не понял? Мы не можем выполнить задание. У нас нет еды. Это ловушка. Первое задание всегда — приговор. Оно дано, чтобы сломать нас сразу.

— Что значит «всегда»? — ухватился за слово Средний. — Ты говоришь так, будто это повторяется! Что ты помнишь?!

Но Старший снова закрыл глаза, уйдя в свою скорлупу безразличия. Он ничего не ответил. В этот момент на стене, рядом с первой надписью, появилась новая строка. Это был таймер. Цифры, черные на белом, четко отсчитывали последние секунды.

00:03... 00:02... 00:01...

Младший проснулся от внезапного, леденящего душу ощущения опасности и вскочил на ноги.

00:00.

ЗАДАНИЕ НЕ ВЫПОЛНЕНО.

ПРИМЕНЯЕТСЯ НАКАЗАНИЕ.

Средний инстинктивно прижался спиной к стене, которая была напротив той, где светился текст, и раскинул руки, словно пытаясь защитить двоих своих товарищей по несчастью от неведомой угрозы. Младший с криком бросился к нему и вцепился в его штанину. Даже Старший, казалось, вышел из своего транса и напрягся, хотя и не двинулся с места.

Первые несколько мгновений ничего не происходило. А потом они услышали звук.

Это был низкий, инфразвуковой гул, который не столько слышался ушами, сколько ощущался всем телом. Внутренности задрожали, зубы заныли, воздух стал плотным и тяжелым. А потом стены пришли в движение. Все четыре стены одновременно, а вместе с ними и потолок, начали двигаться внутрь. Это не было скольжением панелей по направляющим. Это было плавное, органическое, жуткое сокращение, словно сама комната была живым существом, которое делало судорожный вдох.

Средний смотрел на это, широко раскрыв глаза. Потолок опускался. Стены сближались. Иллюзия того, что комната велика, исчезла без следа. Теперь это был не куб со стороной в шесть шагов, а ощутимо меньшее пространство. Процесс занял всего несколько секунд и завершился с тем же низким, вибрирующим стоном, прошедшим через их кости.

Тишина, наступившая после, была оглушительной.

Средний огляделся. Изменение было разительным. Если раньше они могли свободно ходить, не задевая друг друга, то теперь комната сократилась примерно на треть, как и было обещано. Стало ощутимо теснее. Теснее и от этого в разы страшнее. Психологический эффект был куда сильнее физического. Стены давили на сознание, сам воздух, казалось, сгустился.

Младший дрожал всем телом, прижимаясь к ноге Среднего.

— Она... она стала меньше... — прошептал он. — Мы умрем? Мы все умрем?

— Нет, — твердо сказал Средний, хотя сам уже ни в чем не был уверен. — Мы не умрем. Мы просто... нам просто нужно понять правила.

Он посмотрел на стену, где раньше был текст. Старая надпись исчезла. Вместо нее, после небольшой паузы, начали проявляться новые буквы. Они были такими же черными, четкими и беспощадными.

ЗАДАНИЕ НОМЕР ДВА.

УБЕЙТЕ СТАРИКА.

ВРЕМЯ ДО ВЫПОЛНЕНИЯ: 120 МИНУТ.

НАГРАДА: ВОЗВРАЩЕНИЕ К ИСХОДНОМУ ОБЪЕМУ ПРОСТРАНСТВА + ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ РЕСУРС.

НАКАЗАНИЕ: УМЕНЬШЕНИЕ ОБЪЕМА ПРОСТРАНСТВА НА 50%.

Надпись горела ровно, не мигая. Слова были простыми и чудовищными. «Убейте старика». Средний прочитал ее несколько раз, как завороженный, отказываясь верить своим глазам. Он обернулся. Младший, который тоже умел читать, смотрел на текст. Его лицо побелело, став почти такого же цвета, как стены. Он не плакал. Он был в ступоре, за гранью слез. Старший же, наоборот, не глядя на стену, издал звук, похожий на смешок, — сухой, безрадостный, как шелест крыльев умирающей птицы.

— Вот видишь, — проскрипел он. — А ты спрашивал, почему я ничего не делаю. Теперь ты понимаешь? Это не игра в угадайку. Это анатомический театр.

Средний смотрел на старика. В голове у него был полный хаос. Убить человека. Совершить невозможное, немыслимое, чудовищное действие. За это им обещают возвращение к исходному объему и какой-то «дополнительный ресурс». Может быть, еду? Может быть, воду? Может быть, ключ? Но цена — жизнь этого странного, отрешенного старика.

— Я не буду этого делать, — сказал Средний с отвращением, обращаясь к стене, к комнате, к тому, кто установил эти правила. — Слышите меня? Я не стану убивать. Мы найдем другой выход.

— Другого выхода нет, — произнес Старший, и на этот раз в его голосе не было ни злорадства, ни отчаяния. Была усталая констатация факта. — Это ловушка, в которой любой выбор — это шаг к гибели. Не убивай меня сейчас, комната сожмется так, что мы не сможем дышать. Убей — и ты сломаешь себя, а следующее задание будет еще страшнее. Ты сам выбираешь форму своей смерти. Только и всего.

— Зачем ты так говоришь?! — крикнул Средний. — Ты же должен бороться! Ты должен хотеть жить!

— Я не хочу жить, — ответил Старший. — Я устал.

Младший, который все это время молчал, вдруг оторвался от ноги Среднего и сделал несколько шагов в сторону. Он смотрел на Старшего странным, совершенно не детским взглядом. Взглядом, в котором читалась работа мысли. Тяжелой, непосильной для ребенка мысли.

— А если его убить, нам дадут еду? — спросил он тихо, и от этого тихого вопроса у Среднего кровь застыла в жилах.

— Что ты сказал? — переспросил он, не веря своим ушам.

— Я говорю, — Младший повысил голос, и в нем зазвенели истерические нотки, — может, там, в награде, будет еда? «Дополнительный ресурс» — это же может быть еда, да? А он, — мальчик ткнул пальцем в старика, — он старый! Он сам говорит, что не хочет жить! Он уже все прожил, а я еще нет! Я не хочу, чтобы меня раздавило!

Глаза мальчика наполнились слезами, но это не были слезы горя или страха. Это были слезы ярости, дикой, первобытной воли к жизни. И в этот момент Средний увидел в его лице что-то такое, от чего ему стало невыносимо, до тошноты страшно. Он увидел себя. Не в переносном смысле, не как в зеркале. Он увидел ту же самую линию подбородка, тот же самый разрез глаз, который он только что ощупывал на своем лице. У Младшего не было морщин, у него была чистая, нежная кожа, но это было то же самое лицо. У Старшего лицо было испещрено глубокими складками, старческими пятнами, кожа обвисла, но скулы, лоб, форма ушей — это было то же самое лицо.

Мир покачнулся.

Средний поднес руку к голове и с силой сжал виски. Кусочки пазла, которые он отказывался замечать, начали складываться в чудовищную, невероятную, немыслимую картину. Отсутствие памяти. Их появление из ниоткуда. Их необъяснимое, глубинное сходство. Слова Старшего: «Это анатомический театр». Его усталость от бесконечного повторения. И эти задания. Покормить ребенка. Убить старика. Прошлое и будущее. Начало и конец.

Он посмотрел на свои руки. Руки взрослого, сильного мужчины в самом расцвете лет. Руки Среднего. Того, кто находится посередине. Того, кому дана сила и кому дан выбор. Он — это они. Они — это он. Прошлое, которое плачет в углу и хочет жить. Будущее, которое устало и мечтает о покое. И настоящее, которое мечется между ними, зажатое в белом кубе, обреченное выбирать, какую часть себя убить.