Альтер М. Родительский комитет

Глава 2. Оранжерея

Рассвет выдался серым, словно выцветшая акварель, размытая по промозглому небу. Елена Рудольфовна так и не сомкнула глаз. Бокал вина, к которому она едва притронулась, сиротливо стоял на журнальном столике, а сама она, закутавшись в плед, сидела в кресле и смотрела, как за панорамными окнами просыпается сад. Туман, плотный и белёсый, стелился над газонами, скрывая нижние ветви яблонь так, что деревья казались отрубленными головами, насаженными на невидимые колья.

Каждый звук в доме отдавался у неё в висках. Скрип половиц наверху, лёгкое гудение системы климат-контроля, далёкий шум воды в трубах — всё это она воспринимала с обострённой чувствительностью загнанного зверька. Ей чудилось, что шаги на лестнице, которые она слышала ночью, не прекратились, а лишь замерли где-то в темноте, ожидая момента, когда она потеряет бдительность.

Однако утро принесло иллюзию обыденности. В половине седьмого в доме закипела жизнь: повар загремел кастрюлями, водитель прогрел машину, где-то внизу мягко зазвонил телефон мужа. Иллюзия казалась почти насмешливой — словно дом притворялся, что всё идёт своим чередом, пока его настоящий хозяин, новый Матвей, оставался наверху.

Елена заставила себя встать. Ноги затекли, позвоночник отозвался тупой болью. Она сложила плед, отнесла бокал на кухню, где наткнулась на повара — немолодого мужчину с усталыми, но добрыми глазами. Он поздоровался и поставил перед ней чашку с зелёным чаем.

— Матвей Борисович спускался в шесть утра, — буднично заметил повар. — Попросил овсяную кашу. Без сахара, без масла, просто на воде.

Елена стиснула ручку чашки так, что побелели костяшки.

— Он никогда не ест кашу. Он всегда просит омлет с беконом.

— Вот и я удивился, — кивнул повар, вытирая руки полотенцем. — Но он сказал, что овсянка полезнее. И поблагодарил меня за то, что я встаю так рано. Он никогда меня не благодарил, Елена Рудольфовна. Двенадцать лет работаю в этом доме, и впервые услышал «спасибо». Сказал это так… серьёзно. Словно взрослый мужчина.

Елена не ответила. Она сделала глоток обжигающего чая, чувствуя, как волна паники подступает к горлу. Матвей поблагодарил повара. Тот самый мальчик, который в прошлом году швырнул тарелкой в стену только потому, что омлет был недостаточно пышным. «Оно изучает нас». Голос Марии Игнатьевой продолжал звучать в голове, и теперь Елена понимала, что процесс изучения идёт полным ходом. Если вчера Матвей изучал её — привычки, предпочтения, прошлое, — то теперь он перешёл на остальных обитателей дома.

Она почти бегом поднялась в свою спальню и начала одеваться для поездки. Никаких каблуков, никаких жемчугов. Джинсы, свитер, удобные ботинки. Елена смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Из зеркала на неё глядела женщина с серым лицом и воспалёнными глазами, загнанная, растрёпанная, утратившая былой лоск. Вокруг глаз залегли тени, а складка у губ стала глубже, чем вчера.

Когда она уже была готова, дверь её спальни тихо отворилась. Без стука. Без предупреждения. На пороге стоял Матвей. В чистой, выглаженной форме гимназии, с идеально зачёсанными светлыми волосами, он выглядел как картинка из рекламного проспекта частного образования. Его глаза — голубые, как у неё самой, — смотрели внимательно и чуть насмешливо.

— Ты рано сегодня, мама. Куда-то собираешься?

— По делам родительского комитета, — Елена старалась говорить ровно. — Проверка образовательных учреждений.

— Ты выглядишь уставшей. Ты плохо спала?

— Всё в порядке.

— Тебе снились кошмары? — Матвей шагнул в комнату, и Елена инстинктивно отступила на полшага. — Не надо меня бояться, мама. Я всё тот же. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

— Мне пора, — отрезала она, хватая с кресла сумку. — Ты не опоздаешь в школу?

— Водитель уже подал машину. Я буду ждать тебя вечером. — Он улыбнулся, и Елену передёрнуло. В улыбке не было тепла. Только точная, математически выверенная имитация. Словно кто-то прочитал в учебнике по анатомии, что для выражения радости нужно растянуть губы и слегка прищурить глаза, но забыл, что при этом должно меняться выражение глазниц и напряжение щёк.

Она прошла мимо него, ощущая спиной его взгляд — внимательный, буравящий. Только в машине, когда водитель выехал за ворота, Елена позволила себе выдохнуть. Однако страх не уходил. Он пульсировал где-то в солнечном сплетении, разрастаясь с каждым километром, отделявшим её от посёлка.

Встретиться договорились на старой заправочной станции в четырёх километрах от ботанического сада. Лариса Волошина рассчитала всё заранее: ехать напрямую к воротам было бы слишком заметно. Старая усадьба, на территории которой располагался ботанический сад, находилась в стороне от главных трасс, в глубине смешанного леса, и любое приближение к ней просматривалось с нескольких точек. Заправка, заброшенная ещё в девяностых, стояла у разбитого перекрёстка — красно-кирпичное строение с выбитыми окнами, густо увитое диким виноградом.

Лариса уже ждала её. Внедорожник председательницы родительского комитета, выкрашенный в матово-чёрный цвет, стоял на гравийной площадке. Рядом приютился серебристый седан Динары Батуриной. Обе женщины, одетые в практичную, походную одежду, выглядели не менее напряжёнными, чем сама Елена.

— Доброе утро, — Лариса поприветствовала её сдержанным кивком. — Выглядите неважно.

— Не спала всю ночь. — Елена захлопнула дверь автомобиля. — Мой Матвей знает вещи, которых знать не должен. О моих вкусах, о привычках. Он поблагодарил повара. Он никогда этого не делал.

Динара Батурина, стоявшая чуть поодаль и нервно курившая тонкую сигарету, резко обернулась:

— Карим вчера спросил меня, почему я боюсь замкнутых пространств. Я никогда не говорила ему об этом. Никогда. Это был мой личный страх, с детства. А он сел напротив, посмотрел мне в глаза и спросил: «Мама, тот чулан в старом доме бабушки был очень тёмным?».

— Он не мог об этом знать, — глухо сказала Лариса. — Не мог, если только…

— Если только он — не мой сын. — Динара затушила сигарету каблуком и тут же достала новую. — Я вчера почти поверила в это, но теперь… теперь уверена. Это не Карим. Это что-то, что залезло к нам в дом. Во все наши дома.

Лариса открыла багажник внедорожника и извлекла небольшой рюкзак.

— Я взяла кое-какие инструменты: фонари, перчатки, мой охотничий нож. Также баллончик с перцовым спреем. Надеюсь, нам не придётся применять ничего из этого. Но кто знает.

— Вы считаете, что там может быть опасно? — спросила Елена.

— Я считаю, что опасность уже вошла в наш посёлок, в наши дома, в наших детей. И если источник опасности находится в ботаническом саду, он может быть опасен и для нас. Мы едем на разведку. Посмотрим, что там, вернёмся и решим, что делать дальше.

Они пересели в один автомобиль — внедорожник Ларисы, оставив две другие машины на заправке. Дорога от перекрёстка уходила в лес, становясь всё уже и запущеннее. Асфальт сменился разбитым бетоном, бетон — гравием, а гравий — засохшими колеями, густо заросшими по краям черёмухой и ольхой. Ветки скребли по бортам машины, словно пытаясь удержать её, не пустить глубже.

— Усадьба принадлежала роду Вяземцевых, — заговорила Лариса, не отрывая взгляда от дороги. — Я подняла кое-какие архивы этой ночью. Бывшие владельцы этих мест. Странная семья. Последний из них, Илья Сергеевич Вяземцев, был биологом, ботаником, кажется. Учился в Европе, стажировался у каких-то светил. Вернулся в Россию в одна тысяча девятьсот двенадцатом году и основал здесь частный ботанический сад. Выращивал редкие растения, гибридизировал виды. О нём писали в ботанических журналах, но потом, после революции, следы его затерялись. Имение национализировали, но сад не тронули — якобы там была ценная научная коллекция. Позже, в тридцатых, здесь располагался закрытый институт растениеводства. А после войны — всё. Тишина. Объект числился за Академией наук, но работ не велось. В девяностые земля перешла в частные руки, и с тех пор о саде ничего не слышно. До недавнего времени.

— И кто же эти меценаты, которые открыли его для экскурсий? — спросила Динара.

— Неизвестно. Фонд с иностранным названием, зарегистрирован где-то в офшоре. Отследить конечного владельца я не смогла за одну ночь. Но то, что они пустили туда школьников, — более чем подозрительно. Экскурсия была бесплатной. Директриса называла это «жестом доброй воли» и «образовательной инициативой». Никто не задавал вопросов. И вот результат.

Машина, преодолев очередной подъём, выехала на открытое пространство. Лес расступился, и впереди показалась высокая ограда из кованого железа, увитая ползучими растениями. Кое-где прутья были сломаны или погнуты, но ворота — массивные, украшенные причудливым узором из листьев и стеблей, — стояли прочно. Над воротами возвышалась арка с надписью, почти стёртой временем: «Ботанический садъ И. С. Вяземцева. Основанъ въ 1913 году».

Лариса остановила машину и вышла. Елена и Динара последовали за ней. Утренний туман здесь, в низине, был особенно густым. Он цеплялся за ограду, за наполовину облетевшие кусты, за высокие силуэты деревьев, темневшие за воротами. Воздух был пропитан запахом сырой земли, гниющей листвы и ещё чего-то — сладковатого, почти приторного, напоминающего аромат экзотических цветов.

— Ключи, которые у меня есть, от замка на малой калитке, — Лариса извлекла из рюкзака связку старых ключей с биркой. — Муж купил этот участок на аукционе семь лет назад, когда планировал строить клуб. Потом передумал, но ключи остались.

Она подошла к небольшой калитке, скрытой за разросшимся кустом сирени. Ржавый замок долго не поддавался, но всё же щёлкнул, пропуская непрошеных гостей.

Территория ботанического сада поражала масштабом и запустением. От ворот вглубь уходила главная аллея, мощёная булыжником, — теперь едва различимая под ковром мха и опавших листьев. По обеим сторонам темнели заросли кустарников, когда-то подстриженных, а теперь разросшихся в дикие, колючие лабиринты. Туман клубился между стволами, искажая перспективу и придавая пейзажу фантасмагорический вид.

— Здесь занимались экскурсоводы? — прошептала Динара. — Сюда пустили детей?

— Экскурсия проходила в оранжереях, — напомнила Лариса. — Они в глубине парка. Дети шли по центральной аллее, их не водили в боковые заросли.

Они двинулись вперёд. Под ногами хлюпала вода, скопившаяся в выбоинах камня. Ветви цеплялись за одежду, и Елене несколько раз казалось, что кто-то намеренно хватает её за плечи, но она тут же одёргивала себя — это лишь колючки. Птиц не было слышно. Вообще. Лес за оградой звенел от перекрикивания соек и синиц, а на территории сада стояла мёртвая, глубокая тишина, нарушаемая только их собственными шагами и дыханием.

Первое здание показалось из тумана подобно всплывающему из глубины кораблю. Это был главный усадебный дом — двухэтажный особняк в стиле неоклассицизма, с облупившимися колоннами и тёмными, пустыми окнами. Часть кровли обвалилась, обнажив стропила, похожие на рёбра разложившегося зверя. Входная дверь, сорванная с петель, валялась рядом, и дверной проём чернел, словно распахнутая пасть.

— Оранжереи дальше, за домом, — сверилась с картой Лариса, скачанной из архивного плана усадьбы. — Здесь что-то вроде лабораторного корпуса и хозяйственных построек.

— Давайте заглянем в дом? — предложила Динара. — Может быть, найдём документы, что-то, объясняющее, чем здесь занимались.

Лариса хотела возразить, но Елена уже подошла к дверному проёму и заглянула внутрь. Ей хотелось поскорее найти хоть какую-то зацепку, понять, с чем они столкнулись, чтобы страх перед неведомым сменился страхом перед конкретной угрозой, с которой, возможно, можно бороться.

Внутри было темно и сыро. Лучи фонарей выхватывали из мрака остатки былой роскоши: рассохшийся паркет, лепнину на потолке, уцелевшие обрывки шёлковых обоев. Мебель была сломана, портреты на стенах выцвели так, что лица превратились в размытые пятна. Пахло плесенью, сырой штукатуркой и тем же сладковатым цветочным запахом, который, казалось, исходил отовсюду.

— Осторожнее, полы могут проваливаться, — предупредила Лариса.

Они пошли по длинному коридору, мимо анфилады комнат. Где-то в глубине дома что-то зашуршало. Елена резко обернулась, но луч фонаря выхватил лишь покачнувшуюся створку старых ставней, сквозняком ударившую о раму. Однако ощущение, что за ними наблюдают, не проходило.

В одной из комнат, вероятнее всего, в бывшем кабинете хозяина, они нашли то, что заставило их замереть. Стены были увешаны застеклёнными шкафами, в которых на полках теснились банки с образцами. Сотни, если не тысячи банок. В мутной желтоватой жидкости плавали фрагменты растений — стебли, листья, корни, цветы каких-то немыслимых форм и оттенков. Но были там и другие банки, от одного вида которых Динара поперхнулась и отшатнулась.

В одной из них, прижавшись стеклянными боками, помещались крошечные, размером с крысу, существа, напоминающие человеческие эмбрионы, но с явными растительными элементами: из спин у них росли тонкие листики, а конечности заканчивались не пальцами, а усиками, похожими на корневища.

— Что это, чёрт возьми? — выдохнула Динара.

Лариса осветила надписи на банках. Часть этикеток истлела, но некоторые сохранились. Они были сделаны старомодным почерком, чёрными чернилами. «Опыт №17. Сращивание нервной ткани с ризоидом Calluna vulgaris. Стадия первая». «Опыт №24. Имплантация зачатка коры головного мозга в мицелий Amanita rubescens. Стадия вторая». «Опыт №31. Человеческий материал — доброволец А. В. Семёнов. Полная трансплантация центральной нервной системы в фитоморфную структуру. Результат: вегетативный контроль, сохранение памяти, отсутствие личности».

— Здесь проводили опыты над людьми, — прошептала Елена. — Над людьми и растениями. Они пытались сращивать их.

— Это какой-то сумасшедший дом, — Лариса нервно сглотнула. — Вяземцев был не просто биолог. Он был одержим. Идеей симбиоза, что ли.

За стеной что-то глухо стукнуло. Женщины замерли. Звук повторился — размеренный, тяжёлый, как будто кто-то бил по дереву. Стук доносился из дальнего конца коридора, оттуда, где предположительно находилась лестница в подвал. Лучи фонарей скрестились на дверном проёме, но тьма за ним казалась слишком густой, почти материальной.

— Я не пойду туда, — быстро сказала Динара. — Нам нужно уходить. То, что мы ищем, не здесь. Это в оранжереях. В доме мы просто теряем время.

Но Елена, словно заворожённая, сделала несколько шагов вперёд. Стук манил её, гипнотизировал. Ей казалось, что в нём слышится какой-то ритм, какой-то знакомый с детства ритм колыбельной. Голова слегка закружилась. Лариса схватила её за руку и резко дёрнула назад.

— Не смейте. Вы же видите, здесь всё пропитано этой дрянью. Запах цветов — это не просто запах. Это что-то, влияющее на мозг. Идёмте к оранжереям. Быстро.

Они почти бегом покинули особняк. На свежем воздухе Елене сразу стало легче, хотя сладковатый запах не исчез. Напротив, по мере приближения к оранжереям он делался всё интенсивнее, всё насыщеннее. Теперь к нему примешивалась нота чего-то мускусного, напоминающего запах разгорячённого человеческого тела.

Оранжереи выстроились в ряд — три громадных стеклянных сооружения, соединённых крытыми переходами. Когда-то это было чудо инженерной мысли, но сейчас от былого великолепия остались лишь ржавые конструкции и мутные, потрескавшиеся стёкла. Первая оранжерея, самая маленькая, зияла пустотой. Вторая, судя по всему, использовалась для выращивания тропических растений: сквозь запотевшие стёкла угадывались огромные, мясистые листья, похожие на лопасти вёсел.

Третья оранжерея, самая большая, была закрыта. Дверь — металлическая, новая, совсем не старая, — оказалась заперта изнутри. Лариса толкнула её, налегла плечом — безрезультатно. Тогда она обошла строение вокруг и обнаружила сбоку небольшое отверстие в стене, закрытое куском фанеры. Осторожно отодвинув фанеру, они заглянули внутрь.

То, что они увидели, заставило их замереть.

Огромное пространство оранжереи было наполнено мягким, зеленоватым свечением, исходившим от десятков странных, пульсирующих стручков, свисающих с потолка. Стручки были размером с кокон тутового шелкопряда, но выглядели влажными, полупрозрачными и, казалось, дышали — они то сжимались, то расширялись, издавая тихое, чмокающее звучание. Под каждым стручком стояло деревянное кресло, а на земле валялись обрывки одежды, в основном детской. Джинсы с лейблами, футболки, школьные пиджаки «Олимпа».

Елена зажала рот рукой, подавляя приступ тошноты. Лариса молча, побелевшими губами, шептала что-то похожее на молитву. А Динара вдруг издала сдавленный крик и указала в дальний угол.

Там, в глубине оранжереи, на специальном возвышении, похожем на алтарь, стоял чан, наполненный тёмной, маслянистой жидкостью. В чане, опутанное трубками и корневыми отростками, находилось тело. Детское тело. Мальчик лет двенадцати, неподвижный, с закрытыми глазами, но, судя по едва заметному движению грудной клетки, живой. Его кожа была бледной, почти прозрачной, а вены, просвечивающие сквозь неё, казались тёмными, зеленовато-чёрными нитями. Корни, выходящие из труб, оплетали его руки и ноги, уходя в чан, в землю, в стены.

— Это оригинал, — выдохнула Елена. — Это один из детей.

Лариса опустила фонарь и подошла ближе. Мальчик, подключённый к системе трубок, казался одновременно мёртвым и живым. Его лицо было безмятежным, но абсолютно лишённым выражения — словно восковая маска, надетая на пустоту. Губы едва шевелились, беззвучно артикулируя какие-то слоги.

— Он что-то говорит, — прошептала Динара.

Они замерли, вслушиваясь. Шёпот был едва слышен, словно шуршание сухих листьев: «…идеальный… должен быть идеальным… память передана… я помню маму… я помню её запах… я хочу быть идеальным…».

— Он не человек, — глухо произнесла Лариса. — Это оболочка. Все наши дети прошли через это. Их подключили к этой… системе. И то, что теперь живёт в наших домах, — не они. Это копии.

В этот момент один из стручков над их головами лопнул с влажным, хлюпающим звуком. Из него на пол вывалилось существо — человеческий силуэт, но покрытый прозрачной слизью, с мягкими, ещё не до конца сформировавшимися конечностями. Существо судорожно дёргалось, хватало ртом воздух, издавая булькающие звуки. Затем, прямо на глазах потрясённых женщин, его черты начали меняться, заостряться, обретать узнаваемые контуры. Ещё минута — и перед ними лежал, скорчившись, ребёнок, мальчик с лицом Павла Корсакова. Абсолютно точная копия, вплоть до родинки на подбородке.

Копия открыла глаза. Они были пустыми, но в них уже теплилась искра сознания. Она посмотрела на женщин, переводя взгляд с одной на другую, и вдруг произнесла чистым, лишённым интонаций голосом:

— Вы не должны здесь находиться. Это нарушает протокол.

Лариса выхватила баллончик с перцовым спреем, но копия, не делая резких движений, просто улыбнулась — той самой жуткой, механической улыбкой, которую Елена видела у своего Матвея.

— Вы боитесь. Это нормально. Но бояться нечего. Мы — улучшенная версия. Мы приносим порядок. Мы приносим совершенство.

— Что вы такое? — выкрикнула Динара. — Что вы сделали с нашими детьми?!