Алсу Идрисова Когда зацветут яблони

© А. Идрисова, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Не жди от природы милости, сам садочек сади, сам и вырасти.

Глава 1

–Мам! Вылезай! Приехали они!

– Иду! Ах ты господи… Самовар поставь пока!

Катерина Ивановна, близоруко щурясь, набирала квашеную капусту из деревянной кадушки. Над головой ее в такт шагам Лизаветы, суетившейся в кухне, немилосердно скрипели половицы. Иссушающая жара держалась уже несколько месяцев, и старенький деревянный домик, выстроенный еще до революции, жалобно кряхтел от высасывающего соки изнурительного зноя.

В подполе горела всего одна тусклая лампочка, освещавшая шаткую лесенку с крутыми неудобными ступеньками. До угла, где теснились кадушки с маринованными огурцами, капустой и грибами, света лампы уже недоставало, и Катерина Ивановна ориентировалась не столько по памяти, сколько по ядреному запаху, витавшему вокруг кадушек с соленьями.

– Кажись, эта без укропа, – решила она, набирая голыми руками прохладную хрусткую капусту. Любую другую – с клюквой, семечками укропа ли – Юра не признавал. А ей очень хотелось побаловать сына, всегда любившего подсолониться.

Юра – двадцатипятилетний сын Катерины Ивановны – жил в городе и приезжал к матери только на выходные да в отпуск летом. Он работал электриком и был на хорошем счету у начальства – исполнительный, немногословный, толковый работник. Катерина Ивановна очень им гордилась.

Другое дело – Лиза. Лизавета. Лизонька. За старшую дочь у Катерины Ивановны всегда болело сердце. Она была совершенно неприспособленной к жизни и в свои двадцать восемь казалась пятилетним ребенком, заплутавшим в лесу. После короткого брака, окончившегося разводом, Лиза вернулась в дом к матери – с годовалым Никиткой на руках. Все попытки матери устроить дочь на работу оканчивались слезами и обидами Лизы.

– Что я буду на этом твоем хлебзаводе делать?! – возмущалась она. – Так и скажи, что ненавидишь меня и мечтаешь, чтобы мы с Никиткой уехали!

– Господи, да что ж ты говоришь такое? – пугалась Катерина Ивановна. – Не язык у тебя, Лизка, а помело – машешь им без разбору. Да на хлебзаводе ведь деньги платят, а за Никиткой я присмотрю! Все как у людей будет, пообтешешься, приоденешься, глядишь – и парень хороший найдется.

– Да вся жизнь впереди – успею еще наработаться. А если еще раз эту тему поднимешь – уеду к Юрке жить в город, – грозилась Лизка, – и сама приезжать никогда не буду. И Никитку не привезу.

– Напугала, ишь, – хмыкала про себя Катерина Ивановна. – А когда Юрка женится – обратно к мамке прискачешь ли че ли? Невестка уж тебя, дуру, терпеть не станет.

Уехать жить к Юрке – это, конечно, говорилось для устрашения Катерины Ивановны и служило последним завершающим аргументом в любом споре. Юра жил в маленькой комнатке в общежитии, и «переехать» к нему Лизка не могла при всем желании.

Впрочем, и самого желания что-то менять в своей жизни Лиза не выказывала. А уж когда Юрка заговорил о женитьбе, и вовсе «сдулась». Теперь она плакалась матери, что «все, мы для Юрки отрезанный ломоть, денег на праздники больше высылать не будет». И даже сама заговорила о том, чтобы уехать на заработки на север.

Когда-нибудь потом, разумеется. Не летом же ехать зарабатывать, когда вода в речке так прохладна и свежа, а в саду зреют сладкие ягоды, посаженные матерью.

– Ну когда уже невестыньку мою привезешь? Летом ведь обещалися! – спрашивала громко Катерина Ивановна у деревенской телефонной будки. Куры, неприкаянно бродившие вокруг телефона-автомата, испуганно шарахались в стороны от громкоголосой женщины, – Лизка-то на север собралась, давайте не тяните с приездом. Я вам баньку натоплю, пирогов напеку, в саду уже клубника первая пошла. Приезжай, сынок, приезжай.

– Да, мам, ты не суетись, не надо ничего, – неизменно отвечал Юрка. – Приедем еще. Она деревню не очень любит.

– Избалованная, значит, – горько подытоживала Катерина Ивановна, шмякая тяжелую трубку на рычаг. Та, не выдержав немилосердного обращения, жалобно тренькала. Понурившись, Катерина Ивановна шла домой – туда, где ее ждали нескончаемые дела и заботы.

Уже на излете знойного августа наконец была назначена дата «смотрин». Помолодевшая Катерина Ивановна носилась между кухней и залой и накрывала на стол. В яблоневом саду была жарко натоплена банька, испечены были самые вкусные пироги – с деревенским творогом, с грибами и картофелем, с капусткой. А в комоде, завернутый в белое вафельное полотенце, ждал подарок для невестки – кольцо, доставшееся Катерине Ивановне от собственной свекрови, ныне уже покойной, и тяжелый старомодный золотой браслет.

– Такое уже не носят, – фыркала Лизка. – Отдай мне. Сдам его в ломбард в городе, все деньги будут.

– Счас вот, ага! Не тобой куплено, не тебе и сдавать! – сердилась Катерина Ивановна. – Иди, не облизывайся на чужое добро. Я тебе серьги подарила из энтого комплекта. А это – невестыньке моей…

Катерина Ивановна закрыла крышку кадушки и, придерживая миску с капустой обеими руками, стала осторожно подниматься по скрипучим ступенькам. В горнице отчего-то стояла гробовая тишина, прерываемая лишь тиканьем старинных ходиков на стене.

– Чой-то затихарились вы там? – со смехом начала Катерина Ивановна, появляясь из погреба, и, обомлев вдруг, замолчала. Перед глазами ее возвышались крепкие белые женские ноги с широкими тяжелыми ступнями и неожиданно аккуратными пальчиками. Свободный цветастый сарафан, напоминающий клумбу с маками, гордо демонстрировал окружающим кругленький выпирающий животик.

– Эт-та еще что такое? – Катерина Ивановна всплеснула руками, едва не выронив злосчастную миску с капустой. Передав миску Лизавете и будто не замечая сына, распахнувшего объятия ей навстречу, она обошла невестку кругом, разглядывая со всех сторон, словно диковинную зверушку. – Это как называется? Это когда ж вы успели, а?! Ведь без году неделя как знакомы!

– А что такое без году неделя? – из-под полы цветастого сарафана высунулась умильная мордашка розовощекого мальчонки и хитро уставилась на Катерину Ивановну. – А это ты теперь моя бабушка, да? Пап, это моя бабушка?

– Какой папа? – до Катерины Ивановны еще не доходило, что мальчонка обращается так к ее сыну, Юре. – Мой сын еще не папка никому, ему двадцать пять годков всего, а тебе, поди… Господи, что ж это делается-то, а?! Ты кого привез, сынок? У нее ж живот на подбородок налез, не видишь ли че ли? Ты где эту бабочку нашел?! Глаза, живот и коса – вот она и вся!

Девушка, смущенно улыбаясь, жалась к Юре, словно ища его поддержки. Катерина Ивановна хоть и была в расстроенных чувствах, но сумела метко и быстро определить главные отличительные черты невестки. Огромные, в пол-лица глаза, напоминавшие по цвету переспелые вишни, ярко сияли на темном загорелом лице; длинная черная коса толщиной с мужской кулак была аккуратно заплетена и небрежно переброшена за спину, а срок беременности, судя по животу, уже давно перевалил за вторую половину.

– Коса-то – чисто змея у ней! – не то подивилась, не то посетовала вслух Катерина Ивановна. – Как зовут-то тебя хоть, невестынька?

– Ну ты даешь, мам! Кто ж так гостей встречает? – укоризненно протянул Юрка, загребая мать и сестру по очереди в объятия. – Даже Баба-яга – и та гостей сначала кормила, поила и в баньке парила. А уж потом только кушала. Ну уж есть-то ты нас не будешь? – он рассмеялся и с нежностью поглядел на свою спутницу. – Знакомьтесь, это Алия.

– Как?! Алия? – в ужасе переспросила Катерина Ивановна, нашаривая рукой стул за спиной. – Она что, еще и черемиска?!

«Черемиска», улыбаясь, закивала головой и, к полной неожиданности всех присутствующих, с жаром поцеловала руки Катерины Ивановны. Несмотря на огромный живот, двигалась она с легкостью пушинки. Коса, достававшая девушке до пояса, била ее по спине при каждом шаге.

– Почему черемиска? Татарка она. – Юра оторвал от подола Алии мальчонку и развернул лицом к Катерине Ивановне и притихшей Лизе. – А это Роберт, наш сын, – с нажимом сказал он, сделав акцент на слове «наш».

Катерина Ивановна, помертвев лицом, молчала. Не такую невестку она хотела для сына – далеко не такую. Невесткой ей виделась девушка с русой косой и голубыми глазами, с тихим и ласковым голосом и милым сердцу русским именем. А тут такой срам! Чужая кровь, чужие традиции. И коса-то у нее эта – как змея. И татарчонок ее наглый какой, уже со стола пряник стянул.

– Вот, значит, почему не вез невесту, – горько вымолвила Катерина Ивановна, сурово глядя на сына, – Знал, что не ко двору придется черемиска твоя. Что ж не говорит она у тебя ничего? Немая, что ли?

Щеки на кругленьком, словно лик луны, лице девушки вспыхнули от стыда. С силой оторвав сына от стола, она привлекла его к себе, словно находилась в клетке со злыми тиграми и хотела защитить ребенка от хищников. Потом она развернулась к Юре и сказала ему что-то резкое на незнакомом языке. К удивлению Катерины Ивановны, Юра залопотал в ответ что-то оправдательное. Алия покачала головой и вышла из комнаты, не глядя ни на кого, и увела за собой сына.

– Ха! Ушла! Вот и познакомились, – хмыкнула молчавшая до тех пор Лиза. – Ну, братец, удивил так удивил. Ты на мать-то посмотри, до сих пор в себя прийти не может. Да, хороша Маша – да не наша. То есть Алия. То ли я, то ли не я! Что за имя такое, Господи. Еще и с нагулышем.

– Обыкновенное имя. Татарское. Не лучше и не хуже, чем Лиза, – шепотом ответил Юра, и Лиза поняла – он в бешенстве. Чем злее становился Юрка, тем тише он разговаривал – так повелось еще с детства, и кому, как не Лизе, было не знать об этом. – Имя это, если вдруг кому интересно, означает «Подарок небес», – в глазах Юры заметались молнии – этакие молнии-убийцы, освещающие самые темные и жаркие июльские ночи. Он сел за празднично накрытый стол, с беспокойством посмотрел в окно и снова повернулся к сестре и матери. – Нет, мама, она не немая, просто плохо говорит по-русски и немного стесняется. И мальчик этот – не нагулыш. Вдова она, мужа похоронила, осталась с сыном одна. Да, я тебя обманул – любит она деревню, сама оттуда родом. А не вез я ее сюда только потому, что знал: не понравится она вам. Вот только не вам с ней жить, ясно? А я для себя уже все давно решил. Извините – посоветоваться забыл с вами! – в голосе Юры зазвучали металлические нотки.

Женщины слушали, скорбно понурившись. Лизавета от злости кусала тонкие губы.

– Чем же взяла она тебя, сынок? Неужто в селе мы бы для тебя не подобрали хорошую девушку, без богатого приданого, а? – спросила Катерина Ивановна, с жалостью глядя на сына.

– А когда Лизку замуж выдавать будешь, ее приданое куда денется? – зловеще спросил Юрка, громыхнув тяжелым кулаком по столу так, что обе женщины вздрогнули от неожиданности, а в маленькой горнице за занавеской проснулся и заплакал Никитка. – Значит, так. Алия – моя жена. Обижать ее я вам не позволю ни словом, ни взглядом. А начнете козни против нее плести – смотрите у меня обе.

Он резко встал и вышел за дверь, громыхнув ею об косяк так, что со стены сорвалась картина с вышитыми цветами – творение Катерины Ивановны. Лизка, проворно вскочив с места, прильнула к окну, не обращая внимания на требовательный плач сына из комнаты.

– Мальчонка этот клубнику уже высматривает на грядках, – мигом наябедничала она матери. – А девка стоит – будто плачет, Юрка ее лицо в руках держит и говорит что-то. Дождь там накрапывает – он ее пиджачком своим укрыл. Интересно, они что, правда пожениться успели?

– К ребенку иди! Вона надрывается как, не слышишь ли, че ли? – прикрикнула на дочь Катерина Ивановна. Дождавшись, когда обиженно поджавшая губы Лизка скроется в комнате, она подошла к окну и выглянула в сад.

– Ночная кукушка всегда дневную перекукует, – горестно заключила она, наблюдая за молодой парой из окна. – Господи, Господи!.. Ведь видный парень такой, и в школе учился прилично, а вот поди же – свернул на кривую дорожку, с черемиской связался. Вздурила она ему голову, не иначе. Ох, грехи мои тяжкие! Знать бы хоть, от Юрки пузата али нет. Лизка, щи неси на стол да язык прикуси свой змеиный. Ты своего брата знаешь – у него слова с делом не расходятся. Сиди и улыбайся, поняла?

– Поняла, – сердито отозвалась Лизка, появляясь из комнаты с ребенком на руках. – Только черемиску эту я выведу на чистую воду, вот увидишь! И всю ее хитрую монгольскую сущность Юрке открою. Вот и посмотрим тогда, кто ему дороже!

Глава 2

– Чижало им жить будет, Лизка, сердцем чую. Чижало! – в сердцах сказала Катерина Ивановна, наливая себе пятую чашку чая из пузатого самовара. – Не понимает она наших традиций. И Бог у нее в душе не наш. Свой, Магометанский. А до нашего, поди, и дела ей нет.

– И не говори! – Лизка с опаской взглянула на дверь, опасаясь появления брата, и, понизив голос до шепота, доверительно сообщила: – Видела я, как она на тебя смотрела, когда ты иконку ей поднесла для поцелуя. Явно ведь не понимала, что делать надо. А ручки тебе лобызать при встрече кинулась, подлиза такая!

– Этак она и уборку в Пасху затеет, – разволновалась Катерина Ивановна. – Надо будет Юрке-то сказать, чтоб хоть он…

– Ха! Юрке сказать, – передразнила Лизку мать. – Отрезанный он уже ломоть, мам, обратно не приставишь. Околдовала она его – пропал парень! Слышала, как он по-басурмански уже болтает? А она по-русски только «Спасибо» и сказала, когда ты браслет ей подарила. Лучше б мне его отдала – все равно эта гордячка носить его не будет!

– Будет – не будет – это уж не мое дело! И передается он от невестки к невестке, мне еще его твоя бабка дарила, а ей – ее свекруха. Да и как было не подарить? Юрка и так на меня глазами зыркает. И шепотом мне сказал еще: «Это она, говорит, меня заставила сюда приехать. И подарок тебе приготовила, и радовалась, как ребенок, что маму мою увидит». Вот, мол, какая хорошая у меня жена, а ты ей козью морду строишь!

– А что за подарок-то? – полюбопытствовала Лизка.

– Ой, Лизка, такой набор красивый! Коробочка такая, а в ней на бархатке ложки и вилки мельхиоровые лежат! – радостно сказала Катерина Ивановна. – Да я вот сейчас и открою. Они из баньки выйдут – и за стол сразу, а мы…

– Ты погоди-ка ложки вынимать! – оборвала ее Лизка, хмурясь. – Не барыня, и деревянной ложкой щи похлебает. А наборчик этот в шкаф убери. Я его с собой скоро заберу, когда замуж выйду.

– Это как это скоро замуж выйду? – заклокотала Катерина Ивановна, почуяв неладное. – Лизка, ты от матери ничего не скрывай! Говори правду-матку: есть кто у тебя на примете али нет?!

– Ой, да ну что сразу с расспросами лезть… Это я так сказала, в перспективе, – туманно ответила Лизка, выглядывая в окошко. – Все, идут, тссс! Ни слова о нашей черемиске, а то братец нам головы оторвет!

– В перс-пек-ти-ве, – шепотом повторила сбитая с толку Катерина Ивановна. Неспроста Лизка тему закруглила, ох, неспроста! Надо бы к ней присмотреться получше, да когда там… – дел у Катерины Ивановны было невпроворот.

В пять утра Катерина Ивановна поднималась и шла доить корову Зойку и выгонять ее на пастбище. Месила тесто, сажала в печку высокий круглый хлеб. Сгоняла к озеру гусей и уток, готовила мешанку для кур и свиней, готовила обед. За одним делом следовало второе, третье, десятое. Дела шли друг за другом, в четком армейском порядке, отточенном целыми годами. И в годах тех была вся человеческая жизнь.

Лизу не будила – жалела. Никитка часто плакал по ночам, поднимая мать, и Катерина Ивановна давала дочери выспаться. Она старалась делать свои дела бесшумно: ходила по дому на цыпочках, шикала на слишком громко требовавшего еду кота Василия или вовсе выгоняла его на улицу – «Ступай мышей ловить, дармоед». Ставни в горницах тоже не трогала, и до самого полудня в доме царил зеленый полумрак.

Лизка целый день проводила в доме или лузгала семечки в тенечке в саду. В сельский клуб она после своего приезда не вышла ни разу, на гулянки ее тоже уже не звали. За кого и когда она собиралась замуж – было для Катерины Ивановны великой загадкой.

После обильного застолья, продолжавшегося часа два, Катерина Ивановна взглянула на свою невестку другими глазами. Нет, конечно, в одночасье она ее не полюбила, но было в этой чужой для нее женщине что-то такое, что вызывало бесспорное уважение. И первое, что отметила Катерина Ивановна, – это легкий характер своей невестки.

– А ты, верно, обижаться совсем не умеешь! – сказала она, глядя на позабывшую все обиды Алию. – Кукситься не стала, молчуньей не сделалась. Молодца! Лизка моя, если обидится – клещами слова не выманишь! – посетовала она, но, увидев выразительный взгляд дочери, предпочла замолчать.

– Обижаться нельзя! Нехорошо это, грех! – в словах девушки слышался легкий акцент – впрочем, ничуть не портивший ее речи и не искажающий смысла сказанного. – Вы на мою нэнэй[1] похожи. Она меня ругала – и все правильно ругала, за дело! Чтобы я человеком росла! Даже крапивой иногда… – не сумев подобрать слово, она выразительным жестом изобразила порку и сама же весело рассмеялась собственным воспоминаниям.

Лизка с отвращением смотрела на брата. Господи, что можно найти в этой черной дуре? Разговаривать толком не умеет, только рот кривит и ржет. Волосья на голове отрастила – хоть зад ими подтирай! А этот в рот ей глядит как цуцик. Еще и ублюдка чужого на колени себе посадил и сыном своим называет. Вообще очумел!

А она, Лиза, в свои двадцать восемь – еще красавица. Тонкая талия, белые ручки, длинная лебединая шейка. И – одна! И Никитка ее безотцовщина теперь.

– А нэнэй – это кто? – громко спросила она, с отвращением глядя на Роберта. – Няня, что ли?

– Это бабушка, – пояснил Юрка. – Лизок, плесни чайку, а?

– А ты жену свою попроси! Пусть зад свой оторвет от стула и матери поможет! – зло ответила Лизка, поднимаясь. – Или у них это не принято? – И, едва не опрокинув лавку, она убежала в комнату.

Алия опустила голову и промолчала. После обеда она также молча убрала всю посуду со стола и перемыла все чашки и ложки в тазу на кухне. Потом попросила у Катерины Ивановны ведро с тряпкой и принялась мыть пол. И мыла до тех пор, пока это не увидел выходивший покурить Юрка.

– А потом он у нее тряпку с ведром забрал и сам стал полы намывать! – делилась Лизка переживаниями со своей лучшей подругой Грушей, сидя вечерком на завалинке и лузгая семечки. – А ей велел идти и отдыхать – он, мол, сам все что нужно сделает. Еще и матери выговорил – зачем, мол, дала ей такое тяжелое ведро, она ребенка нашего ждет. Мне, когда я беременная ходила, полы никто не мыл – и ниче не отвалилось у меня! – Она зло сплюнула на землю.

Грушка – разбитная женщина лет сорока, в красном сарафане в белый горох и в галошах на босу ногу, смотрелась на фоне тщедушной Лизы ее ровесницей. Она легко подтолкнула Лизку в бок и рассмеялась:

– А ты, поди, обзавидовалась! Подумаешь, полы помыл разок. Молодец, мужик! А ты чего скуксилась, не пойму? Жалко брата черемиске отдавать? Так все равно отдавать придется, Лизок. Не твой он. Не твоя собственность.

– Да если бы она человек была нормальный, я бы слова не сказала! – вскинулась Лизка. – Всех околдовала в доме. И Юрка ее любит, и мамка уже ахает и охает: «Какая хорошая у меня невестка». И Никитку она на руки взяла – он сразу и успокоился, а у меня орал как резаный, пупок наревел с луковицу! Одна я как неприкаянная на этом свете! – она закрыла лицо руками и всхлипнула.

– Замуж тебе надо, Лизавета, – заметила снисходительно Груша. – Сразу прикаянной станешь. Оно всегда так, если у мужика объятья крепкие, – и она сладостно зажмурилась, как кот, объевшийся сметанки.

– За кого замуж-то? – зашмыгала носом Лиза. – Тут из мужского пола свободные одни старики да собаки, остальные все женатые уже, у всех семеро по лавкам скачут.

– А вон – гля, Котька Подгорный идет, – Груша схватила подругу за локоть. – Чем тебе не муж? Ля, ля, за щеку держится – опять, видно, поцапался с Клавкой своей! Ну, чем тебе не муж, говорю?! Пора Клавке и честь знать, не все же одной счастья женского хочется! – и она негромко, но по-мужски крепко свистнула: «Эй, Котька! Костик! Айда к нам!»

Глава 3

– Лизка! Ты чего тама делаешь? Я ж картошку три дня назад как прополола!

Катерина Ивановна, приставив ладонь к глазам, вглядывалась в дальний конец огорода. Участки в этом конце поселка располагались на пологом склоне, неторопливо сбегавшем к речке, и летом утопали в зелени. Катерина Ивановна была страстным садоводом – любая палка, воткнутая ею в землю, мгновенно начинала цвести и плодоносить – что уж там говорить о многочисленных грушах, яблонях и сливах, насаженных по всему периметру участка?

Но самая большая часть огорода была, разумеется, засажена картофелем. Картошка здесь считалась вторым хлебом: ее запекали в печи, жарили со сметаной и грибами, варили и даже ели в сыром виде, как яблоки. Катерина Ивановна, не разгибая спины, своими руками пропалывала картофельные угодья, поливала их в засуху и кропотливо, по одному собирала колорадских жуков. Доверить такое ответственное дело Лизке она не могла – а та в свою очередь и не рвалась помогать матери.

Представьте же себе удивление Катерины Ивановны, когда она увидела свою Лизу среди картошки! Судя по полусогнутой спине, Лиза пропалывала в огороде сорняки.

– Лизка! Кто ж на таком солнцепеке в огород выходит? Сгоришь ведь, как уголек! – Катерина Ивановна подошла поближе, желая убедиться в том, что это не обман зрения.

Да, это и в самом деле была Лизка. В большой соломенной шляпе и в открытом купальном костюме.

– Эт-та что еще такое?! – нахмурилась Катерина Ивановна, разглядывая дочь. – Ты бы еще раздетой в огород вышла! Прикрой срам-то, всех суседей небось переполошила своим видом, ворона этакая! Заборы-то, чай, не каменные.

– Здрасьте, Катерина Ивановна!

Катерина Ивановна вновь приставила ладонь к глазам и обернулась на звук знакомого голоса. Справа чинил свой прохудившийся забор сосед – Костя Подгорный. Чуть поодаль его жена Клавка с остервенением выбивала из ковра пыль и искоса поглядывала в их сторону.

Костик Подгорный был ровесником Юры – они вместе ходили в один класс и были лучшими друзьями. После окончания школы Юра подался в город, а Костя остался в поселке, устроился работать на кирпичный завод и женился на девушке из соседней деревни, Клаве.

Весь поселок знал, что Котька с Клавой живут как кошка с собакой – дело у них доходило до драк с вызовом участкового. У супругов подрастали трое красивых и весьма бойких мальчишек.

– Здравствуй, Костя, здравствуй! – приветливо начала Катерина Ивановна. – И ты работу затеял в самое пекло! И Лизке моей вот дома не сидится!

Клава по ту сторону забора сердито отбросила выбивалку на землю и, что-то пробурчав себе под нос, ушла в дом. Озадаченная странным поведением соседки, Катерина Ивановна перевела глаза на дочь и обнаружила, что та не сводит глаз с Костика – вернее, с его мускулистых плеч и крепкой, гибкой спины, на которой блестели капельки пота.

– Ах, бесстыжие твои глаза, а ну иди в дом, – чуть ли не прикрикнула Катерина Ивановна, подталкивая дочь в спину. – Ты чего удумала, а? Ты на кого глаз положила?! Он же женатый мужчина ведь, Лизка, постыдилась бы!

– Ну, мам, – лениво отозвалась Лизка больше для проформы, однако неожиданно повиновалась – направилась к дому. Но напоследок еще раз направила страстный взгляд на соседний участок.

– Котька! Я ж сказать забыла! – вдруг вспомнила Катерина Ивановна. – Юра жену привез! Приходите к нам под вечер с Клавой, да гармошку свою захвати! Песни будем петь! И детишек приводи, я им пирожков спеку с ягодами!

– Ладно, Катерина Ивановна!

– Ты смотри у меня, девка! – накинулась на дочь Катерина Ивановна, едва ступив на крыльцо. – Не уберегла своего мужика – а чужого не трогай! Нехорошо это, подло!

– Был чужой – станет мой! – протянула Лизка, растягиваясь на прохладных ступеньках под тенью старой яблони. – Ох, умаялась я в огороде! Буду тут до вечера лежать!

– Да у них же трое детишек подрастают, побойся Бога, Лизавета! – Катерина Ивановна боязливо перекрестилась. – Не бери греха на душу, не лезь к ним! Вона сколько свободных парней по деревне гуляет! Выходи вечерком на танцы да веди себя скромнее – все ж с дитем ты, не кажному мужику понравится это. А к Котьке не лезь! Увижу, что глаза свои пучишь, – так за косы оттаскаю, что мало не покажется, слыхала? Ступай оденься! Одежи тебе мало ли, че ли?! И брату с женой на глаза в таком виде показываться не смей!