Алексей Дмитриевич Алюков The devil's side: ТОМ I

Теперь они ехали домой. Красная «Тойота» — та самая, что пережила переезд через океан, — мягко катила по асфальту. За рулём сидел Энтони, одетый по-летнему: красная рубашка-поло с коротким рукавом, светлые брюки, лёгкие кожаные туфли. Его лицо, покрытое первыми морщинками, выражало спокойное, умиротворённое довольство. Рядом с ним сидела Скарлетт — её светлые, блондинистые волосы развевались на ветру из открытого окна. Она была одета в белоснежную майку, подчёркивавшую её всё ещё стройную фигуру, и лёгкие шорты. На ногах — босоножки с ремешками. Ей было тридцать девять, но выглядела она едва на тридцать — спасибо хорошей генетике и французской косметике.

На маленьком Бэне были синеватые шорты до колен, такая же синеватая футболка с принтом в виде динозавра и новенькие кроссовки с белыми шнурками. Его лицо, ещё по-детски пухлое, сияло от счастья. В руках он сжимал остатки сахарной ваты — липкой, розовой, тающей на языке.

По радио что-то говорили про запуск шаттла «Дискавери», про японскую лабораторию «Кибо», про шесть американских астронавтов и одного японского. Энтони слушал вполуха. Скарлетт дремала, пригревшись на солнце. Бэн пытался доесть вату, но она уже превратилась в липкий комок.

— Бэн, как тебе? Понравилось представление? — спросила Скарлетт, оборачиваясь назад.

— Да, мама! — Бэн широко улыбнулся, продемонстрировав дырку на месте выпавшего молочного зуба. — Особенно слоны! Они такие большие! Я хочу слона!

— Ну, деньги точно не на ветер ушли, — заметил Энтони.

— Вечно ты о деньгах, — Скарлетт улыбнулась и чмокнула мужа в щёку. — Экономный ты мой Тони.

— А что такого? Деньги считать надо. Тем более что слона мы ему всё равно не купим.

Все рассмеялись. И в этот момент — момент абсолютного, чистого счастья, когда всё было хорошо и правильно, — на дороге, прямо перед въездом в их район, появился человек.

Он стоял посреди проезжей части — неестественно прямой, как столб, — и смотрел прямо на машину. Высокий, в длинном, до пят, чёрном пальто. Седые волосы, развевающиеся на ветру. Энтони видел его лицо — видел шрам, пересекающий левую щёку, видел красные, горящие глаза, видел дьявольскую улыбку.

Мистит.

Никто больше его не заметил. Скарлетт смотрела в телефон. Бэн — о, ирония судьбы — в этот самый момент закрыл глаза, пытаясь слизнуть с пальцев остатки сахарной ваты.

Энтони крутанул руль. Резко, отчаянно, инстинктивно — просто чтобы не врезаться в человека на дороге. Машина вильнула вправо. Колесо попало в выбоину на обочине. Раздался хлопок — громкий, резкий, как выстрел. «Тойота» подпрыгнула, завалилась на бок, перевернулась. Мир за окном превратился в калейдоскоп из неба, асфальта, травы. Металл стонал. Стёкла лопались, разлетаясь фонтанами осколков. Крики — чьи-то крики, — заглушённые рёвом мотора и скрежетом металла. А потом — тишина.

Энтони умер мгновенно. Арматурный прут, вылетевший из багажника при ударе, пронзил его грудь насквозь — вошёл под левую лопатку и вышел через сердце. Он не успел ничего почувствовать. Его глаза, всё ещё открытые, застыли, глядя в никуда, и в них — в последний миг — отразился не страх, а горькое, отчаянное осознание: не убежал.

Скарлетт умерла через несколько секунд. Другой прут вошёл ей в живот и разорвал печень. Она ещё дышала, когда Бэн очнулся, — хрипло, неровно, с булькающим звуком. Кровь толчками вытекала из раны, пропитывая сиденье, капая на пол, собираясь в лужицу на потолке (который теперь был внизу). Её губы беззвучно шевелились — она звала детей или молилась, неизвестно.

Бэн открыл глаза.

Он висел вниз головой, пристёгнутый ремнём безопасности. В ушах звенело. Перед глазами всё плыло — красное, чёрное, серое. Он попытался пошевелиться — и острая боль пронзила плечо. Что-то было сломано. Он не понимал, что именно. Он вообще мало что понимал.

Первое, что он увидел, были ноги. Чьи-то ноги в босоножках — прямо перед его лицом. Он поднял взгляд выше. Мама. Она висела на ремне безопасности — таком же, как у него, — и её глаза были открыты. Но они не смотрели на него. Они смотрели сквозь него — в какую-то точку за его спиной, где уже никого не было.

— Мама? — прошептал Бэн. — Мама, очнись.

Она не очнулась.

Он повернул голову — это стоило ему невероятного усилия, — и увидел отца. Энтони сидел на водительском сиденье (или, вернее, висел на нём, потому что машина лежала на крыше), и из его груди торчало что-то длинное, тёмное, блестящее от крови. Бэн не сразу понял, что это такое. А когда понял, его замутило.

Слёзы брызнули из глаз — горячие, солёные, смешиваясь с кровью, которая текла откуда-то из рассечённого лба. Бэн никогда не чувствовал такой боли — не физической (к ней он почти привык за годы школьных побоев), а какой-то другой, более глубокой, разрывающей изнутри. Он плакал и звал маму и папу. Никто не отвечал.

Он сам не понял, как отстегнул ремень. Пальцы — маленькие, дрожащие, все в крови — нашарили кнопку, нажали. Ремень щёлкнул, и Бэн рухнул на потолок автомобиля, больно ударившись сломанным плечом. Он закричал — но крик потонул в звоне, всё ещё стоявшем в ушах.

Окно было разбито. Осколки стекла усеивали всё вокруг, блестя в лучах заходящего солнца, как алмазы. Бэн пополз к окну — на четвереньках, потом на животе, волоча непослушное тело по битому стеклу. Осколки впивались в ладони, в колени, в живот. Он не чувствовал их. Он вообще перестал чувствовать боль. Осталось только одно желание — выбраться. Выбраться из этой искорёженной, смятой, окровавленной консервной банки, которая ещё полчаса назад была семейным автомобилем.

Он выполз. Прополз несколько метров по траве — мокрой, холодной, пахнущей землёй и бензином. А потом машина взорвалась.

Взрывная волна ударила в спину, швырнула Бэна лицом в траву. Жар опалил затылок. Бэн лежал, распластавшись, и слушал, как за его спиной ревёт пламя, пожирая останки «Тойоты» и его родителей. Он не оборачивался. Он не мог.

Через некоторое время — он не знал, сколько прошло, может, десять минут, а может, и час — рядом остановилась другая машина. Хлопнула дверца. Быстрые шаги по асфальту. Чей-то голос — молодой, взволнованный, — говорил по телефону, вызывая скорую.

А потом над Бэном склонился человек. Молодой парень в тёмных джинсах, полусапогах и простой чёрной футболке. У него было приятное, располагающее лицо — тёмные волосы, правильные черты, лёгкая небритость. Он опустился на корточки и заглянул Бэну в глаза.

— Всё будет хорошо, парень, — сказал он. — Я Майлз Пакертон. Я полицейский. Я о тебе позабочусь.

И тогда — впервые, но далеко не в последний раз — Бэн почувствовал холод. Не физический холод, не озноб от шока и потери крови. Другой холод. Ментальный. Душевный. Тот самый холод, который он ощущал в ту ночь, когда отец заключил сделку. Тот самый холод, который исходил от Мистита. Он поднял глаза на Майлза — и ему показалось, что в глубине его зрачков, на одну короткую, почти неуловимую секунду, полыхнул красный огонь.

Но он был слишком мал. Слишком измучен. Слишком раздавлен горем. И он ничего не сказал.

Майлз довёз Бэна до больницы. Ему обработали ноги, руки, голову — десятки мелких порезов, ушибов, синяков. Сломанное плечо вправили и зафиксировали. Сказали, что он родился в рубашке. Сказали, что ему повезло. Бэн молчал.

Потом Майлз отвёз его домой. К Элизе.

Элиза открыла дверь — в ночнушке, босая, с распущенными волосами. Она увидела брата — всего в бинтах, в крови, с пустым, ничего не выражающим взглядом — и закричала.

— Что случилось?! Где мама?! Где папа?!

Она кричала долго. Сначала — вопросы, требования, мольбы. Потом — просто крик, животный, истошный, полный боли. Майлз обнял её — крепко, по-хозяйски. Прижал к себе. Что-то зашептал на ухо. И Элиза — Бэн видел это отчётливо, ясно, как на фотографии — начала затихать. Её плечи перестали вздрагивать. Крики сменились всхлипами, всхлипы — тихим, ровным дыханием. Её глаза, ещё минуту назад полные отчаяния, стали... пустыми? затуманенными? Бэн не мог подобрать слова. Но он понял — с Майлзом что-то не так. Что-то очень, очень неправильное.

Позже, когда Майлз ушёл, они сидели в маленькой комнатке Бэна. Элиза опустилась на колени перед его кроватью, обняла его, прижала к себе. Бэн плакал. Впервые за весь день — по-настоящему, навзрыд, не сдерживаясь.

— Это всё из-за меня, — шептал он, захлёбываясь слезами. — Не надо было в этот цирк идти. Если бы мы не поехали в цирк...

— Не вини себя, братик. — Элиза гладила его по голове, и её голос — ласковый, как пение соловья, — был полон слёз. — Ты не виноват. Ни в чём не виноват. Так получилось. Так... получилось.

— Сестрёнка! — Бэн вцепился в неё так, будто хотел врасти, слиться, стать одним целым. — Я боюсь! Мне страшно!

— Не бойся. Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Я буду любить тебя, как сестра и как мама. Бог и я — мы не дадим тебя в обиду. Слышишь? Никогда.

Она уложила его в кровать, закутала в одеяло, поцеловала в лоб. Выключила свет. Вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Бэн остался один.

И тогда он почувствовал это. Знакомое, мерзкое, липкое ощущение — будто кто-то сверлил ему спину взглядом. Он лежал лицом к стене, боясь пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Холодный пот выступил на лбу. Нет. Пожалуйста. Только не сейчас. Только не сегодня.

Любопытство — или что-то другое, более тёмное — пересилило страх. Он медленно, очень медленно повернулся на спину.

Над его кроватью стоял Мистит.

Он был точно таким же, как в ту ночь, когда приходил к отцу — высокий, сухой, в длинном чёрном пальто. Его красные глаза горели в темноте, освещая лицо зловещим багровым светом. Шрам на щеке, казалось, пульсировал. Он смотрел на Бэна — и улыбался. Ласково. Почти по-отечески.

— Теперь нам ничто не помешает, мой маленький Бэнни, — прошептал он. Его голос был тихим, вкрадчивым, обволакивающим.

Он протянул руку — длинную, костлявую, с острыми, жёлтыми ногтями — и коснулся щеки Бэна. Пальцы были горячими, как раскалённый металл. Бэн хотел закричать — и не мог. Хотел убежать — и не мог. Его тело оцепенело, будто парализованное ядом. Только глаза — широко раскрытые, полные невыразимого ужаса — следили за каждым движением старика.

— Ты мой, — прошептал Мистит. — Ты всегда был моим. С самого рождения. Спи спокойно, мальчик. Мы ещё увидимся.

Он растворился в клубе чёрного дыма. Дым рассеялся, оставив после себя запах серы и липкое, тошнотворное ощущение чужого присутствия.

Бэн начал молиться. Он шептал слова, которые слышал от матери, — «Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё», — но слова застревали в горле, путались, теряли смысл. Он молился Богу, в которого не верил. Молился, чтобы этот кошмар прекратился. Чтобы этот старик оставил его в покое.

Но Мистит не оставил.

С этого дня он приходил каждую ночь. Иногда стоял в углу и просто смотрел. Иногда подходил ближе и гладил Бэна по голове, нашёптывая что-то неразборчивое. Иногда просто сидел на краю кровати, как заботливый дедушка, и улыбался своей жуткой, дьявольской улыбкой. Бэн просыпался в холодном поту, кричал, звал сестру — но когда Элиза вбегала в комнату, в ней уже никого не было. Только запах серы. Только тени в углах.

Он рассказал Элизе о «галлюцинациях». Та отвела его к психиатру — седому, усталому мужчине в очках с толстыми линзами, который выписал Бэну таблетки и сказал, что это «посттравматическое расстройство на фоне перенесённого шока». Таблетки не помогали.

Мистит всё равно приходил.

IV

После страшной катастрофы прошло пять лет. Бэну было четырнадцать, и его жизнь превратилась в бесконечный, монотонный кошмар.

Каждый день одно и то же. Проснуться. Умыться. Позавтракать (если было чем). Пойти в школу (где его ждали издёвки и побои). Вернуться домой. Сделать вид, что всё нормально. Лечь спать. Увидеть во сне Мистита. Проснуться в холодном поту. И так по кругу.

Школа была худшим местом на земле — после, конечно, общественного туалета на автовокзале и заброшенного склада в Уэйл-порте. Одноклассники травили Бэна с первого дня. Сначала за то, что он американец (в Эвилле это считалось почти преступлением). Потом за то, что он странный — тихий, замкнутый, вечно озирающийся по сторонам. Потом — за то, что его сестра «шлюха» (так говорили старшеклассники, и Бэн ничего не мог им возразить — сам он уже начинал в это верить).

В этот день всё было как обычно. Декабрь, холод, снег, превратившийся в серую кашу под колёсами машин. Бэн опоздал на первый урок минут на пятнадцать и теперь плёлся по пустому школьному коридору, надеясь проскользнуть в класс незамеченным. Его школьная форма — чёрные брюки, чёрная жилетка, белая рубашка, бабочка на шее — была помята и испачкана. Портфель, который он тащил в правой руке, был старым, потёртым, с оторванной лямкой. На ногах — кроссовки (на зимние ботинки денег не хватило), уже промокшие насквозь.

Учительница — сухая, строгая старуха лет семидесяти с седыми буклями и в розовом пальто, накинутом на плечи, — поджала губы, увидев его.

— Здравствуйте, можно войти? — спросил Бэн, стараясь, чтобы голос звучал как можно тише и незаметнее.

— Да, только быстро.

Он проскользнул на своё место — последняя парта у окна, — сел, достал учебник. Всё как всегда. Урок тянулся бесконечно. Бэн смотрел в окно, за которым кружились редкие снежинки, и думал о своём.

И тут он увидел его.

Мистит стоял за окном. Прямо на школьном дворе, за забором, у старого дуба. Он был одет в то же чёрное пальто, что и всегда, и его седые волосы были зачёсаны назад. Он не двигался. Просто стоял и смотрел. Прямо на Бэна. И улыбался — ехидно, торжествующе, будто говоря: никуда ты от меня не денешься, мальчик. Я всегда рядом. Всегда.

Бэн моргнул — и Мистит исчез. На его месте была только пустая, заснеженная лужайка. Холодный пот выступил на лбу. Сердце забилось быстрее. Галлюцинация. Просто галлюцинация. Таблетки, наверное, перестали действовать. Нужно увеличить дозу.

Большая перемена. Бэн вышел во двор, надеясь, что свежий воздух приведёт его в чувство. Снег скрипел под ногами. Морозный воздух обжигал лёгкие. Он вдохнул полной грудью — и снова увидел его. Мистит стоял в тени школьного забора и смотрел. Теперь он не улыбался — просто наблюдал, как учёный наблюдает за лабораторной мышью.

— Чего, мудила, смотришь?

Бэн вздрогнул и обернулся. Позади него стояли старшеклассники — человек пять или шесть. Все как на подбор: неряшливо одетые, с наглыми, самодовольными лицами. Лидер — тощий, с кудрями, напоминавшими птичье гнездо, и с вечной сигаретой в зубах. Рядом с ним — жирный, с прыщавым лицом и маленькими, заплывшими глазками. Остальные — просто массовка, статисты, готовые поддержать вожака.

— Ты, кстати, слышал, что твоя сестра шлюха? — продолжал кудрявый, сплёвывая на снег. — Говорят, она со всем полицейским участком переспала. И с Майлзом, и с его дружками. Что скажешь?

Бэн сжал кулаки. В висках застучало. Он знал, что не надо отвечать. Знал, что лучше промолчать, развернуться и уйти. Но что-то внутри него — может быть, накопившаяся за годы ярость, может быть, присутствие Мистита за спиной — требовало ответа.

— Может быть, — сказал он, глядя кудрявому прямо в глаза. — Но ей нужен стажёр. Твоя мамка, думаю, на эту роль подойдёт.

На секунду повисла тишина. Кудрявый захлопал глазами — он явно не ожидал, что жертва даст отпор. А потом его лицо исказилось от злобы.

— Ты чё сказал, щенок?!

Жирный ударил первым — без предупреждения, без замаха, просто врезал кулаком в солнечное сплетение. Бэн согнулся пополам, хватая ртом воздух. А дальше посыпались удары — методичные, жестокие, безжалостные. По голове. По спине. По плечам. По почкам. Он упал на снег, свернулся калачиком, прикрывая голову руками — старая, проверенная тактика. Били его ногами — тяжёлыми, зимними ботинками, которые оставляли на теле синяки и кровоподтёки. Бэн не кричал. Не просил пощады. Просто терпел, стиснув зубы, считая удары. Раз. Два. Три. Четыре...

— Так! Это что такое?!

Голос учительницы — миссис Ларенктон, молодой, строгой, подтянутой, — разнёсся над двором. Хулиганы тут же отпрянули, разбежались в разные стороны, как стая гиен при появлении льва. Учительница подбежала к Бэну, помогла ему подняться.

— Ты как? — спросила она, с тревогой вглядываясь в его лицо.

— Со мной всё хорошо, миссис Ларенктон, — прохрипел Бэн, сплёвывая кровь. — Просто упал.

— Упал, как же. — Она поджала губы, но ничего больше не сказала. Она уже знала, что Бэн никогда не называет имён. И она знала, почему. Потому что месяц назад Бэна избили до черепно-мозговой травмы, и тогда Элиза, получив звонок из школы, примчалась и забрала его в больницу. И с тех пор Бэн молчал. Называть имена было бесполезно — обидчиков не наказывали. Зато наказывали его самого — ещё сильнее, ещё злее, ещё изощрённее.

Уроки закончились в три. Уже начинало темнеть — зимний день короток. Бэн вышел из школы и поплёлся домой. Путь его пролегал через пустынный, плохо освещённый переулок, где обычно собирались местные алкаши. Сегодня здесь было пусто. Подозрительно пусто.

И тут он снова увидел его.

Мистит шёл прямо на Бэна. Не стоял, не наблюдал, не прятался — а шёл. Быстро, целеустремлённо, и его ноги, казалось, не касались земли. Он летел над асфальтом, как призрак, как оживший кошмар. Его красные глаза горели, как два прожектора, и в их свете Бэн чувствовал себя зайцем, пойманным в свете фар.

Он побежал.

Никогда в жизни он не бегал так быстро. Ноги сами несли его по переулкам, через дворы, мимо мусорных баков и ржавых гаражей. Ветер свистел в ушах. Лёгкие горели от нехватки кислорода. Мышцы ног сводило судорогой, умоляя остановиться. Но он не останавливался. Он бежал, бежал, бежал — и с каждым шагом чувствовал, как холодное дыхание Мистита касается его затылка.

Город вокруг странным образом опустел. Ни людей, ни машин, ни бродячих собак — никого. Только пустые улицы, залитые оранжевым светом фонарей. Только снег, хрустящий под ногами. Только страх, сковавший всё тело ледяным панцирем.

Он влетел в подъезд, взбежал по лестнице, трясущимися руками открыл замок (ключ всё время выскальзывал из пальцев, падал, и он чертыхался, поднимая его с пола). Ввалился в квартиру. Захлопнул дверь. Запер на все замки. Прислонился спиной к стене и сполз вниз, тяжело дыша.

— Бэн? Это ты?

Элиза вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Увидела брата — побитого, в грязной, порванной одежде, с кровоподтёком на скуле и разбитой губой — и тяжело вздохнула.

— Те же хулиганы?

— Угу.

— Почему ты не можешь ответить, кто это?! — в её голосе зазвенели истерические нотки. — Я бы сообщила Майлзу, и он поговорил бы с ними! Почему ты молчишь?! Почему ты всё время молчишь?!

— Потому что это бесполезно! — Бэн вскочил на ноги. — Твой Майлз ничего не сделает! Он только и умеет, что...

Он осёкся. Потому что увидел её лицо. Увидел, как изменилось её выражение — от тревоги к гневу, от гнева к чему-то, похожему на ненависть. И он понял, что снова проиграл.

— Не смей, — прошептала она. — Не смей говорить о нём плохо.

— Элиза, я...

— Заткнись! — она закричала, и слёзы брызнули из её глаз. — Просто заткнись, Бэн! Я устала! Я так устала!

Она развернулась и ушла на кухню. Хлопнула дверью.

Бэн постоял ещё минуту, глядя ей вслед. Потом развернулся и ушёл в свою комнату. Там он лёг на кровать, свернулся калачиком и заплакал — тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Чувство безысходности, его вечный спутник, снова было рядом — гладило по голове, нашёптывало на ухо: ты один. Ты всегда был один. Так будет всегда.

Через полчаса дверь открылась. Элиза вошла неслышно, села на край кровати. Положила руку на плечо Бэна.

— Прости меня, братик, — прошептала она. — Я не знаю, что со мной. Прости.

Он повернулся, обнял её. Так они и сидели — двое сирот, прижавшихся друг к другу, как два замёрзших воробья в зимнюю стужу. Слёзы текли по их щекам, смешиваясь, и в этом молчании было больше любви, чем в любых словах.

V

К девятнадцати годам Бэнджамин Лиин превратился в то, что люди называют «пропащим». У него не было работы. Не было образования (университет он бросил на первом курсе). Не было денег. Не было друзей. Были только долги, репутация алкоголика и бунтаря, и съёмная квартира в самом дерьмовом районе Эвилля — Уэйл-порте, — которую он называл домом.

Июнь 2016 года. Жаркий, душный день. В центре Эвилля кипело восстание.

Новый мэр, мистер Тасельвофф — тучный, потный человечек с бегающими глазками и вечно прилизанными волосами, — прославился драконовскими методами управления. Сократил социальные пособия. Разогнал профсоюзы. Увеличил налоги. В общем, вёл себя как типичный фюрер местного разлива, и народ, измученный нищетой и безработицей, вышел на улицы. Бэн был в первых рядах.

Он стоял среди толпы — триста, может, четыреста человек — и кричал вместе со всеми: «Долой фашистов! Фашистам не место у власти!» В одной руке он сжимал бутылку с зажигательной смесью, в другой — обрезок арматуры. Его лицо, бледное и осунувшееся, было перекошено от ярости. Его длинные светлые волосы с выбритыми висками развевались на ветру. Глаза горели тем самым огнём, который появляется у людей, когда им больше нечего терять.

Бэн изменился. Сильно изменился за последние годы. Из пухлого, добродушного мальчика он превратился в худого, жилистого юношу с резкими, угловатыми движениями и вечно настороженным взглядом. Его лицо стало жёстче. Скулы заострились. Челюсть, казалось, стала шире. Он носил всё ту же причёску — длинный верх, выбритые виски и затылок, — и всё ту же одежду: тёмные джинсы, сапоги, красную рубашку-поло и чёрное пальто с капюшоном. Одежда была потрёпанной, местами порванной, но ему было плевать. Ему вообще много на что было плевать в последнее время.

Центр города разделился на две стороны. С одной — полицейский кордон, ребята в бронежилетах и с дубинками, за спинами которых, как кукловод, прятался майор Пакертон. С другой — разъярённая толпа, среди которой затерялся Бэн.

Он сразу нашёл Майлза взглядом. И Майлз нашёл его. Они смотрели друг на друга через море людей — молодой бунтарь и старый, циничный полицейский, — и между ними, казалось, проскакивали электрические искры. Я знаю, кто ты, — говорил взгляд Бэна. — Я знаю, что ты сделал с моей сестрой. Я знаю, что ты не человек. И однажды я заставлю тебя заплатить.

Майлз улыбнулся — покровительственно, снисходительно, — и сделал знак своим людям.

Началась бойня.

Дубинки, слезоточивый газ, резиновые пули. Толпа хлынула вперёд, и Бэн побежал вместе со всеми. Он был в первых рядах. Он разбил бутылку с коктейлем Молотова о щит полицейского и увидел, как тот вспыхнул, заорал, бросился на землю, пытаясь сбить пламя. Он ударил кого-то арматурой — он не знал кого и не хотел знать. Он дрался, как зверь, и в эти минуты чувствовал себя живым — по-настоящему живым, впервые за многие годы.

Но силы были неравны. Восстание задавили. Бэна скрутили трое полицейских, избили — методично, с расстановкой, — и прижали лицом к горячему асфальту.

— А ну не дёргайся! — рявкнул один из них, заламывая ему руку.

— Не трогайте его, — раздался спокойный, властный голос.

Майлз. Он подошёл — не спеша, вразвалочку, — и присел на корточки перед Бэном. В его руке был пистолет, и он задумчиво вертел его, будто раздумывая, куда бы пристроить.

— Что ж, ты блестяще себя показал, засранец. — Он улыбнулся — холодно, жестоко, — и коротко, без замаха, ударил Бэна рукоятью пистолета в нос.

Хруст. Вспышка боли. Темнота.

Очнулся Бэн в обезьяннике. Вонючая камера, голые бетонные стены, решётка, матрас на полу. В углу, опершись спиной о стену, стоял Мистит и смотрел на него. Его красные глаза горели в полумраке, и в них плясали весёлые искорки.

— Ты молодец, мальчик, — сказал он. — Ты показал себя как настоящий лидер. Даже тяжело представить, что такого эти жалкие людишки в тебе нашли, что так ринулись за тобой, как стадо баранов. Что ж... твоя награда близка.