Полная версия:
Алиса Флит Возвращение из Зазеркалья
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Очень слабая, «двойку» надо ставить, она больная у вас что ли? Мама, как и всегда в таких случаях твердо, чеканя каждый слог, отвечала:
— Ставьте, что заслуживает. Амир Борисович пожимал своими атлетическими плечами, как бы ни понимая такого вопиюще равнодушного отношения к любезной его сердцу физкультуре. Многозначительно глядя на присутствующих коллег, он поднимал одну бровь на своем красивом лице, качал печально головой, давая понять, что лично он даже не представляет, что может случиться в будущем с девочкой, родители которой совершенно не осознают всей важности физической подготовки. Надо сказать, что мама ни во время нашей с братом учебы, ни тогда, когда училась уже моя дочь, никогда не пользовалась, так сказать, служебным положением. Никогда не просила учителей о каких-то привилегиях, ни для одного из нас. Даже, когда выяснилось, что к шестому классу, в области математики я не продвинулась ни на шаг дальше элементарных арифметических действий (и это при наличии репититора!). Эмоциональная учительница этого жуткого для меня предмета потребовала от мамы незамедлительных и активных действий, но и тогда, верная себе, мама сказала: «Ставьте то, что заслуживает».
В этом вся мама. Я пока не встречала человека, который настолько ставил бы интересы семьи, а особенно детей выше собственных. Не помню, чтобы она сидела без дела. Мучаясь всю жизнь сильнейшей головной болью, она, приняв лекарство и туго перевязав платком голову, бывало, ложилась на некоторое время, чтобы вскоре бежать опять готовить, стирать, шить, вязать, проверять тетради, делать уборку, помогать с уроками и т. д. Имея постоянно болеющую мать и сомнительное удовольствие быть самой старшей из четырех сестер, мама с детства привыкла, что она отвечает за все: за сестер, за огород, за порядок в доме, за приготовление обеда. Она рано научилась готовить, доить корову, обшивать сестричек, помогать с уроками. И все это со спокойным и уверенным осознанием того, что кроме неё некому. Она должна и это не обсуждается. Так и несет этот груз ответственности и морального долга мама всю жизнь с самого детства, которого у нее, по сути-то, и не было. Окончив педагогический институт и выйдя замуж за моего отца, свою полную противоположность, она так и осталась «старшей», несущей ответственность за все, что происходит в ее семье. Отца это устраивало. Я думаю, её тоже. Вряд ли бы мама смогла построить гармоничные, а самое главное, долговременные отношения с сильным, волевым мужчиной, чьё слово в семье — закон. А так родителей все устраивает, конечно, мама, частенько ворчала и до сих пор ворчит по поводу того, что ей надоело все на себе тащить, и как ей жаль, что в доме нет настоящего мужика, кроме неё, разумеется, но на самом деле, ей просто жизненно важно чувствовать себя необходимой и значимой. Быть нужной. Любить. Помогать. Защищать. Спасать. Сколько раз за свою жизнь, будучи уже взрослыми людьми, мы обращались к ней за помощью. Не сосчитать. А нередко и обращаться не нужно было. Мама своим материнским сердцем чуяла неладное и летела на помощь к своим бестолковым птенцам, разгребать бардак, который они (т.е., мы с братом) очередной раз устраивали из своих жизней. И можно сколько угодно рассуждать, о том, что авторитарная мать, не сумела вовремя отпустить детей. Можно дискутировать о том, как она не дала детям возможности повзрослеть. Как своим стремлением все контролировать, она мешала дочери и сыну брать ответственность за свои поступки. Можно говорить о том, что её собственная жизнь эмоционально бедна и неинтересна. Можно цитировать В. Зеланда, А. Некрасова и иже с ними…. Но её самоотверженная любовь к своим детям, её бесконечная вера в них, её служение, её способность сопереживать, её всепрощение, — по силе и искренности превосходят в десятки раз все психологические умозрения и псевдонаучные трактаты вместе взятые.
Но, тогда, на излете своих семнадцати лет, я хотела уйти, уехать, убежать, не оглядываясь. Поскорее и навсегда. Меня бесконечно раздражала моя семья. Мне было тесно, душно, я была уверена, что настоящая жизнь, она, конечно не здесь, она где-то там, далеко. Там, где нет маминого всевидящего ока, где отсутствуют насмешки отца, где не будет драчливого и надоедливого братца.
Впоследствии, я не раз приходила к выводу, что мне мешает и не даёт жить «настоящей» жизнью моё окружение. Что меня такую умную, особенную и замечательную, не понимают, всячески ущемляют и не дают раскрыть себя в полной мере. И делают это люди приземленные, не способные оценить весь блистательный потенциал моей личности. Исходя из этого, я принимала, как мне казалось, единственно верное в такой ситуации решение — уйти, уехать, убежать, бросить все к чертовой матери и начать жизнь с чистого листа. Что я и делала с завидным постоянством.
При этом, нельзя сказать, что с родителями у меня были плохие отношения. С мамой я охотно делилась тогда всем на свете, мы прекрасно ладили друг с другом. Да и в течение всей жизни наше общение с мамой остается довольно активным. Всегда приятно, когда рядом есть человек, который неравнодушен ко всему происходящему в твоей жизни, который так искренне радуется твоим успехам и так огорчается, когда у тебя что-то не получается. Но на определенном этапе взросления, эта забота и участие могут восприниматься, как грубое нарушение границ и вторжение в личное пространство. Мне казалось именно так. Маме, конечно, страшно было отпускать неразумного, не приспособленного к жизни дитятю, которое к 17 годам преуспело только в росте, да в чтении художественной литературы. Но ей так хотелось верить, что её дети самые умные, самые целеустремленные и самые талантливые, что, в конце концов, вера сменилась убеждением, что я лучше знаю, как мне следует поступать и не нужно вставлять мне палки в колеса. Что касается отца, то ему было все равно, куда я буду поступать и буду ли вообще. Если бы мать сказала, что будет гораздо лучше, вместо института поступить мне во французский иностранный легион, он бы спокойно ответил:
— Конечно, Людочка, ты совершенно права. И обязательно подвел бы какое-нибудь веское научно-популярное обоснование, украсив его подходящим случаю красочным литературным примером. Не то, чтобы отцу было совершенно плевать на своих детей, нет, просто в его шкале ценностей, мы занимали не самое почетное место. Особенно я. Длинная, нескладная, неуклюжая, — создавалось впечатление, что я состояла из локтей, коленок, веснушек и крупного с горбинкой, вечно подтекающего (хронический ринит) носа. Не думаю, что я была предметом тайной (или какой угодно другой) гордости своего родителя. В отцовской шкале ценностей, я стояла после брата, и после «БИТЛЗ», и даже после хорошей бутылочки с веселящим напитком, где-то, я думаю, между журналами «Иностранная литература» или «Новый мир» и послеобеденным сном.
И вот, хоть мама время от времени и сообщает нам, что, наверное, она сошла с ума, раз идет на поводу у глупой девчонки, — тем не менее, билеты куплены и вещи собраны. Мы отправляемся всей семьей в родной город моего отца, где живут его мама и неженатый брат. Я временно размещусь у них, конечно же, поступлю в институт. А самое главное: у меня начнется новая, замечательная, прекрасная, волшебная жизнь, — до краев наполненная великими свершениями, неземной любовью, преданной дружбой и чудесными приключениями!
5
— О господи, — вздохнула она, — всегда одно и то же!
Если хочешь, чтобы мужчина хорошо к тебе относился,
веди себя с ним как последняя дрянь; а если ты с ним
обращаешься по-человечески,
он из тебя вымотает всю душу.
У.С.Моэм «Бремя страстей человеческих».
Да, таков уже неизъяснимый закон судеб:
умный человек либо пьяница, или рожу такую
состроит, что хоть святых выноси.
Н. В. Гоголь «Ревизор»
…Я опять (в который раз!) посмотрела на часы. 19.45. Сашки до сих пор нет с его дурацкой рыбалки. Какой же он бессовестный! Уехать на великах с парочкой таких же обормотов рано утром и не явиться до сих пор! Хоть бы не напился опять… А если притащит рыбу, надо будет ею заниматься до глубокой ночи. Я посмотрела на свои ноги: ужас, как у слона. Рожать мне только через два с половиной месяца, а такое впечатление, что отекают у меня не только ноги, но и все остальное. Какая я огромная. Просто человек-гора!
Счастье, что я уже в декрете. Тяжеловато при моей нынешней комплекции было работать няней-санитаркой в ясельной группе детского сада. Каждый рабочий день расправлять и заправлять 30 кроваток, да ещё ставить и убирать 12 раскладушек. Накрывать столики на 42 ребенка, разливать и накладывать еду трижды на такое количество детей. Затем мыть эту гору посуды с применением моющих средств, таких например, как кальцинированная сода, -никогда больше, ни до, ни после работы в этом учреждении, я не встречалась с таким чудо-средством. Но по сравнению с предыдущими местами моей трудовой деятельности, здесь было неплохо. Тепло, чисто, питание опять же трехразовое, надбавка за санитарку в яслях. Детки ведь у нас были до трех лет, в количестве превышающим четыре десятка, и памперсов, заметьте, ещё не было и в помине. Но это, повторюсь, ещё ничего. А вот, что было до этого. Я пролетела с институтом, — (родители меня выписали, а к бабушке прописать не успели, документы без всякой прописки у меня почему-то не приняли). Пока ждали прописку, прием закончился. Когда, наконец, в документах был наведен порядок, выяснилось, что принять меня могут только в профтехучилища, в которых существовал вечный недобор. Чтобы «не терять год», решено было отправить меня в ПТУ, чтобы я не только не болталась без дела, но и смогла получить хорошую специальность. Мама сделала вид, что посовещалась с папой, то есть просто объявила, что хорошо бы мне поступить в швейное училище. Папа, конечно, был согласен. Трудно сказать, что именно натолкнуло маму на такое решение — более несопоставимых вещей, чем я и швейное дело трудно себе представить. Может быть, она решила, что это, наконец, избавит меня от непреодолимого отвращения, которое возникало у меня каждый раз при одном только взгляде на нитку с иголкой. А может, она действительно считала, что как это чудесно для женщины, будущей жены и матери, уметь шить. Может быть, её пленило само название моей будущей профессии «портной верхней женской одежды». Не знаю. С таким же успехом можно было запихнуть меня в сборную по баскетболу или заставить поступать в МГТУ им. Н. Э. Баумана. Я не возражала по нескольким причинам. Во-первых, мне было все равно куда поступать, после того, как выяснилось, что я не стану зоологом, как мечтала с седьмого класса. А не стану я зоологом, потому что ни за что не поступлю на биофак. А не поступлю, потому что не сдам физику или химию, которые обязательны при поступлении на этот факультет. Вот так, думала я, рушатся мечты. Не жить мне, как Джой Адамсон среди диких животных, не работать в национальных заповедниках. Не стать основателем зоопарка и фонда охраны дикой природы, как мой любимейший Джеральд Даррелл — великолепный, искрометный писатель и натуралист.
Во-вторых, я в то время, была послушным и наивным ребенком, уверенным в том, что родители знают лучше, как нужно поступить. Моё твердое решение переехать к бабушке являлось чуть ли не единственным взбрыком за семнадцать лет практически безупречного поведения.
В-третьих, большой город обрушился на меня гигантской лавиной. «Спустившись с гор», — по образному выражению моего папы, я обнаружила, что все то время, пока мы жили на своей турбазе-воинской части, где-то била ключом жизнь! Ездили трамваи, работали заводы, фабрики и кинотеатры. По реке ходили прогулочные катера. На улицах было полно молодежи, которая и притягивала и страшила меня одновременно. Так что я ходила слегка контуженная, оглушенная этими новыми для меня впечатлениями, мечтая стать частью этого городского фейерверка, а каким именно образом меня уже не очень волновало.
Разумеется, через пару месяцев моё швейное образование с треском завершилось в силу своей полной и абсолютной бесперспективности. Наша наставница — мастер кройки и шитья, сокращенно просто «мастачка», не уставала поражаться моей тупости. Например, я никак не могла освоить элементарный потайной шов, тогда как многие девочки с моей группы уже вовсю кроили пиджаки и брюки-«бананы». Закончив бесславно, так и не успевшую начаться карьеру модистки, мы с бабушкой по-тихому забрали документы к неописуемому не только моему удовольствию, но и мастера. Я её хорошо понимаю, — никакой недобор не может оправдать беспросветную и окончательную необучаемость.
Но долго отдыхать мне не позволили, дабы не свернула я от безделья и массы свободного времени «на кривую дорожку». По совету и некотором содействии бабушкиного друга и многолетнего поклонника Ивана Иосифовича, меня запихнули в ПТУ, в котором вопрос нехватки обучающегося контингента стоял ещё острее, чем в предыдущем. Это было училище при шарикоподшипниковом заводе, которое после весьма недолгого обучения выпускало специалистов различной направленности для работы на данном предприятии. Анализируя среду, в которой оказалась, я прихожу к выводу, что шансов попасть на ту самую пресловутую «кривую дорожку», которая так пугала моих родных, в этом славном учебном заведении у меня было гораздо больше, чем где бы то ни было. Думаю, нет нужды подробно описывать быт и нравы царившие там. Каждый, кто в той или иной мере имел отношение к любому второразрядному профессионально-техническому обучению, понимает, о чем идет речь. Для счастливчиков, коих эта тема не коснулась, замечу только: все те от кого стонала и мечтала поскорее избавиться вся школа, кого тянули изо всех сил родители и учителя, чтобы дотащить хотя бы до девятого класса, кого не принимали больше вообще никуда, — почти все они оказывались в таком или похожем ПТУ. Уберегло меня от неровных дорог и извилистых тропинок, то, что пребывала я там относительно недолго, а главное, что к этому времени я уже встречалась со своим будущим мужем, который был недавним выпускником такого же училища, только при радиоламповом заводе. Он как раз представлял в своём лице собирательный образ молодого поколения, которое в силу индивидуально-психологических особенностей и сложившихся обстоятельств получало свою рабочую квалификацию в ПТУ. Таким образом, через несколько месяцев, после окончания училища и присвоения мне специальности «контролер ОТК» я пошла работать на завод. Если не считать постоянного грохота, нахождения смазочного вещества, которое используют при изготовлении подшипников, на всех открытых частях тела, включая волосы и ноги, отсутствия естественного источника света и некоторых других недочетов — работа моя была не такой уж трудной. Мне привозили большой короб с подшипниками разной величины, который мне надлежало перебрать: каждый подшипник крутануть и осмотреть на предмет сколов, коррозии и прочих дефектов. Чуть зазеваешься и таких коробов на твоём рабочем месте уже несколько. После смены, как только удавалось смыть с себя въевшуюся подшипниковую смазку и избавиться от непередаваемого заводского запаха, я летела на свидание со своим любимым.
Мне кажется символичным, что я пишу эти строки 10 мая 2018 года. Ровно 30 лет назад, в этот день мы с Сашкой поженились. Встречались мы всего месяц, перед тем, как подать заявление. Мне было 18, ему 19 лет. И у нас с ним поровну, на двоих: отсутствие образования, жилья, мало-мальски стабильного дохода, мозгов и перспектив. Это сейчас я, при всей своей демократичности и широте взглядов, убеждена в том, что такой брак обречен. С самого начала. А тогда была уверенность, что главное — мы любим друг друга. Остальное — не важно. В общем, не прожив у бабушки и года, я после свадьбы переехала от неё и от дяди-алкоголика в семью своего мужа. Территориально, это было недалеко; от бабушкиного дома нас отделял только городской парк. Но фактически, я понимала, что ухожу навсегда. От омерзительных хмельных поцелуев неопрятного старого холостяка дяди; от неуютной, с высоченными потолками «сталинской» квартиры, где мой уголок был в темноте, за шкафом; от бабушкиных невнятных претензий; от полного отсутствия тепла, сочувствия и понимания. Здесь, наверное, следует остановиться и чуть подробнее, нежели ранее, рассказать о моей бабушке Нине, чтобы избежать поспешного и, возможно, неверного суждения о ней. Она вышла замуж за человека на 14 лет старше. Её супруг, мой дедушка, был человеком очень строгим, к тому же сильно нездоровым. Занимая ответственную должность в каком-то издательстве, он и к домашним относился, как к своим подчиненным. Я его не помню, он умер, когда мне было 2 года. Но по воспоминаниям моих родных, да и самой бабушки, деда трудно было обвинить в излишней сердечности и мягкости характера. В этом браке у них родилось двое сыновей. Старший из детей, мой отец, бежал из дома в возрасте 17 лет, в город Ленинград. Где вместо того, чтобы поступать в консерваторию, как было задумано его отцом (папа окончил музыкальную школу), он поступил в военное училище. Насколько мне известно, с тех пор, ни разу в жизни отец не подошел ни к одному музыкальному инструменту. Никогда, нигде и ни в каком состоянии. Что касается младшенького, моего дяди, то на него родители перестали возлагать хоть сколько-нибудь значимые надежды уже к классу пятому. Его, точно также, как и старшего брата отдали в музыкальную школу, куда он исправно ходил какое-то время, пока бабушка не встретила учительницу музыки и не спросила как успехи у её Пашеньки. Педагог искренне удивилась вопросу и сообщила, что понятия не имеет, так как Пашеньку она не видела уже три месяца. В благородном семействе разразился настоящий скандал, когда умница Пашенька с нотной папочкой и уставшим от непосильного музыкального образования видом пришел тем вечером домой. И хотя нерадивый младший сын несколько дней с трудом садился на твердую поверхность, с музыкальной школой было покончено. Его успехами в обычной школе родителям тоже было сложно гордиться. Бабушка все время ходила туда, как на работу, с заискивающей улыбкой и виноватым видом. Она выслушивала претензии учителей, поражаясь неистощимости и буйству фантазии своего младшего отпрыска во всем том, что касалось отлынивания от учебы и, как следствие, избегания за это ответственности.
Старший сын, мой отец, уехав однажды в 17 лет, приезжал в родительский дом за всю жизнь только раза два или три. По настоянию своей жены и по очень уважительным причинам. На похороны отца, например, или когда меня нужно было доставить к бабушке. И слышать не хотел о том, чтобы навестить мать и брата просто так. Очень нервничал, если бабушка приезжала к нам в гости. А такое случалось, если она все же решалась ненадолго оставить своего великовозрастного, но беспомощного в бытовом плане и ненадежного во всем остальном Пашеньку. И от мамы требовалось недюжинные усилия и выдающееся дипломатическое мастерство, чтобы отец в этот период вел себя, хотя бы немного, как почтительный сын.
Что же касается папиного брата, Павла, то он так никогда и не женился, не получил никакой специальности. Работал иногда, где придется: санитаром в психбольнице, рабочим на молокозаводе, грузчиком. На одном месте он не задерживался, его либо выгоняли за пьянство, либо он сам бросал. Жил с матерью, все время пил, требовал у неё деньги. Оставшись молодой вдовой, бабушка несколько раз могла устроить свою личную жизнь. Она несколько раз получала предложения руки и сердца. Но всегда говорила:
— Нет, нет, а как же Паша?… Так они и жили вместе много лет, бабушка ругала его, стыдила, но продолжала кормить, обстирывать и давать деньги «на сигареты». Он, напиваясь и проклиная мать, кричал о том, что она сломала ему жизнь. Наверное, имелись в виду те два случая, когда он собирался жениться, а бабушка ему не позволила. Из-за явно выраженной, как она считала, э… низкой социальной ответственности дяди Пашиных избранниц. Грустно, непередаваемо грустно…. В этой семье никто никого по-настоящему не любил. И детей своих любить не научили, потому что невозможно научить тому, чего не познал и не прочувствовал сам. И сколько проходит по жизни таких людей! С изломанными судьбами, надломленных созависимыми, токсичными отношениями. Все их существование как-будто запрограммировано и подчинено раз и навсегда навязанным кем-то стереотипам и представлениям о том, что правильно, а что нет. Людей, которые живут, как тяжелую работу делают. Озлобленные, недоласканные, недопонятые и недолюбленные…. Бабушка умерла в полном одиночестве и запустении на 84-ом году. Её несчастный сын Павел пережил мать всего на год…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.