Алин Пак Под диктовку тьмы

© Алин Пак, 2026

ISBN 978-5-0071-2986-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1: Долг

Зачем город погружается в ночь каждый день? Конечно, чтобы заняться страстной любовью с табачным дымом, саксофоном и кинематографом — в дворцах и дешевых кинотеатрах, где за горсть монет можно было хотя бы на пару часов забыть своё имя.

Именно так встретили ночь на 27 октября 1927 года детектив Фрэнк и его подружка-телефонистка Эвелин.

Сначала они отправились в кино — девушка мечтала об этом с тех пор, как увидела на афишной тумбе рекламу с любимой актрисой. «„В объятиях роковой ошибки“ В кинотеатрах с 20 октября!».

В зал зашла сначала она, заняв место на самом последнем ряду. А он присоединился, когда уже погасили свет. Был у них один общий секрет — они же сами друг у друга. А, как известно с давних времён, нет близости интимнее, чем разделение секретов.

Эвелин работала на центральной телефонной станции. За хорошую оплату она смирилась с длинным списком правил. Вот парочка из них: не выходить замуж, не ставить под угрозу конфиденциальность клиентов. А отношения с детективом возможно нарушили бы первое правило, и точно нарушали второе.

Да и Фрэнк, не скрывая отношения, сильно подставил бы Эвелин. Никому не было дела, чем они занимаются и как часто встречаются, но все коллеги и враги тут же заклеймили бы её информатором.

Он огляделся по сторонам и взял её за руку:

— Как прошёл день?

— Тссс, — она легонько толкнула его в плечо. — Давай смотреть уже!

Мужчине же больше нравилось не смотреть фильмы, а наблюдать, как его дама смотрит фильмы. Он восхищался её эмоциями. Или всему виной работа в полиции, или абсолютная влюблённость, но Фрэнк подмечал все мелочи — как быстро и нежно краснеют её щеки, как свет экрана впадает в ямочки у губ. Спросите его, сколько у Эвелин ресничек на каждом глазу, и он даст ответ.

После, чтобы обсудить просмотренное, молодые люди отправились в подпольный бар пропустить по стаканчику.

Выходя из кинотеатра, Эвелин натянула на голову фетровую шляпку клош, спрятав глаза под тёмно-багровый козырёк.

Октябрь выдавался сырым и безнадёжным. Город тонул в жёлтом смоге. И даже мелкий дождь, который то ослабевал, то набирал силы, уже четвёртые сутки не мог побороть густую пелену. Всё, чем он занимался — так это задумчиво качал неоновый свет от вывесок ресторанов, театров и отелей в отражениях лужиц.

В такую погоду город выглядел ещё загадочнее. Окна зашторены плотными занавесами и почти за каждой дверью прячутся тёмные, грязные тайны. Конечно, делают они это не только в октябре и не только во время дождя. Но, промокшему до ниточки, замёрзшему человеку, то и дело мечтающему о тепле и сухости за дверьми больших зданий, легче нарваться на проблемы. Дождь заставляет нас идти туда, куда мы никогда не думали, что пойдём.

Владельцем заведения, о котором простые граждане не могли сказать ни слова, а стражи порядка зачитать серьёзный, и уж очень длинный, монолог, был другом Фрэнка.

В душном помещении этакий туман — густой дым сигар — прогуливался от столиков и барной стойки до сцены. Громкий смех сливался с весёлым дуэтом банджо и пианино.

Руки у Фрэнка сами по себе были сухими и грубыми, но, когда он касался Эвелин — они тут же смягчались и начинали потеть. Иногда он сам не понимал, как может касаться её и при этом не превращаться в лужицу или пар.

Эвелин же считала, что руки Фрэнка всегда были тёплыми и потными.

— А мы успеем потанцевать? Я вчера купила туфли в новом универмаге и хочу побыстрее их разносить! Они ужасно натёрли мне пятки.

— Конечно, успеем, дорогая! Обязательно потанцуем.

Начали они с барной стойки. Пара поздоровалась с владельцем-барменом.

— Как поживаешь, Артур?

— Отлично! А вы, ребята? Где сегодня были?

— В кино! — радостно воскликнула девушка.

Фрэнк улыбнулся и поцеловал её в щёку.

— Это прекрасно. Хочу послушать о фильме, но прежде, скажите, чего желаете выпить?

— Бурбон? — спросил у Эвелин Фрэнк. Девушка кивнула. — Бурбон, Артур.

Артур улыбнулся и полез под стойку. Хороший, настоящий бурбон отливался только знакомым и только по праздникам. Именно праздниками и были все свидания не в квартире Фрэнка.

Эвелин старалась приезжать к нему как можно чаще. И её радовала каждая минута, проведённая вместе, кроме последней. Докуривая сигарету и натягивая на себя панталоны, она говорила уже заученную фразу: «Как же я устала сидеть здесь, выйти бы с тобой хоть куда-то».

А когда они наконец-то выбирались в свет, то скорее спешили вновь оказаться наедине в родных четырёх стенах.

Фрэнк познакомился с Эвелин три года тому назад, когда занимал должность пониже. Он пришёл на центральную телефонную станцию по приказу сержанта, чтобы допросить телефонисток по одному щепетильному делу.

Именно Эвелин в тот вечер приняла звонок и невольно стала свидетелем преступления.

А позже, как шутил сам мужчина, она и сама стала преступницей — похитительницей сердец.

— Тебе завтра работать целый день, Фрэнк, — она взглянула на часы. — Пойдём к тебе?

— Чашка кофе ранним утром в твоей компании заменит сон. Я должен тебе танец!

Они смеялись и, то крепко прижимались друг к другу, то отходили в разных концы танцевальной зоны. Она жила в танцах — каждое её движение было отточено до идеала. А для него танцы — персональное кино. Только в движении под музыку он мог ощутить, как действительно бурлит, искрится жизнь и забыть, кто он, где находится. На несколько минут он переставал ощущать груз воспоминаний и работы. А, может, и не груз вовсе, а долг перед памятью и общественностью.

Как они вышли на танец, музыка начала ускоряться, становиться всё безумней и веселее. Но, как и у жизни, да и любого произведения, есть конец.

Почувствовав, что играют последние аккорды, Эвелин подбежала к Фрэнку и прыгнула ему в объятия. Он кружил её до последней ноты.

— Разносились туфли? — он опустил девушку и провёл по своей голове рукой, дабы подправить взъерошенные волосы.

— Думаю, да, — не отводя от него глаз, она аккуратно поправила прилипшее к коже шелковое платье.

Но ночь, в отличие от разговоров, не заканчивалась. Оказавшись в квартире Фрэнка уже сотый раз, Эвелин медленно раздевалась. Было ощущение, что она проводит Фрэнку инструктаж по освобождению пылающего тела из тугих красивых тряпок.

Начинался их джаз и заканчивался поцелуем Эвелин в большой шрам на плече Фрэнка.

Она сделала это ещё в первую их ночь, отчего мужчину окатила неприятная, холодная дрожь.

— Прости. Я не хотела напоминать тебе о том, что ты пережил.

Он не помнил, как получил шрам, и был этому только рад. В его памяти и без того хватало тяжёлых воспоминаний — общих для него и других ветеранов.

— Ничего, — он погладил её по волосам. — То, что было — то было. И только нежность может излечить боль.

С тех самых пор Эвелин «ухаживала» за его израненным телом и надеялась, что, когда-нибудь, его израненную душу перестанут мучить кошмары.

— Чертовски люблю видеть тебя уставшим и счастливым, — она снова поцеловала темный, глубокий шрам, а после погладила его.

— Именно ты меня таким и делаешь, Эви, — он задержал её руку на своём плече.

Она легла и прижалась к его спине.

— Жаль мы не можем съехаться, Фрэнк.

— Капитан сожрёт мой значок, — его смех перешёл в легкий кашель. Пришлось приподниматься с кровати. — А тебя уволят.

Девушка тоже привстала. Длинная, тонкая ручка потянулась к пачке сигарет в простынях.

— Вот бы твой капитан подавился значком, а моя надсмотрщица телефонной трубкой.

Он взглянул на неё вновь. И каждый его взгляд ощущался первым. Будто бы он раннее никогда не видел нежные, бледные черты её лица.

— Жизнь стала бы однозначно легче.

Вот только планы у, этой самой, жизни были совсем другими…

Проснулись Фрэнк и Эвелин в тёплых объятиях друг друга. Ему потребовалось два таких утра, чтобы запомнить запах её кожи, а ей — три, чтобы запомнить его. От Эвелин пахло сладким парфюмом, шампунем и пудрой. А от Фрэнка табаком, хлопком и… чем-то непонятным, но приятным.

Некоторые запахи въедаются в память лучше слов, а то и действий. Наверное, именно они и станут единственным напоминанием о том, каким был мир до утра 27 октября.

— Как же не хочется вставать, — пробубнил он.

— Заварю нам кофе.

Эвелин короткими, прыгающими движениями направилась на кухню. В каждом еле слышном столкновении голой стопы с тёмным деревом были отголоски вчерашнего чарльстона и неподдельного счастья.

Она знала кухню Фрэнка даже лучше, чем свою. Она достала из нижнего шкафчика у просторного окна перколятор, полный мешочек кофейных зёрен и кофемолку.

Всыпав ароматное кофе в воронку небольшой металлической коробочки, девушка закрыла крышку, прижала кофемолку одной рукой к столу, а второй принялась со скрипом и хрустом крутить ручку.

За это время она успела напеть припев любимой песни.

Когда перколятор уже оказался на плите и начал издавать знакомые смешные звуки «плёп-плёп-плёп», Эвелин заглянула в холодильник.

Достав сливки и определив их срок годности обонянием, она вернулась в спальню. Фрэнк всё лежал и смотрел в окно.

Над городом стремительно собирались тучи. Явно хотели обсудить какие-то важные дела и поскандалить, облив каждую живую душу литром воды. И на практике, такое привлекает ещё и молнию, желающую поиграть в жмурки.

— Сколько сахара, сколько сливок?

— Эви-и, — протянул он с довольной улыбкой. — Ты же всё это знаешь.

— Да, — девушка-хищница загадочно, украдкой подошла к кровати. Она провела своим указательным пальцем по краю его уха. — Просто, грех не найти повод, чтобы заговорить с тобой.

Но Фрэнк тоже был хищником. Он неожиданно быстро приподнялся, вцепился в талию Эвелин и упал с ней на кровать.

Сначала девушка закричала, а потом начала смеяться.

Ох, и казалось, было суждено, чтобы её смех сменился звуками поцелуев. Но перколятор не отказался от своего звёздного часа и завизжал.

— Кофе! — вскрикнула она, вскочила и уже не с лёгкостью, а в панике побежала на кухню.

Пока Фрэнк восхищался энергичностью Эвелин, вернёмся в светлый июньский день…

У Эвелин выходной. Она вскочила со скрипучей кровати и побежала в маленькую-уютную гостиную выбирать музыкальную пластинку. Настроение было задорным, прям как «Ain’t She Sweet». Уже в следующее мгновение игла аппарата зашуршала, и вся квартира погрузилась в мажорное звучание.

Девушка отправилась на кухню.

Лето не радовало её по одной причине — сменой льда в ледяном ящике каждый чёртов день. Открыв дверцу «комода», Эвелин бросила сердитый взгляд на поддон под ним — благо, талая вода ещё не начала переливаться через край. Она достала одно куриное яйцо и брусок сливочного масла в пергаменте. Мечта купить холодильник с каждым днём становилась всё ближе по необходимости, и дальше по деньгам.

Отрезала два ломтика белого хлеба. Чиркнула спичкой, и конфорка газовой плиты вспыхнула синим пламенем. Эвелин опустила на газ специальный тостер — жестяную пирамидку с дырочками. Через пару минут, покачивая бёдрами в такт весёлому джазу, она щедро смазала чуть подгоревший тост маслом, а затем разбила яйцо над раскалённой чугунной сковородкой.

Песня закончилась до того, как Эвелин успела снять яичницу на тарелку. Да и всё бы ничего, но одновременно с этим раздался стук в дверь и звонок телефона.

Она еле слышно зарычала, направляясь к двери.

— Кто там? — грубо кинула она, уже зная ответ. Конечно, не доставщик льда!

— Это я, — жалобный мужской голос за дверью прозвучал смутно и пьяно.

Как-то, чёрт побери как, Маркус — брат Эвелин, всегда чувствовал зарплату сестры.

Она чуть приоткрыла дверь.

Не открывала бы её вовсе. Просто не так их воспитали родители.

— Чего тебе?

— У тебя так вкусно пахнет. Ты готовишь завтрак?

— Да.

— Я тоже проголодался. А денег на хлеб нет. Дашь в долг?

— Маркус, у меня нет денег. Я могу угостить тебя хлебом.

— Да нет, не буду я обгладывать свою сестру. Просто дай монеток на хлеб.

— Ты же пропьешь их.

— Кто сказал?

— Я, Маркус. Тебе дать хлеб?

— Нет. Не нужны мне твои подачки. Обойдусь.

Он развернулся и начал стремительно идти по лестнице вниз.

— К тебе зайти сегодня? — крикнула вслед.

— Нет! — эхо ударялось по ступенькам, стенам, чтобы нанести удар по голове девушки.

Эвелин со стуком захлопнула дверь.

Телефон всё это время требовательно дребезжал. Почему-то девушке этот звук уже напоминал пожарную сигнализацию. Может, из-за резкого запаха на кухне? Да, наверное, из-за него.

— Яичница! — в панике вскрикнула она.

Она побежала на кухню, схватила со стола полотенчико и, словно передавая ему эстафету, кинула тряпку на раскалённую ручку сковороды. Масло превратилось в едкую гарь, а яйцо намертво обнялось с дном тёмной, круглой луны. Кашляя и слезясь от дыма, Эвелин отшвырнула сковороду с её новой пассией на холодную конфорку и бросилась обратно в гостиную, где всё ещё надрывался телефон.

Взявшись за тонкую металлическую стойку аппарата, она прижала к уху телефонный рожок и, пытаясь сохранять спокойствие, дружелюбно сказала:

— Слушаю.

— Эвелин! Это Клара. Не разбудила тебя?

— Конечно, нет! — на самом деле она хотела ответить: «Да от твоей настойчивости даже мертвец оживёт. Так ещё и под новым именем».

Клара была коллегой Эвелин.

— Ты ведь пойдёшь на вечеринку Эллы? Может, выпьем кофе и пойдём в универмаг за новыми платьями?

— Я бы с удовольствием, но коплю на новые туфли. Они мне важнее всяких платьев, знаешь же. Может, лучше посмотрим на рынке?

— Договорились! Я обмажу пальчик машинным маслом отца, за брак отдадут дешевле.

Эвелин хихикнула, только от представления, как Клара будет с невинным лицом доказывать торговцу, что это жуткое пятно уже было на шелке.

— Только там не улыбайся и уж точно не смейся!

— Ты неисправима.

Маркус тем временем быстро шагал по улице. Он забыл надеть шляпу и, в угоду своему «тёпленькому» состоянию, не мог понять, почему солнце не даёт прохода, греет макушку и ослепляет глаза.

Он жил в нескольких кварталах от Эвелин, в квартире их почивших родителей. Девушка, видя не просыхающего брата, решила рискнуть. За свой покой и умиротворение она в месяц платила ровно недельную зарплату. Такие расходы ощущались, но, в отличие от покупки одежды, поездок на трамвае и даже еды, спокойный сон без криков брата в третьем часу ночи был бесценным!

Маркус был писателем. Или, хотел быть. Иногда он употреблял и первую, и вторую форму предложений, в зависимости от своего состояния.

Все издательства в городе уже прознали молодого человека, как настырного, непонятливого и гордого автора, который свой талант реализовывал исключительно в том, что хлестал редакторов бранными словечками.

И пусть каждый отказ вонзался в сердце острым лезвием, убить его мечту этим бумагомарателям было не под силу.

У него была возможность пойти в пальповые журналы, где каждое слово стоило копейку. Хоть бы смог наскрести на жизнь. Но, и тут гордость щекотала всё тело. Он считал, что создан для высоких, мировых работ, а не каких-то второсортных детективов и ужасов.

Маркус доковылял до пекарни-кофейни напротив своего жилища. Запах внутри стоял бодрящий и убаюкивающий — вот и очередная порция кофе варилась, и горячий хлеб с булочками манили за собой, нет, не голодных, а скорее ненасытных.

Посетителей внутри было всего трое. Каждый сидел за отдельным столиком и попивал кофе, пытаясь отсрочить начало рабочего дня.

— Доброе утро, Дэ-э-вид, — протягивая имя владельца, он расставил руки в стороны, будто встречал старого друга.

«Старый друг» недовольно сжал губы и напряг лицо, что появились очертания глубоких морщин и заломов.

— Чего тебе, Маркус? Без денег ничего не дам.

— Но я голодный. Мне нечего есть. Издательство опять отказало.

— И денег нет, получается?

— Дэйв, мне всего лишь хлеб. Хоть вчерашний. Хоть полусырой.

— Ни того, ни другого нет. Ищи в помоях.

— Ну не поступай ты так со мной, пожалуйста. Сейчас я был у сестры. Отдал ей последние накопления. Сам же понимаешь, незамужней девушке тяжело с финансами.

— Кому ты тут затираешь? — усмехнулся он. — Иди проси у тех, кто угощает тебя выпивкой.

Они и не заметили, как к ним подошёл высокий, худой мужчина в тёмном костюме.

— Извините, — встрял он. Злые взгляды Маркуса и Дэвида тут же устремились поймать жертву и спросить «чего тебе надо?»

Маркус узнал этого чертя. Ухоженный, приятный мужчина в выглаженной одежде уже год каждое утро заявлялся на кофе и мозолил глаза Маркуса, когда тот выглядывал в окно.

— Вам ещё кофе? — прогоняя спросил владелец.

— Нет, благодарю. Признаться, я уже опаздываю на работу. Извините, я случайно услышал Ваш спор. И, — он посмотрел на Маркуса: — Вы не будете против, если я куплю Вам хлеба?

Маркус улыбнулся.

— Спасибо большое, добрый человек.

Уже выходя из заведения, Маркус вновь поблагодарил незнакомца.

— Вы — ангел. Я посвящу Вам повесть.

— Ну что Вы! — он рассмеялся и постучал по плечу собеседника. — Вы — писатель? Это очень интересно.

— Да. Пока правда недооценённый.

— Меня зовут Уолтер. А Вас? Я здесь пью кофе каждое утро, потом неспешно иду на работу. Занесёте мне как-нибудь одно из Ваших произведений? Мне, как ценителю литературы, осточертели однотипные книги во всех лавках и магазинах.

— Я — Маркус. Приятно познакомиться, и, обязательно!

— Приятно!

Уолтер замялся, будто бы пытался что-то вспомнить. Потом его тонкие костлявые пальцы скользнули в карман брюк за портмоне. Он вытащил хрустящую купюру.

Было что-то во фразе «и глаза его полезли на лоб». Маркус никогда бы не использовал эту идиому в своих шедеврах. А я — использую.

Глаза Маркуса аж на лоб полезли! Настолько купюра была большой. Пятьдесят буханок хлеба или же четыре литра самогона!

— Возьмите, — протянул деньги Уолтер. — Прошу прощения, если смущаю Вас. У меня у самого младшая сестра — совсем маленькая девочка. Мама умерла при родах, а отец куда-то пропал. Поэтому, я прекрасно понимаю каким сильным и опасным может быть беспокойство о любимых. Первые несколько месяцев я утопал в море спирта, лишь бы стало чуть спокойнее. Надеюсь, Вы тоже сможете найти другой способ облегчения.

Зубы Уолтера на секунду сверкнули из-за томной улыбки.

— Спасибо. Я даже не знаю, что сказать. Вы нисколько меня не смущаете, Уолтер. Лишь вдохновляете и заставляете верить в самое хорошее.

— Прошу, не льстите! Мне пора. Хорошего Вам дня, Маркус! И много вдохновения!

Маркус шёл домой, крепко прижимая буханку хлеба к груди, прям как прижимал бы рукопись, прими её в печать.

Незнакомец не только накормил его — он признал его писателем. Он высказал негодование реальностью книжного рынка! И подкрепил тем самым самолюбие, ложь, притворяющуюся правдой.

Уже к обеду деньги Уолтера закончились. Маркус пропил их, как воду и был очень недоволен. Нет, не своим расточительством, а несправедливостью.

Почему его книги не принимает ни одно издательство?

Он бы заработал состояние!

Он бы кутил в самых высших кругах!

Он бы стал востребованным и одним из самых уважаемых людей на белом свете!

Бы, бы, бы-ы. Чего блеять как овца? Тем более, в современном 1927, когда можно просто пойти и взять в банке кредит?

Вернёмся в октябрь побыстрее. Фрэнк всё же опаздывает на работу. Правда, это больше беспокоит меня, чем его самого.

После кофе они всё же вернулись в постель. А грязный перколятор остался ждать должного к нему внимания в раковине. Его тоже можно было понять. Вспоминают только по утрам, потом ленятся чистить. А хотелось бы, чтобы любви и уважения было от Фрэнка столько же, сколько он уделяет Эвелин.

Их джаз закончился в момент первого грохота грозы. Девушка вновь поцеловала его шрам и скатилась, как ручей, дальше подушек, спрятав тело под одеяло.

— Ты опаздываешь, да?

— Я думаю как-то да оправдаюсь. Скажу, что отравился вчера. Или что-то такое.

Вид у Фрэнка всегда был немного больным из-за бледного, безжизненного оттенка лица и тёмных кругов под глазами.

— Капитан разве примет такую отговорку? Вы же все там детективы, чуете ложь.

— Ты слишком сильно в нас веришь. Да и не хочу думать о том, о чем можно не думать вовсе, Эви. Мои мысли в этой постели всегда одни и те же. Они о том, как эта квартира теряет весь шарм с твоим уходом.

И они оба поникли.

— Эви, вот бы нам перестать скрываться, переехать куда-то к морю и жить обычной жизнью. Ты хочешь этого?

Эвелин натянула одеяло до подбородка и устремила взгляд на серый потолок.

Она представляла, что жизнь у моря такая же красочная и волшебная, как дешёвые открытки с курортов. Пальмы, белый песок, жаркое солнце, прохладная вода, завораживающие закаты.

— Хочу, конечно же. Но эта мечта кажется несбыточной, Фрэнк. Сколько ещё людей в округе мечтают о домике на берегу? И сколько из них действительно становятся хоть на шаг ближе к ней? Молюсь, чтобы все эти мечтатели отстроили кучу одноэтажных домиков и оставили этот город исключительно — не шучу — исключительно нам.

Фрэнк хрипло засмеялся и перевернулся на бок, подперев голову ладонью.

— Исключительно нам?

Он потянулся к ней и мягко коснулся губами её холодный кончик носа.

За окном снова громыхнуло — видимо прям над крышей дома, потому что звук был ужасным, влюблённые аж вздрогнули.

— Но пока эти бедолаги не собрали чемоданы, разгребать их дерьмо придётся мне, — он нехотя откинул одеяло.

Прохладный ветерок пробежался по спине мужчины, заставляя его поёжиться. Ссутулив спину, он сел на край кровати и потянулся к стулу, где со вчерашней ночи мерзла его белая, мятая рубашка.

— О, и, ещё, — Фрэнк как-то оживился. — Чуть не забыл! Как же я мог забыть об этом?

Эвелин напряглась.

Фрэнк полез в карман, ещё свисавших со стула, брюк и достал ключи.

— Я думаю, ты уже знаешь о слежке всё и можешь спокойно приходить сюда сама.

— Ты уверен?

— Как ни в чем другом. Я буду рад тебе в любое время.

Тут он соврал. Он был уверен и в другом. Что хочет провести всю оставшуюся жизнь с этой женщиной, что готов уйти ради неё с работы, с которой обычно выносят ногами вперёд.

Опаздывал не только Фрэнк, но и дождь. Кажется, гром сегодня настолько не в настроении, что даже ливню страшно находиться рядом.

Фрэнк припарковал свой автомобиль у парадных дверей полицейского участка. Прям рядом с двумя очень разозлёнными, спорящими констеблями. Они размахивали руками, иногда забывая о сигаретах между пальцами.

На детектива они даже не взглянули.

Фрэнк поднялся по ступенькам, потянул на себя тяжелую дверь и подпрыгнул от удивления. Прямо за дверью, в вестибюле с высокими потолками его ждал капитан. Он был рослым, крупным, уже седым, но без единой морщинки.

— Кроуфорд! Какого хрена ты опаздываешь?! Живо за мной.

И сразу же начал уходить. Мужчина попятился за ним.

— Прошу прощения, капитан Грант. Съел вчера что-то не то.

Слышал ли он Фрэнка — непонятно. Но не вдумывался — это точно.

Все коридоры и уголки здания заняли взъерошенные, обезумевшие стражи порядка. Все бежали куда-то со стопками бумаг, кто-то ронял шляпы, кто-то громко ругался на всё и всех.