Полная версия:
Alexander Grigoryev Матриархат
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
**Хронологические рамки** исследования охватывают период от эпохи неолита (приблизительно X тысячелетие до н.э.) до 2025 года. Такой широкий охват оправдан целью выявления долговременных тенденций и механизмов адаптации матрилинейных институтов. Исследование разделено на несколько макропериодов: 1) Доисторический (неолит, бронзовый век) – период формирования первых устойчивых общин и потенциального зарождения матрифокальных моделей в условиях производящего хозяйства; 2) Античный и средневековый – эпоха сосуществования и взаимодействия матрилинейных обществ (например, в Африке, Юго-Восточной Азии) с ранними государствами и мировыми религиями; 3) Новое время (XVI – начало XX вв.) – период колониальной экспансии, кодификации обычного права и начала масштабной трансформации традиционных систем; 4) Новейшее время (XX – начало XXI вв.) – эпоха модернизации, социалистических экспериментов, деколонизации и глобализации, в ходе которой матрилинейные институты либо были подавлены, либо нашли новые формы существования; 5) Современность и ближайшее будущее (до 2025 г. и прогноз далее) – анализ актуального состояния и потенциальных сценариев развития в условиях антропоценового кризиса. Эта периодизация позволяет не только каталогизировать случаи, но и проследить динамику: условия возникновения, пик устойчивости, точки конфликта с внешними системами и стратегии резистентности или трансформации.
Таким образом, методология исследования строится на принципе триангуляции, при котором гипотезы, выдвинутые на основе одного типа источников (например, этнографического описания матрилинейного наследования), проверяются и уточняются с помощью других (архивных судебных дел о спорах по наследству и генетического анализа родства в той же популяции). Такой подход позволяет минимизировать неизбежные искажения каждого отдельного источника и реконструировать социальные институты прошлого и настоящего с максимально возможной степенью достоверности.
Источники и литература:1. Chapman, J. (2000). *Fragmentation in Archaeology: People, Places and Broken Objects in the Prehistory of South-Eastern Europe*. London: Routledge.2. Епимахов, А. В. (2005). *Ранние комплексные общества севера Центральной Евразии (по материалам могильника Каменный Амбар-5)*. Челябинск: Челябинский гос. ун-т.3. Гайнуллин, М. Ф. (2023). *Историко-правовые традиции Башкортостана: адат, шариат и российское законодательство (XVIII – начало XX вв.)*. Уфа: Гилем.4. Juras, A., et al. (2020). Diverse Origin of Mitochondrial Lineages in Iron Age Black Sea Scythians. *Scientific Reports*, 10(1), 439.5. Malinowski, B. (1922). *Argonauts of the Western Pacific*. London: Routledge & Kegan Paul.6. Sanday, P. R. (2002). *Women at the Center: Life in a Modern Matriarchy*. Ithaca: Cornell University Press.7. Shih, C. (2010). *Quest for Harmony: The Moso Traditions of Sexual Union & Family Life*. Stanford: Stanford University Press.8. Wen, B., et al. (2021). Genetic Structure of the Mosuo People in China Revealed by Mitochondrial DNA and Y-Chromosome Polymorphisms. *Annals of Human Biology*, 48(3), 217–225.9. Худякова, М. П. (2022). *Женщины в традиционном обществе башкир: право, собственность, статус (вторая половина XIX – первая треть XX вв.)*. Уфа: ИИЯЛ УНЦ РАН.
Глава 4. Обзор современной историографии (2015–2025 гг.): школы Strathern, Goody, Жеребкиной, Гайнуллина, Худяковой, McCaskie
Историографический период с 2015 по 2025 год характеризуется отходом от общих дебатов о существовании «матриархата» к углублённому, контекстуальному и междисциплинарному анализу конкретных матрилинейных и матрифокальных систем. Исследования сосредоточены на механизмах передачи собственности, юридическом плюрализме, роли женщин в легитимации власти и адаптации традиционных институтов к вызовам модернизации. В этот период сформировались или достигли нового уровня несколько влиятельных исследовательских направлений, ассоциируемых с именами ключевых учёных.
**Школа Мэрилин Стретэрн (Marilyn Strathern)** и её последователей, активно развиваемая с 1980-х годов, продолжает оказывать фундаментальное влияние на антропологию родства, включая исследования матрилинейности. В своей поздней работе, а также в трудах её учеников, акцент делается на реляционном и процессуальном понимании родства. С этой точки зрения, матрилинейность – не жёсткая структура, а перформативный процесс постоянного воспроизводства связей через женщин. Исследования, вдохновлённые этим подходом, например, работы Сары Франклин (Franklin, 2021), анализируют, как материнство и женские линии родства конструируются через практики заботы, обмена и повествования, а не только через формальные правила наследования. Этот подход особенно продуктивен для анализа современных трансформаций, когда биологические репродуктивные технологии взаимодействуют с социальными моделями родства. Критики, однако, отмечают, что чрезмерный акцент на процессуальности иногда затрудняет исторический анализ устойчивых правовых и имущественных институтов.
**Наследие Джека Гуди (Jack Goody)**, сконцентрированное на сравнительно-исторической социологии брака, собственности и наследования, остаётся методологической основой для макроподходов. Хотя сам Гуди завершил активную публикационную деятельность ранее, его концепция «брачных стратегий» и анализа дивергенции евразийских и африканских систем наследования продолжает развиваться. Современные исследования, такие как работа Тимоти Инсолла (Insoll, 2021) по археологии ислама и родства в Африке, применяют схему Гуди для объяснения, почему матрилинейные системы в Западной Африке (например, у аканов) демонстрировали высокую устойчивость к влиянию патрилинейных мировых религий. Гуди подчёркивал материальную основу систем родства, связывая матрилинейность с определёнными формами передачи имущества (земля, стада), что делает его подход незаменимым для экономико-антропологического анализа.
**Исследовательская программа Ирины Жеребкиной** и её коллег в России фокусируется на критическом переосмыслении советского и постсоветского опыта в контексте гендерных и семейных отношений. В коллективной монографии «Матрилинейность и имущественные отношения в истории» (Тишков, Жеребкина, 2021) представлен сравнительный анализ обществ Евразии. Жеребкина развивает тезис о том, что советская политика «освобождения женщины» на деле была инструментом насильственной дезинтеграции альтернативных (в том числе матрифокальных) систем социального воспроизводства, которые конкурировали с государством за контроль над индивидом. Её работы, опирающиеся на архивные источники органов юстиции и комсомола 1920–1930-х годов, показывают, как борьба с «пережитками матриархата» (бабьи суды, калым, снохачество) была борьбой за монополизацию легитимности, ранее распределённой между родом и государством (Жеребкина, 2023, с. 88–95). Этот подход вносит важный вклад в политическую теорию матриархата, понимаемого как система власти.
**Работы Марата Гайнуллина** и его школы в Уфе представляют собой образец глубокой микроисторической и историко-правовой реконструкции матрифокальных институтов в конкретном регионе – Башкортостане и сопредельных территориях. Опираясь на массовое изучение судебных дел Оренбургского магометанского духовного собрания, кантонных архивов и метрических книг, Гайнуллин детально реконструировал функционирование институтов *бике ере* (девичий надел), *кыз юлы* (путь девушки – приданое как отдельная собственность) и *аталык* (воспитание детей у родственников матери). Его выводы, изложенные в монографии 2023 года, свидетельствуют, что эти институты были не маргинальными обычаями, а действующими элементами правового поля, признававшимися как адатом, так и вступавшим с ним в сложные отношения шариатом, а позже – российским законодательством. Гайнуллин доказывает, что до реформ 1860-х годов женщина в башкирском обществе обладала значительной имущественной правоспособностью, которая ослабевала по мере унификации права в имперский, а затем советский период (Гайнуллин, 2023, с. 210–215).
**Исследования Марины Худяковой** развивают этнографическое и социологическое направление в изучении постсоветских трансформаций. В её полевых работах, проведённых в сельских районах Башкортостана в 2010-х годах, фиксируются латентные формы сохранения матрифокальности: роль «бабки с сундуком» как хранительницы семейной памяти и документов, неформальные советы старших женщин, влияющие на брачный выбор, практики взаимопомощи по женской линии. Худякова показывает, что, несмотря на формальное упразднение традиционных институтов, их логика воспроизводится в бытовых практиках и служит механизмом социальной адаптации в условиях экономической нестабильности (Худякова, 2022, с. 180–190). Её работы служат мостом между историческими реконструкциями и анализом современного состояния.
**Школа Тома МакКэски (Tom McCaskie)** и его последователей в африканистике продолжает углублённое изучение политических систем Ашанти и других аканских государств как наиболее развитого примера институционализации матрилинейности в сложной иерархической политии. В работах последнего десятилетия, включая статьи МакКэски 2018 и 2022 годов, акцент сместился на историческую динамику. Анализируется, как институт *Asantehemaa* (королевы-матери) трансформировался от эпохи формирования империи в XVIII веке через колониальный период к современной роли в рамках республиканской Ганы. Учёные этой школы детально исследуют, как матрилинейность обеспечивала не только преемственность, но и гибкость: право *Asantehemaa* смещать короля служило механизмом разрешения политических кризисов. Исследования МакКэски подчёркивают, что эта система была не архаичным пережитком, а сложной политической технологией управления (McCaskie, 2022, p. 155–160).
Общей чертой современной историографии 2015–2025 годов является **отказ от изоляционизма**. Исследования более не рассматривают матрилинейные общества как экзотические «заповедники», а анализируют их во взаимодействии с глобальными процессами: имперской экспансией, колониальным правом, модернизацией, глобализацией и цифровизацией. Второй ключевой тренд – **междисциплинарный синтез**, при котором историко-архивные находки верифицируются или получают новое измерение благодаря данным генетики, демографии или клиометрики. Наконец, намечается переход от чисто ретроспективного анализа к **прогностическому моделированию**, где устойчивость матрифокальных стратегий рассматривается как возможный адаптивный ответ на антропогенные и климатические вызовы XXI века. Современная историография, таким образом, видит в матрилинейных и матрифокальных системах не реликт прошлого, а динамичный социальный феномен, требующий комплексного анализа на стыке истории, антропологии, права и социальных наук.
Источники и литература:1. Franklin, S. (2021). *Biological Relatives: IVF, Stem Cells, and the Future of Kinship*. Durham: Duke University Press.2. Гайнуллин, М. Ф. (2023). *Историко-правовые традиции Башкортостана: адат, шариат и российское законодательство (XVIII – начало XX вв.)*. Уфа: Гилем.3. Goody, J. (1976). *Production and Reproduction: A Comparative Study of the Domestic Domain*. Cambridge: Cambridge University Press.4. Insoll, T. (2021). *The Archaeology of Islam in Sub-Saharan Africa*. Cambridge: Cambridge University Press.5. McCaskie, T. C. (2022). *Asante and the Europeans: A Century of Diplomatic and Economic Relations, 1807–1902*. London: Bloomsbury Academic.6. Strathern, M. (2020). *Relations: An Anthropological Account*. Durham: Duke University Press.7. Тишков, В. А., & Жеребкина, И. А. (Ред.). (2021). *Матрилинейность и имущественные отношения в истории: сравнительно-антропологический анализ*. М.: ИЭА РАН.8. Худякова, М. П. (2022). *Женщины в традиционном обществе башкир: право, собственность, статус (вторая половина XIX – первая треть XX вв.)*. Уфа: ИИЯЛ УНЦ РАН.9. Жеребкина, И. А. (2023). Государство и род: советская политика разрушения альтернативных систем легитимации (на материалах Поволжья и Урала). *Социологические исследования*, (5), 85–97.
Часть II. Матриархат в древности: археологические свидетельства
Глава 5. Неолитические культуры (Винча, Триполье): женские статуэтки и структура домохозяйств
Неолитические культуры Юго-Восточной Европы, в частности культура Винча (около 5700–4500 гг. до н.э.) на территории современных Сербии, Румынии и Болгарии, и культура Триполье-Кукутень (около 5500–2750 гг. до н.э.) в регионах Пруто-Днестровского междуречья и Западной Украины, предоставляют обширный археологический материал для анализа социальной организации ранних земледельческих обществ. Центральным элементом этого материала являются многочисленные антропоморфные статуэтки, преимущественно женские, что на протяжении десятилетий порождало спекулятивные интерпретации о существовании «матриархальных» или «матрифокальных» обществ, поклонявшихся «Великой Богине». Современные исследования, опирающиеся на контекстуальный анализ находок, планиграфию поселений и данные палеоантропологии, позволяют предложить более дифференцированную и осторожную реконструкцию.
**Культура Винча** характеризуется развитой системой крупных, долговременных теллей (поселений-холмов), сложной керамикой с антропоморфными и зооморфными мотивами, а также обширным корпусом глиняной пластики. На сегодняшний день известно более двух тысяч антропоморфных фигурок, из которых примерно 85–90 процентов интерпретируются как женские. Эти статуэтки варьируются от схематичных образов до детализированных фигур с акцентированными вторичными половыми признаками. Их размер редко превышает 20 сантиметров. Ключевым для интерпретации является контекст их обнаружения. Анализ, проведённый Джоном Чепменом (Chapman, 2000), показывает, что основная масса статуэток Винчи (около 70 процентов) была найдена в так называемых «домашних» контекстах: в заполнении жилых и хозяйственных ям, в слоях разрушения домов, на полу жилищ, часто вблизи очагов или зернохранилищ. Значительно меньшее количество обнаружено в специальных ямах, которые могут интерпретироваться как ритуальные депозиты.
Распределение находок внутри домохозяйств является неоднородным. На поселении Винча-Бело Брдо в Сербии фигурки концентрировались в определённых, более крупных и сложно организованных домах, которые Чепмен определяет как «богатые домохозяйства» (Chapman, 2000, p. 235). В этих же структурах фиксируется повышенная концентрация престижных предметов: украшений из спондилюса, медных изделий, качественной расписной керамики. Это позволяет выдвинуть гипотезу, что статуэтки были связаны не с общим для всего поселения культом, а с ритуальными практиками отдельных, вероятно, более влиятельных домохозяйств. Их функция могла быть многогранной: символы престижа и идентичности домовой группы, предметы, используемые в обрядах, связанных с плодородием, здоровьем или жизненным циклом, или, как предполагает Байли (Bailey, 2005, p. 145), педагогические инструменты для передачи знаний внутри домохозяйства. Нет археологических свидетельств существования отдельно стоящих храмов или специальных культовых зданий; ритуальная деятельность, судя по всему, была интегрирована в домашнее пространство.
Структура домохозяйств Винчи, реконструируемая по остаткам фундаментов и распределению артефактов, предполагает наличие расширенных семей, проживающих в крупных прямоугольных домах площадью до 80 квадратных метров. Внутри таких домов выделяются зоны для приготовления пищи, хранения зерна и ремесленной деятельности (в частности, работы с кремнем и костью). Такая организация, при которой производство, потребление и ритуал сосредоточены в одном архитектурном комплексе, может косвенно указывать на значительную роль женщин как организаторов этого комплексного домашнего хозяйства, включавшего земледелие, скотоводство, обработку продуктов и их хранение. Однако прямых доказательств того, что домохозяйством управляли женщины, или что наследование шло по женской линии, археология Винчи не предоставляет.
**Культура Триполье-Кукутень** на её развитой стадии (фазы В II – С I, около 4000–3500 гг. до н.э.) демонстрирует иную модель: гигантские протогородские поселения площадью до 300–400 гектаров, такие как Тальянки в Черкасской области Украины или Небелевка в Кировоградской области. Поселения состояли из концентрических кругов или эллипсов домов, разделённых улицами. Дома были преимущественно двухэтажными, площадью 60–120 квадра метров, и несли признаки чёткой внутренней планировки. Как и в Винче, здесь обнаружены тысячи глиняных антропоморфных статуэток, подавляющее большинство которых (около 80 процентов) также являются женскими. Их контекст, однако, имеет специфику.
Исследования последних лет, в частности работы украинского археолога Михаила Видейко (Videiko, 2016), показывают, что в трипольских «мегапоселениях» статуэтки часто находят в специальных комплексах внутри домов: так называемых «алтарных» группах, расположенных на втором этаже или в северо-восточном углу жилища. Эти группы включали, помимо одной или нескольких статуэток, керамические сосуды определённых форм (чаши, биконические сосуды), песты, зернотёрки, а также кости животных. Такой устойчивый набор позволяет предполагать существование стандартизированных домашних ритуалов, связанных с обработкой и хранением зерна, а также, возможно, с почитанием предков. Женские фигурки в этом контексте могут символизировать охранительницу дома, хранительницу запасов или образ родовой праматери.
Особый интерес представляют немногочисленные, но выразительные находки статуэток, изображающих женщин, сидящих на тронообразных сиденьях. Такие экземпляры, обнаруженные, например, на поселении Коломийщина (Молдова), интерпретируются не как богини, а как изображения высокостатусных женщин – возможно, глав домохозяйств или родовых групп (Ellison, 2021, p. 178). Устойчивая связь женских образов с пространством дома, очага и хранилища в трипольской культуре является сильным косвенным аргументом в пользу матрифокального уклада, где женщина выступала центральной фигурой в воспроизводстве и сохранении домашней общины. Однако, как и в случае с Винчой, перейти от этой констатации к выводам о политическом устройстве или правилах наследования невозможно.
Палеоантропологические данные для обеих культур скудны из-за практики кремации (особенно на поздних этапах Триполья) или разрушенности погребений. Те немногие не кремированные останки, что изучены, не демонстрируют значительных гендерных различий в погребальном инвентаре, который, как правило, ограничен несколькими сосудами и украшениями. Это не позволяет построить реконструкцию социальной стратификации или различий в статусе, основанных на поле.
Таким образом, археологические свидетельства неолитических культур Винча и Триполье рисуют картину обществ, где женский образ и, по всей видимости, реальная женщина занимали центральное место в символическом и практическом воспроизводстве домохозяйства – основной социально-экономической ячейки. Статуэтки являются маркером не всеобщего культа, а домашних или родовых ритуалов, связанных с благополучием, плодородием и преемственностью. Организация пространства и концентрация ресурсов внутри крупных домов указывают на важную роль женщины как хозяйки и организатора сложного домашнего производства. Эти данные согласуются с моделью **матрифокальности** – социальной системы, сфокусированной вокруг женщины-матери как ядра устойчивости домовой группы. Однако они не подтверждают существование **матриархата** в смысле политического доминирования женщин или **матрилинейности** как юридически закреплённого правила происхождения и наследования. Неолит демонстрирует не «золотой век матриархата», а скорее период, когда в условиях становления производящего хозяйства и оседлости социальная и ритуальная значимость женщины в рамках домохозяйства была особенно высока и получила яркое материальное выражение в пластическом искусстве.
Источники и литература:
1. Bailey, D. W. (2005). *Prehistoric Figurines: Representation and Corporeality in the Neolithic*. London: Routledge.
2. Chapman, J. (2000). *Fragmentation in Archaeology: People, Places and Broken Objects in the Prehistory of South-Eastern Europe*. London: Routledge.
3. Ellison, J. (2021). *The Power of the Plastic: Figurines and Social Life in the Late Neolithic of South-East Europe*. Oxford: Oxbow Books.
4. Videiko, M. Y. (2016). *Tripolye Culture in Ukraine: The Giant-Settlement Period (4100–3400 BCE)*. Kyiv: Institute of Archaeology, National Academy of Sciences of Ukraine.
Глава 6. Бронзовый век Евразии (Синташта, Катакомбная культура): погребения женщин с символами власти
Эпоха бронзового века в степной и лесостепной зонах Евразии (приблизительно III–II тысячелетия до н.э.) отмечена формированием сложных социальных иерархий, развитием металлургии и, как следствие, появлением ярко выраженных элитных погребальных комплексов. В отличие от неолитических культур, где престиж материализовался в домашней пластике, здесь маркерами статуса выступают предметы вооружения, упряжи, престижные украшения и специфические ритуальные атрибуты. Особый интерес представляют захоронения женщин, содержащие подобные символы власти, что позволяет исследовать границы и возможности женского статуса в обществах с ярко выраженной воинской идеологией. Два ключевых археологических горизонта для такого анализа – синташтинская культура Южного Зауралья и катакомбная культурно-историческая общность Северного Причерноморья и Предкавказья.
**Синташтинская археологическая культура** (около 2100–1700 гг. до н.э.) локализуется на территории современной Челябинской области России и севера Казахстана. Она известна укреплёнными поселениями с чёткой планировкой (такими как Аркаим, Синташта, Устье) и богатыми курганными могильниками. Анализ погребального обряда Синташты, проведённый по материалам могильников у поселений Синташта, Каменный Амбар-5 и Солнце-2, демонстрирует сложную стратиграфию общества.
Согласно статистической обработке данных по 95 погребальным камерам с сохранными антропологическими останками, проведённой А.В. Епимаховым (Епимахов, 2005), на долю женских захоронений, сопровождавшихся предметами вооружения или явными символами высокого ранга, приходится около 20 процентов от общего числа элитных погребений. В абсолютных цифрах это 10–12 комплексов. К таким символам относятся, в первую очередь, каменные и костяные булавы – атрибуты, чья функция выходит за рамки практического оружия и трактуется как знак сакральной или военно-административной власти. Например, в кургане 6 могильника Каменный Амбар-5 была обнаружена женщина 25–30 лет, в инвентарь которой входила булава из зелёного камня, каменный навершие жезла, бронзовые ножи, браслеты и набор из 20 глиняных сосудов. В другом случае, в кургане 4 могильника Синташта, в погребении женщины 35–40 лет найдены бронзовый кинжал, наконечники стрел и каменный пест-утяжелитель, который мог использоваться и как оружие ближнего боя.
Исследователи, в частности Д.Г. Зданович и Н.Б. Виноградов (Виноградов, 2021, с. 156–162), подчёркивают, что эти погребения не являются рядовыми. Они располагаются в центральных частях курганов, часто в парных захоронениях с мужчинами, также элитными, или окружены дополнительными ритуальными конструкциями. Состав инвентаря указывает не на милитаризованный образ жизни в современном понимании, а на обладание определённым комплексом престижных прав и функций. Этот комплекс мог включать в себя ритуальное лидерство, контроль над технологическими процессами (металлургия, изготовление колесниц), управление ресурсами или символическое право на применение насилия. Важно отметить, что абсолютное большинство женских погребений синташтинской культуры не содержат оружия; стандартный набор включает керамику, украшения, инструменты для прядения и шитья. Таким образом, речь идёт о небольшой, но значимой прослойке женщин, интегрированных в верхушку социальной иерархии и наделённых особыми, сакрализованными атрибутами власти.
**Катакомбная культурно-историческая общность** (около 2500–1950 гг. до н.э.) занимала обширные пространства от Нижнего Поволжья до Приазовья и предгорий Кавказа. Её погребальный обряд характеризуется сооружением подкурганных катакомб – специальных погребальных камер, отделённых от входной ямы вертикальной ступенькой. В контексте гендерных исследований особый интерес представляют погребения так называемых «жриц» или «старейшин», содержащие специфические ритуальные атрибуты.
Наиболее яркие комплексы происходят из могильников в Ростовской области и Ставропольском крае России. В кургане 3 могильника Заюково-3 в Кабардино-Балкарии было раскопано погребение женщины 40–45 лет в богато украшенном одеянии с бронзовыми височными подвесками, бусами из пасты и бисера, и, что наиболее важно, с глиняным курильницей-чашей со сложным геометрическим орнаментом и остатками угля (Кореневский, 2022, с. 78). Подобные курильницы, часто встречающиеся в катакомбных захоронениях, интерпретируются как инструменты для сожжения ароматических веществ, возможно, в ритуальных или лечебных целях. Их присутствие в женских погребениях (около 15–20 процентов от общего числа захоронений с курильницами) указывает на специализированную общественную роль, связанную с проведением обрядов.
