Alex Coder Невеста Стали. Дочь гнева

Глава 18. Семя и конюшня

Время в тереме текло медленно, густо, как застывающий мед, но для Весняны каждый день был ударом молота.

Прошел месяц.

Месяц ночных мучений, когда ей приходилось терпеть потные, бесплодные ласки старика. Месяц притворного стона и ненависти, спрятанной под опущенными ресницами.

Живот оставался плоским и пустым. Кровь пришла в срок, смывая надежды Светозара, как река смывает мусор.

Боярин мрачнел. Он стал раздражительным, подозрительным. Наконец, он вызвал лекаря – скрюченного еврея из самого Киева, с бельмом на глазу и саквояжем, полным склянок.

Осмотр был унизительным. Лекарь щупал живот Весняны холодными пальцами, заглядывал в глаза, нюхал дыхание. А потом долго мял дряблую руку Светозара, слушал его сердцебиение, прижав ухо к мохнатой груди.

Вердикт прозвучал в горнице приговором.

– Не в жене дело, боярин, – прошамкал лекарь, пряча глаза. – Утроба у неё молодая, горячая, жадная до жизни. Земля плодородная. А вот зерно…

Он покачал головой.

– Семя слабое, господин. Годы берут свое. Водянистая сила, не зацепиться ей. Трудно будет, почитай что невозможно. Нужны отвары, покой, молитвы…

Светозар покраснел так, что казалось, его хватит удар. Он выгнал лекаря пинками, швырнув кошель ему в спину.

Весняна стояла у окна, теребя край дорогого убруса. Она не смотрела на мужа, но чувствовала, как сгущается воздух.

Она всё поняла.

Старик никогда не признает своей слабости. Мужское самолюбие не позволит. Кого он обвинит через полгода бесплодия? Жену. Скажет – "порченая". Скажет – "пустоцвет". А боярскому роду нужен наследник.

Жену бездетную можно отослать обратно с позором. Или, что хуже, сослать в дальний скит, замаливать "грех", чтобы глаза не мозолила. И тогда прощай шелка, прощай сытость. Здравствуй, черная ряса и черствый хлеб.

Она не для того украла чужую жизнь, чтобы закончить её монашкой.

Ей нужен был ребенок. Неважно чей. Важно, чтобы он появился в её чреве, и как можно скорее.

***

На следующий день Весняна гуляла по двору. Взгляд её хищно скользил по мужским фигурам.

Конюх? Слишком стар и грязн. Дьяк? Тщедушен. Десятник Любомир? Опасен, у него взгляд волчий, сразу раскусит.

Ей нужен был кто-то простой. Сильный. Молодой. И достаточно глупый, чтобы молчать.

Её выбор пал на Горана.

Молодой гридень из личной охраны, что скучал в карауле у конюшен. Широкие плечи распирали кольчугу. Русый чуб, румянец во всю щеку, шея толстая, как у бычка. Кровь с молоком.

Он смотрел на "молодую боярыню" с той смесью страха и вожделения, с которой холоп смотрит на хозяйский пирог, зная, что трогать нельзя, но слюни текут.

План созрел мгновенно. Весняна знала всё о повадках мужчин. Там, в деревне, всё было просто, как мычание скота.

– Эй, ты, – она поманила его пальцем, унизанным перстнями. – Идем. Мне кобылу проверить надо. Хромала вчера.

Горан поспешно поклонился и пошел следом, гремя ножнами.

В конюшне было полутемно и тепло. Пахло сеном, лошадиным потом и навозом – запахи, которые Весняна ненавидела всей душой, ибо они напоминали о прошлом, но сейчас они играли ей на руку. Это был запах животного естества.

Она прошла в дальний угол, где стояла смирная сбруя, и остановилась в тени. Горан замер у входа в стойло, не решаясь подойти ближе.

– Какая кобыла, государыня? – спросил он басом, комкая шапку в руках.

Весняна резко обернулась. Она скинула шубку на солому, оставшись в одном летнике, который облегал её налившуюся сытостью фигуру.

– Подойди, – приказала она.

Гридень сделал шаг.

– Ох… – Весняна картинно выгнулась, заводя руки за спину. – Застежка заела на вороте. Душит. Сил нет терпеть. Помоги.

– Я… мне не положено, боярыня, – Горан покраснел как рак. Прикоснуться к жене господина – смертный грех. Светозар голову снимет.

– Я приказываю, – в голосе Весняны лязгнул металл. – Или ты хочешь, чтобы я задохнулась и сказала мужу, что ты стоял и смотрел?

Парень сглотнул, кадык дернулся. Он подошел на трясущихся ногах. Его руки, большие, шершавые, пахнущие кожей и маслом для оружия, потянулись к её горлу.

Застежка не заела. Она поддалась мгновенно. Ворот распахнулся, открывая белую шею и глубокий вырез, где белела кожа груди.

Горан замер. Его взгляд приклеился к вырезу. Дыхание стало частым, горячим, как у загнанной лошади.

Весняна не дала ему опомниться. Она не искала любви. Она не хотела нежных вздохов. Ей не нужен был любовник. Ей нужен был племенной жеребец.

Она сама шагнула к нему, вжимаясь всем телом в кольчугу.

– Нравится? – прошептала она, глядя ему в глаза. В её взгляде не было ласки, только приказ и обещание греха.

– Боярыня… убьют ведь… – простонал Горан, но руки его уже сами, помимо воли, легли на её талию. Крепкие. Жадные.

– Молчать будешь – не убьют. Будешь моим – озолочу.

Весняна схватила его ладонь и положила себе на грудь, прямо поверх ткани. Парень дернулся, словно от ожога, но не убрал руку. Зверь в нем проснулся. Тот самый зверь, которого не было в Светозаре.

Соблазнение было грубым, коротким и функциональным.

Она толкнула его на охапку сена. Задрала тяжелый подол парчи, бесстыдно открывая ноги.

– Делай, – выдохнула она, нависая над ним. – Делай то, что должен делать мужик. Быстро. Жестко. Чтобы запомнилось.

И он сделал.

Без прелюдий, без слов любви. Животно, яростно, сопя и рыча, срывая злость на запрет, утоляя похоть к недоступной госпоже.

Весняна терпела его вес, терпела запах казармы, терпела грубые толчки. Она смотрела поверх его плеча на лошадиную морду, жующую сено в соседнем стойле, и считала удары сердца.

«Давай. Залей меня жизнью. Давай».

Когда всё кончилось, и Горан отвалился в сторону, обессиленный и испуганный содеянным, Весняна встала первой.

Она спокойно одернула платье, поправила сбившуюся косу. В её глазах снова зажегся холодный расчет.

Она посмотрела на парня, который торопливо затягивал портки, пряча глаза.

Для неё он уже перестал быть человеком. Он был инструментом. Функцией, которая отработала своё.

– Теперь иди, – сказала она буднично, поднимая шубку. – И если хоть одна живая душа узнает… я скажу Светозару, что ты взял меня силой. И тогда тебя посадят на кол.

– Я… могила, государыня! – прохрипел Горан, бледный от ужаса и восторга.

Весняна вышла из конюшни, щурясь на солнце. Внутри всё болело с непривычки, но на губах играла улыбка.

Теперь оставалось только ждать. Природа должна сделать свое дело. И плевать, чья это будет кровь. Для мира это будет наследник Светозара. А для неё – залог вечной сытости.

Глава 19. Провал маски

Золотая клетка оказалась тесной, а маска боярышни – душной. С каждым днем носить её становилось все труднее. Старые привычки, въевшиеся в кровь за годы нищеты, лезли наружу, как сорняки сквозь трещины в мраморе.

Вечерняя трапеза в гриднице проходила в тягостном молчании.

Стол ломился от яств. Запеченный целиком гусь в яблоках, щучьи головы в чесночном соусе, пироги с визигой, кувшины с заморским вином.

Весняна не могла к этому привыкнуть. Голод, живший в ней годами, никуда не делся. Он просто затаился, и при виде такого изобилия просыпался диким зверем.

Она ела. Нет, она жрала.

Забыв о наставлениях Яры, Весняна хватала куски руками, игнорируя серебряные вилки и ножи. Жир тек по ее подбородку, капал на дорогую парчу, но она этого не замечала. Она обгладывала гусиное крыло с хрустом, вгрызаясь в хрящи, громко чавкала, всасывая мозг из костей.

Ее глаза, масленые и жадные, бегали по столу, выискивая кусок побольше.

Светозар сидел во главе стола и не ел. Он смотрел.

В его взгляде, тяжелом и подозрительном, смешивались брезгливость и непонимание. Он помнил Мстислава – своего друга. Тот, даже умирая, сохранял осанку. Он знал боярские роды – там учили вести себя за столом раньше, чем ходить.

Весняна рыгнула. Громко, сыто. И по привычке вытерла жирный рот широким рукавом летника, оставив на золотой вышивке безобразное пятно.

– Вкусно тебе, душа моя? – тихо спросил Светозар. Его голос звучал как скрип сухого дерева.

Весняна вздрогнула, выронив кость. Встрепенулась, поняв, что опять забылась.

– Сладко, государь, – ответила она, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой. – У батюшки-то мы по-простому ели, не до жиру было…

– По-простому? – переспросил боярин, щурясь. – Мстислав, говоришь, дочь голодом морил? Что она на еду кидается, как дворовая собака?

– Болел он, – быстро нашлась Весняна, облизывая пальцы. – Не до пиров было.

Светозар промолчал. Он медленно протянул руку и взял со стола свиток бересты. Дорогой, украшенный тиснением. Подарок, который он прислал ей вчера – список гимнов богине Макоши, покровительнице женского счастья.

– Раз уж мы о батюшке заговорили… Почитай мне, Ярослава. Развей тоску. А то я гляжу, молитвы ты не шепчешь перед сном, богов не чтишь. Негоже это.

Весняна похолодела. Жирный кусок пирога встал поперек горла.

Грамота. Проклятые черточки и резы, которые для неё были не понятнее узоров на морозном стекле.

Она медленно, неохотно взяла свиток. Руки её, испачканные в гусином жире, оставили следы на чистой бересте.

Светозар заметил это и поморщился, как от зубной боли.

Весняна развернула свиток. Глаза бегали по строкам. Она видела буквы, но они молчали. «Аз», «Буки», «Веди» – Яра когда-то пыталась учить её в детстве, чертя палкой на песке, но Весняне тогда было скучно. А теперь это невежество стало приговором.

– Ну? – поторопил Светозар. – Чего молчишь? Или в тереме света мало?

Весняна молчала. Она даже держала свиток неправильно – слишком близко к глазам, вверх ногами, не понимая, где начало, а где конец.

– Я… – промямлила она. – Темно тут, батюшка. Глаза слезятся.

– Читай! – рявкнул Светозар, ударив кулаком по столу.

Весняна сжалась, выронив свиток.

– Не умею я! – выпалила она. И тут же прикусила язык. – То есть… забыла. Слова путаются. Голова болит.

Боярин медленно встал. Он был страшен в своей тихой ярости. Он обошел стол, подошел к ней и, взяв за подбородок жесткими, холодными пальцами, задрал её лицо к свету.

Он всматривался в неё, словно впервые видел.

– Не умеешь… – прошипел он. – Дочь воеводы – неграмотная? За столом чавкает, как свинья? Рукавом утирается? С холопами "на ты", а на молитве стоит пнем?

Он сжал пальцы сильнее, до синяков.

– Что-то с тобой не то, "дочь боярина". Словно подменили тебя. Я помню Ярославу крохой. У неё взгляд был другой. А у тебя… глаза волчьи, а повадки – холопские.

Он приблизил свое лицо к её лицу, обдав запахом вина:

– Ты кто такая? Отвечай! Не дури мне голову! Уж не девка ли ты порченая, которую отец скрывал? Или умом скорбная?

Весняна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Внутри все сжалось в ледяной комок. Если он узнает – это конец. Яма. Кнут. Смерть.

Страх парализовал на секунду, но следом вскипела та самая злость, что помогла ей выжить в нищете. Злость загнанной крысы.

Она не отвела взгляд. Она нагло, широко улыбнулась ему прямо в лицо, оскалив зубы.

– Болезнь, батюшка, – сказала она громко, даже с вызовом, сбрасывая его руку. – Лихорадка у меня была по осени. Жар такой, что мозг плавился. Три дня в бреду лежала. Память-то и отшибло. Слова забыла, буквы забыла, манеры все выветрились. Лекари еле с того света вытащили.

Она схватила со стола кубок и залпом осушила его.

– Отец, видать, постеснялся тебе, другу старому, сказать, что дочь его теперь… с придурью. А я, вишь, живучая. Так что терпи, муж мой. Какую взял – такая и есть. Другой Ярославы у тебя не будет.

Светозар отшатнулся. В этой наглости было столько правды (или безумия?), что он растерялся.

Лихорадка… Это объясняло многое. Повреждение ума от жара – дело нередкое. Но червь сомнения уже прогрыз в его душе дыру.

– Болезнь, значит… – протянул он, глядя на неё с брезгливостью и подозрением. – Память отшибло?

Он развернулся и пошел прочь из гридницы, бросив на ходу:

– Проверим твою память. Я отпишу твоему отцу. Пусть расскажет мне про эту "лихорадку". А пока… жри. Раз манер нет – хоть жиру набери для сына.

Дверь захлопнулась. Весняна сползла на лавку, трясущимися руками хватаясь за край стола.

Она выиграла время. Но она понимала: как только гонец доедет до вотчины Мстислава и вернется – ей конец.

Время пошло.

Глава 20. Письмо раздора

Терпение боярина Светозара лопнуло не с криком и битьем посуды, а с тихим, зловещим треском ломаемого гусиного пера.

Он сидел в своей рабочей клети при свете масляной лампы. Перед ним лежал чистый лист дорогого пергамента. Он смотрел на него долго, хмуря кустистые седые брови, собираясь с мыслями.

Сомнения, копившиеся неделями – неуклюжесть жены, её дикое чавканье, незнание грамоты, странный блеск в глазах, когда она видит золото, – переросли в уверенность. Его обманули.

Друг детства Мстислав либо выжил из ума, либо решил посмеяться над старостью Светозара, подсунув ему порченый товар. "Лихорадка", о которой говорила эта девка, могла объяснить потерю памяти, но она не могла превратить благородную кровь в водицу, а манеры княжны – в ужимки портовой девки.

Светозар обмакнул новое перо в чернильницу. Он писал медленно, выводя каждую букву с яростной аккуратностью. Тон письма был вежливым, как полагается меж равными, но каждое слово в нем сочилось ядом.

«Другу моему старинному, боярину Мстиславу,

Мир дому твоему.

Пишу тебе с тревогой великой. Дочь твоя, Ярослава, кою я принял в свой дом с честью, вызывает у меня оторопь. Не узнаю я в ней того дитя, что помнил. Не знает она молитв святых, ни древних гимнов. Грамоты не разумеет, словно холопка дворовая. Речи ведет простые, грубые, а к вину и яствам жадна сверх меры.

Ссылается она на болезнь тяжкую, что разум якобы повредила. Но сдается мне, друг мой, что болезнь эта глубже сидит. Или же девка, что приехала ко мне – не того полета птица. Уж не порченую ли ты мне прислал, скрыв изъян ума или чести? Уж не подмена ли это в пути случилась, или, прости боги, твой злой умысел?

Развей сомнения мои. Ибо если обман вскроется – не посмотрю на дружбу нашу. Позор смою кровью, а род твой прокляну до седьмого колена».

Светозар посыпал чернила песком, сдул его, свернул пергамент в тугую трубку.

Накапал на шов горячим красным воском. Прижал тяжелым перстнем-печаткой.

Красная клякса на белом пергаменте смотрелась как капля свежей крови.

– Неждан! – крикнул он.

В комнату вошел верный человек – не холоп, а начальник гонцов.

– Возьми лучшего коня. Гнедого, арабских кровей. Скачи к Мстиславу, в Северскую землю. Не ешь, не спи, коней меняй на поставах, но письмо доставь лично в руки. И ответ привези. Сроку тебе – две седмицы.

– Будет исполнено, боярин, – гонец спрятал свиток за пазуху и поклонился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.