Alex Coder Невеста Стали. Дочь гнева

Глава 13. Сделка на крови

Последний из насильников, тощий, дернулся в последний раз и затих. Темная лужа под его головой медленно растекалась, смешиваясь с грязью тупика. В воздухе висел тяжелый металлический запах свежей крови и вспоротых потрохов – запах, который теперь казался Ярославе привычнее запаха ладана.

Женщина со шрамом вытерла один из своих длинных кинжалов о куртку мертвеца – небрежно, буднично, словно вытирала руки после еды. Затем она шагнула к Яре.

В неверном свете луны, пробившейся сквозь тучи, её лицо выглядело жуткой маской. Глубокий рубец рассекал щеку от левой брови до угла рта, навсегда исказив улыбку. Но страшнее были глаза: один карий, теплый и земной, а второй – мертвенно-белесый, затянутый пеленой, похожий на рыбью чешую. Разноглазая. Метка, которую суеверные считали знаком колдовства.

– Ну что, крикунья? – голос Радмилы скрежетал, как сталь о точильный камень. Она пнула носком сапога труп мальчишка-наводчика, валявшийся рядом. – Нашла, кого искала? Я слышала, малец про нас плел, пока вел тебя на убой. "Воительницы", "серебро"… Красиво врал, стервец.

Остальные три наемницы подошли ближе, образуя полукруг. Огромная рыжеволосая баба с топором на плече, широкоплечая брюнетка с молотом за спиной и жилистая, вертлявая тень с ножами. Они смотрели на Яру сверху вниз. Как на грязь. Как на неудачливую жертву, которой просто повезло, что они проходили мимо (или следили за наживкой).

Ярослава медленно, морщась от боли в ушибленном животе, поднялась на колени. Она прижала рукой разорванный ворот рубахи, прикрывая грудь. Её трясло, но не от холода. Её трясло от осознания: вот они. Те, кто может дать отпор. Те, кого боятся мужчины.

Она не хотела быть жертвой. Никогда больше.

– Возьмите меня… – хрипло выдохнула она, глядя снизу вверх в разноцветные глаза предводительницы.

По тупику пронесся дружный, лающий хохот. Он был обиднее, чем удары.

– Куда? – сплюнула на сапог убитого рыжая варяжка Хельга. Её голос гудел басом. – В постель? Утешать после боя? Зря стараешься, девка. Мы не мужики, нам твои прелести без надобности. А если тело чешется – иди к варягам на Гору, там тебя быстро пристроят.

– В отряд, – твердо сказала Яра, и смех оборвался. – Я не шлюха. Я хочу к вам.

Радмила криво ухмыльнулась, обнажая желтые зубы.

– В отряд? Ты? Посмотри на себя. Ты же цыпленок ощипанный. Тебя трое пьянчуг чуть не пустили по кругу, если бы не мы. Ты меч поднять не сможешь, не то что ударить. Вали отсюда, пока цела.

Ярослава вскочила на ноги. В глазах потемнело, но она устояла.

– Я могу ударить! – закричала она, перекрывая их скепсис. – Я убила человека! Пять дней назад, в лесу, когда на обоз напали! Я заколола его кинжалом! Сама! И я видела их… Волков.

Она сделала паузу, хватая ртом воздух.

– Черных волков. С красными глазами. Они приходили за мной, но не тронули. Я не просто "цыпленок". Я видела смерть.

При упоминании волков ухмылки сползли с лиц наемниц. Наемники – народ суеверный, а про тварей Мары слухи ходили нехорошие.

Радмила шагнула вплотную к Яре. От неё пахло старым железом, вином и кровью. Она заглянула девчонке в глаза, своим жутким белым оком словно проверяя душу на гниль.

– Слова – это ветер, – тихо сказала Радмила. – Брехать все горазды, когда шкуру спасают. Мне плевать, кого ты там пырнула – хоть самого Князя Тьмы. Ты – лишний рот. У нас своих проблем по горло, а тут ты – беглая, да еще и притягивающая дерьмо.

Она отвернулась, махнув рукой своим:

– Уходим.

Яра поняла: это конец. Если они уйдут – она останется с четырьмя трупами. Стража схватит её, обвинит в убийстве. Или придут друзья этих упырей.

Она рванула тесемки на шее. Сунула руку глубоко за пазуху, туда, где к изнанке белья был пришит последний тайный мешочек, который она не отдала Твердиле и не потеряла в драке.

– Я заплачу! – крикнула она.

Звон.

Она швырнула тугой кожаный кисет Радмиле в спину.

Наемница поймала его на лету, даже не оборачиваясь – реакция кошки. Взвесила на руке. Развязала шнурок. Блеск серебра и пары золотых византийских монет отразился в её глазах.

Сумма была приличная. На эти деньги можно было купить пару хороших коней или бочонок отличного вина и гулять неделю.

Радмила медленно повернулась. Взгляд её изменился. В нем не было уважения, но появился расчет. Жадность перевесила брезгливость.

– Неплохо для оборванки, – хмыкнула она, пряча кисет за широкий пояс.

– Это плата за обучение? – с надеждой спросила Яра, делая шаг вперед.

Радмила расхохоталась, и эхо заметалось между стенами.

– За обучение? Ты дура, девка? Этому учатся годами, платя кровью, а не папиным серебром.

Она шагнула к Яре и ткнула её пальцем в грудь так сильно, что та пошатнулась.

– Это плата за то, чтобы мы тебя сейчас не выгнали пинками под зад и не сдали страже как соучастницу. Хочешь к нам? Ладно. Серебро я возьму. Но не думай, что ты стала нам ровней.

Лицо Радмилы стало жестким, как камень.

– Будешь жрать помои, когда мы доедим. Будешь спать на полу у порога, где дует. Будешь стирать наши портки, от которых глаза слезятся, и драить кольчуги песком, пока пальцы не сотрутся. Ты – никто. Служанка. Рабыня. Сдохнешь – закопаем и забудем. Выживешь и докажешь, что не балласт – может, тогда поговорим.

Она плюнула Яре под ноги.

– Ну? Чего застыла? Забери у жмура свой ножик, если найдешь, и тащись следом. Отстанешь – ждать не будем.

Радмила развернулась и пошла прочь из переулка. Сестры Стали двинулись за ней, переступая через трупы.

Ярослава осталась одна на секунду. Она упала на колени, шаря в грязи, пока пальцы не наткнулись на холодную, знакомую рукоять. Она сжала кинжал, вытерла его о подол.

"Служанка. Рабыня".

Пусть так. Главное – живая. И с мечом (пусть пока только в мечтах) в руке.

Она поднялась и, хромая, побежала за уходящими фигурами, вступая в свою новую жизнь, где ценой была не честь, а способность перегрызть глотку.

Глава 14. Черный труд

– Эй, Княжна! Подъем! Горшок зовет!

Этот окрик стал её будильником. Прозвище "Княжна" прилипло к ней намертво в первый же день. В устах сестер оно звучало не титулом, а клеймом. Плевком. В нем было все презрение битых жизнью наемниц к белоручке, которая посмела сунуться в их стаю.

Первую неделю Ярослава не жила. Она выживала, балансируя на грани безумия и полного физического истощения. Она хотела сдохнуть. Каждое утро, разлепляя глаза на грязной овчине у порога общей комнаты (койку ей, разумеется, не выделили), она молилась, чтобы этот день не наступал.

Ее работой стало все то, чем брезговали даже эти, привыкшие к крови, бабы.

Вода.

От "Хромого Медведя" до Днепра было полверсты под уклон. Вверх нужно было тащить два полных, рассохшихся ведра на коромысле, которое врезалось в нежное плечо, оставляя багровые кровоподтеки, похожие на ожоги. Ведра были старыми, дырявыми, вода плескалась, обливая подол, замерзая на ветру ледяной коркой.

Она ходила пять, десять раз подряд. Спина выла. Ноги подкашивались.

Стирка.

Это было еще хуже. Ей кидали портянки (онучи) и поддоспешники после тренировок или мелких стычек. Грубая ткань, пропитанная застарелым потом, гноем из ран, кровью и дорожной грязью, стояла колом.

Ярослава стирала их в ледяной воде на заднем дворе, сбивая костяшки пальцев в кровь о стиральную доску. Щелок разъедал кожу. Руки, которые еще неделю назад держали только шелк и пяльцы, превратились в куски сырого, воспаленного мяса. Ногти, которыми она так гордилась, обломались под корень, кутикулы загноились. Она смотрела на свои ладони и не узнавала их – это были руки старухи или каторжницы.

Нужники.

Самое дно. Чистить выгребную яму корчмы, куда ходили и "Сестры", и залетные пьяницы. Вонь стояла такая, что слезились глаза. Яра выгребала дерьмо лопатой, завязывая нос тряпкой, а сверху, из окна, доносился хохот Беляны:

– Не пропусти там золото, Княжна! Может, кто кольцо обронил!

Но самый страшный ад начинался вечером.

Когда солнце садилось, а тело ныло так, что хотелось просто упасть и не вставать, Радмила выходила на задний двор.

– Хватит говно месить, Княжна. Бери оружие.

Оружием это назвать было сложно. Тяжелая дубовая палка, грубо вытесанная в форме меча. Она весила больше, чем настоящая сталь, и оставляла занозы.

– Защищайся! – командовала предводительница.

Никакой науки. Никаких красивых стоек. Радмила просто била.

Она замахивалась своей палкой и била по-настоящему. В корпус. По ногам. В плечи.

Яра пыталась закрыться, как показывал когда-то брат, но её руки, убитые работой, не держали веса "меча".

Бам!

Дерево с глухим звуком врезалось в ребра. Воздух вышибло из легких.

Бам!

Удар по бедру, от которого нога онемела.

Ярослава рухнула в грязь, смешанную с опилками и навозом. В глазах потемнело. Боль была ослепляющей, унизительной. Она свернулась калачиком, пытаясь защитить живот.

Вокруг стояли остальные Сестры, жуя яблоки или попивая пиво. Они смотрели на избиение как на представление.

– Вставай, корова! – заорала Беляна, та самая бывшая шлюха, сплюнув шелуху от семечек. – Чего разлеглась? Перину ждешь?

Яра подняла голову, размазывая грязь по лицу.

– Я… не могу… – прохрипела она.

– Не можешь?! – Радмила шагнула к ней и с силой ткнула концом палки в бок. – Враг ждать не будет, пока ты отдохнешь! Враг тебя лежачую прирежет и изнасилует труп! Вставай, если жить хочешь!

Вставай.

Это слово вбивали в неё вместе с синяками.

Каждый вечер ее избивали до полусмерти.

Но каждый вечер, сквозь слезы, сквозь ненависть, сквозь "не могу", она опиралась дрожащими, ободранными руками о землю… и поднималась.

Чтобы получить новый удар.

– Еще раз, – рычала Радмила. – И держи блок выше, дура.

Это была не школа благородных девиц. Это была кузница, где из мягкого, бесполезного золота пытались выковать черное железо. И Яра понимала: если она не станет железом, она сломается окончательно.

Глава 15. Знакомство со стаей

Дни сливались в серую муть боли, но вечера в «Хромом Медведе» стали для Ярославы окном в новый мир. Сидя в углу на куче соломы, обнимая ноющие колени, она наблюдала.

Они называли себя «Сёстры Стали», но походили скорее на стаю диких, битых жизнью сук, сбившихся в кучу, чтобы грызть этот мир в ответ. Их было дюжина (включая тех, кто был на заданиях), и каждая носила на себе клеймо беды.

Яра учила их имена, как молитву, от которой зависела жизнь.

Беляна.

Бывшая портовая шлюха с фигурой, за которую греки дали бы мешок золота, и языком, за который попы велели бы вырвать ей калеными щипцами гортань.

Она была громкой. Визгливой. Жестокой. Именно Беляна чаще всех пинала Яру на тренировках, именно она громче всех ржала, когда «Княжна» падала лицом в грязь.

– Ну что, барышня, задница не треснула? – гоготала она, опрокидывая в глотку кружку дешевого вина. – Это тебе не на перинах валяться!

Но однажды ночью, когда Яра скулила в полусне от боли в разбитых коленях, к ее лежанке подошла тень.

– Заткнись уже, спать мешаешь, – шикнул голос Беляны.

В темноте что-то звякнуло. Яра нащупала маленькую глиняную плошку. В ней была мазь – жир с полынью и живицей. Дорогая вещь, заживляющая раны за ночь.

– Мажь, дура. И никому ни слова, – прошептала Беляна и удалилась, громко испортив воздух на ходу, чтобы разрушить момент.

Яра поняла: Беляна лает, чтобы не кусать. Под маской шлюхи и хабалки пряталась та, кого слишком много били, чтобы она позволила себе быть доброй открыто.

Ждана.

Полная противоположность. Яра поначалу даже боялась её. Ждана была худой, жилистой, с глазами цвета болотной воды. Она почти не говорила. Когда остальные Сестры орали песни, дрались на руках или тащили мужиков на сеновал, Ждана сидела в тени, точа наконечники стрел или вырезая из дерева фигурки зверей.

Она была лесной тенью. Следопытом.

Однажды, когда Яра тащила воду, она поскользнулась. Ждана возникла из ниоткуда, подхватив полное ведро одним пальцем, не расплескав ни капли.

– Камень, – коротко сказала она, указывая на едва заметный булыжник в траве. – Смотри под ноги, Княжна. Земля говорит. Ты не слышишь.

И исчезла.

Ждана видела всё. Кто с кем спал, кто сколько украл, откуда ветер дует. Она была глазами стаи.

Горислава.

Самая страшная и самая тихая. Кузнечиха, чьи руки были толще, чем ноги Яры. Половину её лица занимал жуткий, багрово-бугристый ожог, стянувший кожу так, что левый глаз вечно слезился.

Она редко смеялась. Чаще всего она сидела у очага и смотрела в огонь – в ту самую стихию, что изуродовала её.

Сестры шептались, что Горислава потеряла в пожаре мужа и троих детей. Она сама выковала себе горе, работая с железом, чтобы заглушить звоном молота крики, звучащие в голове.

К Яре она относилась без злобы, с тяжелой, усталой жалостью. Иногда, проходя мимо, она молча клала на край стола кусок сахара или лишнюю горбушку.

Они не были святыми. О нет.

По вечерам «Хромой Медведь» дрожал от их гулянок. Они пили наравне с мужиками-варягами, а то и перепивали их. Мат стоял коромыслом. Драки вспыхивали мгновенно: из-за косого взгляда, из-за куска мяса, из-за того, что скучно.

Яра видела, как Рогнеда (великанша) сломала руку заезжему купцу просто потому, что тот ущипнул её без спроса.

Яра видела, как они, пьяные и веселые, тащили парней в свои комнаты, не стесняясь стонов и скрипа кроватей. Для них не было "девичьей чести". Была только жажда жизни. Взять всё, что можно, пока не сдохли.

Но было в этом сброде падших женщин что-то такое, от чего у Ярославы сжималось сердце.

Когда одну из сестер (Дарину) оскорбил городской стражник, они встали все как одна. Молча. Дюжина клинков покинула ножны с единым звуком. Стражник побледнел и сбежал, роняя оружие.

Они грызлись между собой, таскали друг друга за косы, воровали друг у друга еду. Но стоило внешней угрозе коснуться одной из них – они становились монолитом. Стеной. Единым многоголовым зверем.

Ярослава вспоминала терем отца. Тонкие интриги. Лицемерные улыбки сенных девок. Шепот нянек за спиной. Родного брата, готового продать её за долги. Отца, променявшего её на спокойную старость. Там были "благородство" и "честь", но не было правды.

А здесь, в грязи, в дыму дешевого табака и перегара, правда была.

И, мазя сбитые колени вонючей мазью Беляны, слушая храп Гориславы и видя, как Ждана проверяет засовы на ночь, бывшая боярышня поймала себя на дикой мысли.

Ей плевать на шелка.

Ей плевать на золото.

Она хочет стать частью этого.

Она хочет, чтобы когда-нибудь, если её тронет беда, вот так же молча, с лязгом стали, за её спиной встала эта бешеная стая. Она хотела быть не "Княжной", не гостьей, а Сестрой.

Глава 16. Чернильница

Этот вечер ничем не отличался от других. В «Хромом Медведе» стоял густой чад от сальных свечей и дешевого табака. Сестры Стали отдыхали после тренировки: кто-то правил лезвие меча, кто-то штопал пробитый поддоспешник, кто-то просто тупо смотрел в кружку с мутным пивом.

Все изменилось, когда в корчму вошел рябой торговец шкурами и, спросив Рогнеду, сунул ей в руки свернутый трубочкой кусок бересты.

Рогнеда, огромная женщина-гора, которая обычно крушила врагов молотом, замерла. Она сидела за столом, вертя в мозолистых пальцах берестяную грамоту, как ребенок – диковинную игрушку. Ее лоб собрался в глубокие складки. Она подносила бересту к глазам, отодвигала, щурилась, пытаясь разгадать смысл нацарапанных черточек и резов.

Для неё это были просто следы куриных лап. Но эти следы были вестью из дома, которого она не видела десять лет.

Она с досадой рыкнула и ударила кулаком по столу, да так, что подпрыгнули кружки.

– Чего там, Рогнеда? – лениво спросила Беляна. – Любовник пишет?

– Тьфу на тебя, – буркнула великанша. – Мать это… наверное. Дьяк писал. А я почем знаю, чего там? Может, помер кто. А я смотрю, как баран на ворота.

Повисла тишина. Большинство сестер выросли в глухих деревнях или на городском дне. Меч, топор, нож – это была их грамота. Буквы – это для попов и бояр.

Ярослава в этот момент собирала со столов пустые миски. Она остановилась за спиной Рогнеды, глядя на бересту через ее плечо.

– Давай прочту, – тихо сказала она.

Разговоры в зале смолкли. Рогнеда медленно обернулась. Десять пар глаз уставились на "поломойку", измазанную в саже.

– Чего? – переспросила великанша. – Ты?

– Читать умеешь? – подала голос Радмила, чистящая ногти кинжалом. В её глазах мелькнуло недоверие.

– И писать, – кивнула Яра, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я училась. Дай.

Рогнеда колебалась секунду, потом сунула бересту ей в руки:

– Если соврешь или посмеешься – голову оторву.

Ярослава развернула скрученную кору. Буквы были корявыми, писало дрожало в руке сельского дьячка, но смысл был ясен. Яра прокашлялась и начала читать вслух, переводя сухие символы в живую речь:

"Дочери моей, Рогнеде. Жива ли ты? Отец твой помер в Филиппов пост, корова сдохла. Дом крыльцом осел. Если жива ты и при деньгах, пришли серебра, хоть горсть, иначе по миру пойду. А коль нет – так и не приезжай, лишний рот не прокормлю. Мать твоя, Анисья".

Тишина стала вязкой, тяжелой. Никто не смеялся. Рогнеда сидела, глядя в одну точку. В этом коротком послании была вся судьба – голодная, злая, без любви, но родная.

– Помер, значит, батька… – пробасила она наконец. – Анисья, старая ведьма… жива.

Она подняла на Яру глаза. В них блеснула скупая влага, которую великанша тут же смахнула рукавом.

– Спасибо, Княжна.

И тут плотину прорвало.

– А мне… мне напишешь? – вдруг подала голос Горислава, та самая кузнечиха с обожженным лицом. Она полезла в карман широких штанов и достала мятый, грязный кусок пергамента, который хранила у сердца.

– И мне! У меня к дьяку новгородскому дело! – крикнула Хельга.

– И матери!

Ярославу усадили за центральный стол, отодвинув кружки. Кто-то сбегал к корчмарю, выбив у него чернила (сажу, разведенную с вишневой камедью) и гусиное перо. Пергамента не было – писали на том, что нашли: на кусках бересты, на оборотной стороне старых счетов, на светлой щепе.

В этот вечер Яра перестала быть просто девчонкой для битья. Она стала исповедницей.

Она макала перо в грубую глиняную плошку и выводила слова, которые ей шептали на ухо грозные воительницы, превращаясь в растерянных женщин.

Она писала под диктовку суровой варяжки Хельги письмо жрецам в Ладогу, где рос её сын-бастард: "Шлю гривну. Мальца не бить. Мечу учить. Приеду – проверю. Хельга".

Она писала за Малушу в рязанскую деревню: "Долг мой простите, не вернусь. Считайте меня мертвой. Но за дом сгоревший спрошу с вас на том свете".

Она превращала пьяный бред Беляны в связное послание бывшему любовнику, полное яда и тоски.

Ярослава слушала их тайны. Она узнавала о брошенных детях, о сбежавших мужьях, о кровной мести и о том, как страшно быть одной.

Она видела, как дрожат руки, привыкшие рубить головы, когда нужно подобрать ласковое слово для матери.

Пальцы Яры были в чернилах по самые фаланги. Свечи догорали.

Когда последнее письмо было дописано и свернуто, Яра вытерла перо о тряпку и устало откинулась назад. Спина болела, как после ношения ведер, но внутри было странное тепло. Впервые за долгое время она чувствовала себя нужной. Не вещью. Человеком.

Тень упала на стол.

Перед ней стояла Радмила. Предводительница не просила ничего писать – у нее, похоже, не осталось никого, кому стоило бы отправить весточку. Но она видела всё.

Радмила молча взяла с блюда огромный, истекающий жиром кусок жареной свинины на кости – лучший кусок, который обычно доставался только ей.

И с глухим стуком бросила его в деревянную миску перед Ярой.

– Ешь, Чернильница, – буркнула она. – Мозгам мясо нужно.

Беляна хмыкнула, но не съязвила. Рогнеда кивнула, пряча свою бересту за пазуху.

Это было признание.

Ярослава впилась зубами в мясо. Оно было вкуснее всех боярских деликатесов. Потому что она его заработала не телом, а умом. И потому что ела она его теперь за одним столом со своей стаей.

Глава 17. Тени за стеной

Если жизнь Ярославы в казарме наемниц пахла потом, железом и кровью, то жизнь Весняны в боярском тереме пахла ладаном, перепревшей пуховой периной и старческой мочой, которую безуспешно пытались заглушить ароматом заморской гвоздики.

Снаружи бушевал осенний ветер, срывая листву, а здесь, в жарко натопленной опочивальне, воздух стоял плотный, неподвижный, как вода в стоячем пруду. Свечи из дорогого воска оплывали в серебряных шандалах, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены, обитые красным сукном.

Весняна лежала на горе подушек, вцепившись пальцами в простыню из тончайшего льна. Такую ткань она раньше видела только в церкви на иконах, а теперь касалась её голым телом. Но тело это было напряжено, как тетива лука перед выстрелом.

Над ней нависал Светозар.

Ее муж. Ее господин. Ее "счастливый билет".

Боярин был огромен, но это была не мощь воина, а рыхлая, отечная тяжесть человека, чья плоть давно пережила свою силу. Его живот, похожий на тесто, вываливался из распахнутой ночной рубахи, покрытый редким седым волосом.

Он дышал тяжело, с хрипом и свистом. Каждый выдох обдавал лицо Весняны теплым, кисловатым духом гнилых зубов и луковой отрыжки.

– Ярослава… Душа моя… Голубка… – бормотал он, и его голос дрожал от вожделения, смешанного со старческой немощью.

Его руки шарили по ее телу. Кожа ладоней была сухой, шершавой, как старый пергамент, но при этом ладони были влажными от пота. Он сминал её грудь, щипал бедра, оставляя на молодой белой коже красные пятна, похожие на ожоги крапивой.