Alex Coder Невеста Стали. Дочь гнева

Глава 8. Крещение железом

Мир под телегой перестал быть убежищем. Тяжелая рука в грязной варежке с обрезанными пальцами, пахнущая кислым потом и старым салом, рванула дерюгу, которой прикрывалась Ярослава.

В ее убежище хлынул серый свет и чье-то сиплое дыхание.

– Ишь ты, мышка! – прокаркал голос.

К ней наклонилось лицо. Страшное, широкое, как блин. Рот растянулся в ухмылке, обнажая черные пеньки вместо передних зубов и красные, воспаленные десны. В клочковатой рыжей бороде, сбившейся колтунами, застряли куски засохшей утренней каши.

Глаза разбойника – того самого, что секунду назад отправил Ждана на тот свет, – светились животной радостью мародера, нашедшего нежданный клад.

– Прячешься? – он хохотнул, и этот звук булькнул в его горле мокротой. – Поди сюда, я тебя пожалею!

Он схватил её за лодыжку. Хватка была стальной. Боль от вывихнутого сустава пронзила ногу до самого бедра. Он дернул, легко, играючи, вывалякивая её из-под телеги в чавкающую грязь, прямо к трупу её защитника.

Ярослава упала на спину. Небо над ней кружилось, смешиваясь с грязью.

Она должна была закричать. Визжать, умолять, царапать землю, пытаясь отползти. Так ведут себя барышни в теремах, увидев мышь. Так ведут себя жертвы.

Но крик застрял в горле, скованный ледяным обручем ужаса.

А тело… Тело вспомнило.

Память выстрелила яркой картинкой. Задний двор. Пьяный Мезенмир, качаясь, сует ей в руку деревянный нож.

"Слушай сюда, волчонок! Если тебя схватили – не тянись назад. Зверь ждет, что ты будешь бежать. Не будь добычей. Стань сталью".

Он учил её грязно. Не благородным дуэлям, а подлому бою кабацких драк.

Разбойник тянул её к себе, перехватывая руки, намереваясь прижать к земле своей тушей. Он уже распахнул объятия, растопырил пальцы, готовясь сграбастать мягкое тело, чтобы смять, подавить, взять свое.

Он ожидал, что она будет вырываться. Что будет тянуть прочь.

Вместо этого Ярослава сгруппировалась. Уперлась здоровой ногой в склизкую колею.

И, сжав зубы так, что они скрипнули, рванулась к нему.

Это шло вразрез со всеми инстинктами самосохранения, но именно это и спасло её. Разбойник на мгновение растерялся, потерял равновесие. Её тело врезалось в него.

В правой руке Яры уже блеснула тусклая сталь.

Материнский кинжал. Маленький, с простой деревянной рукоятью, которую она знала наизусть.

– Н-на! – выдохнула она вместе с воздухом.

Удар пошел не в живот, где толстая шкура. Не в грудь, где кость.

В шею. Чуть ниже мочки уха. Туда, где под тонкой кожей пульсирует жизнь. Как учили колоть свинью на убой.

Лезвие вошло на удивление мягко, словно в гнилое яблоко. Яра почувствовала лишь, как оно уперлось во что-то твердое (позвонок?), а потом рука провалилась в теплую влажность.

Разбойник захрипел. Странно, с присвистом, как дырявые мехи.

В следующую секунду Ярославу ослепило.

Густая, горячая, пахнущая железом и солью струя ударила ей прямо в лицо. Кровь залила глаза, нос, рот. Мир стал алым.

Хватка на её ноге разжалась. Гигант пошатнулся, хватаясь руками за горло, пытаясь заткнуть фонтан, который хлестал между его пальцами. Он оседал, заваливаясь на неё.

Но Яра уже ничего не видела. Пелена красного тумана застилала разум. В ней проснулась дикая, первобытная ярость существа, загнанного в угол.

Она не остановилась.

Выдернув кинжал, она ударила снова.

Вслепую.

Куда попало.

Лезвие с глухим стуком вошло в плечо, пробило меховую безрукавку.

Удар.

В скулу, соскользнув и разодрав щеку до кости.

Удар.

В ключицу, лязгнув о кость.

Удар. Удар. Удар.

Разбойник уже лежал в грязи, булькая, пытаясь отмахнуться от неё слабеющими руками, как от назойливой мухи. А она сидела на нем верхом, маленькая, залитая чужой кровью с головы до пят, и всаживала клинок снова и снова, превращая его лицо и грудь в фарш.

Она рычала. Тонко, страшно, по-звериному.

Только когда тело под ней перестало дергаться и обмякло тяжелым, мертвым грузом, рука её замерла в воздухе.

Она жадно, сипло дышала, хватая воздух ртом, чувствуя на губах солоноватый привкус чужой смерти.

Туман вокруг никуда не делся, бой где-то рядом продолжался – слышались крики, звон тетивы, мат Твердилы.

Но Ярослава сидела в луже крови, сжимая рукоять кинжала так, что костяшки пальцев побелели. Она провела тыльной стороной ладони по лицу, размазывая красное.

Это было её крещение. Не святой водой в купели.

Сегодня она приняла крещение железом. Девочка из терема умерла под той телегой вместе со Жданом. На теле убийцы сидело существо, которое только что поняло страшную истину этого мира: или ты режешь, или режут тебя.

Глава 9. Глаза Тьмы

Бой затих не потому, что закончилась злость, а потому, что Твердило наконец вспомнил про свой главный аргумент.

Купец, до этого прятавшийся за мешками с солью, выпрямился во весь рост. В руках у него дрожал тяжелый, окованный медью самострел – дорогая немецкая игрушка.

Тньк.

Тетива гулко ударила воздух.

Короткий толстый болт с жужжанием прошил плечо одному из нападавших, пригвоздив его к стволу осины. Тот завыл, роняя дубину.

Увидев, что легкой добычи не будет, а вместо баб и трусов перед ними встала сталь и механика, "лихие люди" дрогнули.

– Уходим! Леший с ними! – рявкнул кто-то из тумана.

Тени метнулись обратно в лес, утаскивая своих раненых. Мертвых бросили – разбойничья честь недорого стоит.

Осталась тишина, нарушаемая лишь стонами раненой лошади да хрипом умирающих.

Вечером хоронили своих.

Земля была мерзлой, копать глубоко не стали. Ждана и возницу Прохора положили в одну неглубокую яму, забросав ветками ельника и камнями, чтобы зверье не растащило сразу. Ни молитв, ни плача. У дорогих похорон своя цена, а здесь платить было некому.

Ярослава сидела у ледяного ручья, протекавшего неподалеку. Она уже полчаса терла лицо и руки пучком жесткой травы.

Вода была ледяной, от нее сводило пальцы, но Яра этого не чувствовала. Она пыталась смыть с себя бурое, липкое вещество, которое засохло коркой на веках, на щеках, в волосах. Кровь того разбойника. Она въелась в поры, забилась под ногти. Казалось, сколько ни три – запах железа останется навсегда.

– Ты парня уложила.

Яра вздрогнула. За спиной стоял Твердило. Купец держал в зубах незажженную трубку, его лицо было серым от усталости, но глаза смотрели цепко. Он разглядывал её, как разглядывают лошадь на торгу – проверяя, нет ли скрытых изъянов, и оценивая тягловую силу.

– Я видел, – продолжил он, не дождавшись ответа. – Дико ты его. Как зверя. Ножом-то пырнуть каждый дурак может, а вот добивать… Это, девка, нутро особое нужно.

Он помолчал, сплюнув в ручей.

– Это хорошо. Значит, не совсем балласт ты в обозе. Лишний нож мне пригодится, раз уж мы без охраны остались. Но Ждана жалко. Добрый был малый. Глупый только.

Он развернулся и пошел к костру, тяжело ступая. Ярослава посмотрела на свои руки. Они были чистыми, покрасневшими от холода. Но ей все равно казалось, что вода, стекающая с них, имеет розоватый оттенок.

"Нутро особое", – эхом отдалось в голове.

***

Ночью на лагерь опустилось другое зло.

Оно пришло не с шумом битвы, а с тишиной. С такой плотной, ватной тишиной, от которой закладывает уши. Птицы смолкли. Ветер стих.

Сначала захрипели лошади. Оставшаяся тройка коней, до этого мирно жевавшая овес, вдруг начала биться в путах. Животные выкатывали глаза, пена капала с губ, они рвали веревки, пытаясь убежать куда угодно, хоть в огонь, лишь бы подальше от черноты леса.

– Что за бесовщина? – проворчал один из выживших возниц, хватаясь за топор.

И тут они вышли.

Из стены елей, окружающей стоянку, вытекла Тьма. Она отделилась от деревьев, приняв форму огромных зверей.

Волки. Но не те серые санитары леса, что режут овец зимой. Эти были чудовищны. Размером с годовалого теленка, с черной, лоснящейся шерстью, которая словно поглощала свет костра. Их было трое.

Они не рычали. Не скалились. Они просто сели на границе света и тьмы, аккуратно обернув лапы хвостами.

Лошади завизжали так, что у Яры кровь застыла в жилах. Люди попятились к огню, выставляя вперед рогатины. Руки у мужиков тряслись. Каждый знал древние сказки. Это не звери. Это дети Нави. Псы Мары.

Волки смотрели. Их глаза горели ровным, багровым огнем, как тлеющие угли в печи.

Твердило начал читать молитву, путая христианское "Отче наш" с языческими заговорами к Велесу.

Ярослава сидела у колеса, сжимая в руке тот самый, уже отмытый, но все еще помнящий вкус плоти кинжал.

Она подняла взгляд. И встретилась с ними глазами.

Центральный волк, самый крупный, с седой полосой на морде, смотрел не на трясущихся мужиков. Не на лошадей, истекающих страхом. И даже не на купца.

Он смотрел на неё.

Яра почувствовала этот взгляд физически. Он был холодным, проникающим под кожу, взвешивающим душу. Зверь втянул носом воздух, словно пробуя его на вкус. В воздухе все еще пахло кровью – той самой яростью, которую она выплеснула днем.

Ей стало жутко. Не так, как днем перед бандитом. Тот страх был животным. Этот страх был могильным. Она поняла: они пришли на запах её гнева. Она сама позвала их, когда всаживала нож в горло человека и рычала.

В абсолютной тишине вдруг зашелестели ветки, хотя ветра не было. Этот шелест сложился в слова, прозвучавшие не снаружи, а прямо у неё в голове, похожие на скрип старого дерева:

"Дочь Гнева…"

Яра мотнула головой, пытаясь отогнать наваждение.

– Чур меня… – прошептала она пересохшими губами.

Волк чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнула искра понимания. Не звериного.

Он медленно поднялся. Смерил её долгим, прощальным взглядом, развернулся и беззвучно растворился в ночи, уводя свою стаю.

Лошади тут же затихли, дрожа мелкой дрожью. Мужики начали креститься.

– Пронесло… Свят-свят… Отвела Богородица…

Все радовались, что смерть прошла мимо.

И только Ярослава знала правду. Смерть не прошла мимо. Смерть просто поздоровалась. Она узнала её. И пообещала вернуться.

Глава 10. Киевские врата

Киев не встретил её. Он навалился на неё.

После недельного безмолвия мертвого леса, где даже ветка хрустела подобно выстрелу, Город показался ей разверзшейся пастью ревущего чудовища.

Как только караван миновал массивные ворота и вкатился на мощеный бревнами настил, у Ярославы заложило уши. Гвалт тысяч голосов бил по голове физически, как молотом. Здесь кричали на всех языках мира: гортанная речь степняков смешивалась с лающей бранью норманнов, греческая скороговорка тонула в тягучем говоре северян.

Звон стоял такой, что вибрировали зубы. Где-то на горе торжественно, басовито гудели колокола новых христианских храмов – золотые кресты Десятинной церкви уже сияли над городом, пронзая небо. Но здесь, внизу, в гуще толпы, люди тайком касались оберегов, спрятанных под рубахами: резных деревянных идолов, медвежьих клыков и молотов Перуна. Новая вера правила небом, но землей и грязью все еще владели старые боги.

Запахи сшибали с ног.

Слева, из открытых дверей пекарни, плыл одуряющий, теплый дух свежего хлеба и сдобы, от которого у голодной Яры сжался желудок. Но стоило ветру перемениться, как справа накрывало волной смрада: вдоль улицы, прямо в открытых канавах, текли помои, нечистоты и кровь с мясницких рядов. Сладкая ваниль мешалась с дерьмом – вот он, запах великого города.

Люди текли рекой, толкаясь локтями, корзинами, плечами. Никто не смотрел под ноги. Никому не было дела до грязной оборванки на краю телеги. Ярослава сжалась, чувствуя себя песчинкой в жерновах огромной мельницы.

– Тпру-у-у!

Караван со скрежетом остановился на торговой площади Подола. Здесь, в низине, кипела жизнь простого люда.

Твердило спрыгнул с передка, потягиваясь до хруста костей. Дорога кончилась. Он выжил, товар цел, впереди барыши. Лицо его разгладилось, стало деловитым и скучным.

Ярослава неловко сползла с воза. Ноги, онемевшие от долгого сидения, подогнулись. Она огляделась, надеясь увидеть хоть один знакомый взгляд, но увидела только спины грузчиков, уже начавших растаскивать мешки.

Купец подошел к ней, вытирая руки о кафтан.

– Всё, приехали, Марья.

Голос его был сух. Ни тени того сочувствия, что промелькнуло у ручья после боя. Здесь он был дельцом.

– Дальше наши пути врозь. Ты платила за дорогу, а не за постой и харчи. Слезай с воза, нечего место занимать.

– Куда мне идти? – спросила Яра. Вопрос вырвался сам собой, жалкий и растерянный. Она смотрела на этот муравейник и понимала, что лесной волк был понятнее. От волка можно отбиться кинжалом. А как отбиться от целого города?

Твердило усмехнулся, прищурив глаз. Он окинул её взглядом – грязную рубаху, спутанные волосы, серую кожу, въевшуюся в поры дорожную пыль. В ней уже ничего не осталось от боярской дочери. Только загнанный зверек.

– А я почем знаю? Ты ж свободу искала, вот она. Жри, не обляпайся.

Он сплюнул шелуху от семечки ей под ноги и, уже отворачиваясь, бросил через плечо:

– Варианта у тебя три, девка. Можешь пойти в общественные бани – там вечно нужны руки дерьмо за пьяными чистить да портки стирать. Спину согнешь, зато в тепле.

Он загнул один палец.

– Можешь на торжище податься. Репой торговать или рыбу чистить. Руки сгноишь, зато объедками сыта будешь.

Он помолчал, криво ухмыляясь, и кивнул головой куда-то вверх, в сторону богатых теремов и казарм дружины.

– А коль не хочешь руки марать… Третий путь самый доходный. Телом торговать. Иди к варягам, они там, на горе, квартирують. Деньги у них водятся, серебро звонкое. Они таких… диких… любят. Экзотика, едрить её в корень. Помоют тебя, нарядят, пару лет поживешь сыто, пока красота не сойдет или нос сифилисом не провалится.

Ярослава молчала. В её глазах, серых и холодных, вспыхнула злость. Злая искра гордости, которую не выбили ни дорога, ни убийство.

Твердило заметил этот блеск, хмыкнул, будто признавая за ней право на эту злость, и махнул рукой:

– Ну, бывай. Не поминай лихом.

Он растворился в толпе, командуя разгрузкой, и через минуту стал просто одной из спин в дорогом кафтане.

Ярослава осталась стоять посреди бурлящего людского моря. Одно плечо ей отбил прохожий с тюком, на ногу наступил мул, кто-то выругался ей в лицо, требуя уйти с дороги.

Она поправила пояс, под которым висел кинжал. Облизнула пересохшие губы.

– Бани, рынок или панель… – прошептала она. – Ну уж нет.

Она сделала первый шаг в толпу. Не как жертва. Как охотница, которая пока не знает своей дичи, но уже чувствует голод.

Глава 11. Лабиринт лжи

К полудню Киев перестал казаться Ярославе великим. Он стал просто злым.

Голод скручивал живот ледяным узлом. В общественные бани на берегу Почайны её не взяли. Старшая банщица, баба с руками толщиной в ляжку, лишь мельком глянула на Яру и сплюнула:

– Куда тебе? Ты ж ведра не поднимешь, переломишься. А у меня тут пьяные варяги бывают, их и на руках носить надобно. Иди отседова, заморыш. У меня тут не богадельня.

На торгу было еще хуже. Яра попыталась предложить помощь рыбному торговцу – чистить стерлядь. Но стоило ей подойти к прилавку, как приказчик огрел её длинной палкой по плечам, как шелудивую собаку.

– А ну пшла! Знаю я вас, побирушек! Глазом моргнуть не успеешь – осетра под подол сунете!

Ей пришлось бежать под гогот толпы, глотая злые слезы.

Солнце клонилось к закату, окрашивая грязные лужи в цвет старой меди. Яра брела вдоль тына какой-то дешевой корчмы, сжимая в потном кулаке последние три медные монеты. Этого не хватило бы даже на ночлег, разве что на кусок черствого хлеба.

Из распахнутых дверей корчмы несло кислым пивом, жареным луком и горелым салом. Этот запах был пыткой. Яра прислонилась к шершавому бревну стены, чувствуя, как темнеет в глазах.

«Неужели Твердило был прав? Неужели только торговать собой?» – эта мысль была липкой и гадкой, как уличная грязь.

– Тетка! Эй, тетка!

Яра вздрогнула.

Перед ней стоял мальчишка лет десяти. Босой, несмотря на осеннюю стынь, в одной длинной рубахе, подпоясанной веревкой. Лицо чумазое, под носом засохшая корка, но глаза – юркие, карие, умные не по годам. Взгляд уличного воробья, который ухватит крошку прямо из пасти кота.

– Чего тебе? – буркнула Яра, инстинктивно прикрывая рукой место, где спрятаны гроши.

– Работу ищешь? – мальчишка заговорщически подмигнул. Он говорил шепотом, оглядываясь по сторонам, будто предлагал краденое золото. – Я видел, как тебя на рынке погнали. Зря погнали. Ты вроде крепкая.

Яра горько усмехнулась.

– И какая у тебя работа, малец? По карманам шарить?

– Не, – пацан шмыгнул носом. – Я место знаю. Честное. Там бабы стоят, воительницы. Слыхала? "Сестры Стали" кличут. У них там свой дом, дружина бабья.

Сердце Яры пропустило удар. Воительницы? Женщины, которые сами себе хозяйки?

– И что?

– Дык, помощница им нужна. Мечи чистить, кашу варить, раны перевязывать. Старая-то у них померла давеча. Плата – серебро! И кормежка от пуза. Только они не всякую возьмут, а такую… злую. Как ты.

Серебро. Еда. Место среди женщин, которые носят оружие. Это звучало как сказка. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Ты не врешь? – она всмотрелась в его глаза.

Мальчишка оскорбленно сплюнул сквозь щербину в зубах.

– Вот те крест! – он неумело перекрестился, явно подражая взрослым. – Если вру – пусть меня Перун молнией шибанет! Идем, провожу. Тут рядом, за гончарной слободой. Мне за привод медяк дадут, а тебе – жизнь сытую.

Надежда – это яд, если принять её на голодный желудок. И Ярослава проглотила наживку.

– Веди, – выдохнула она.

Они нырнули в проулок между домами. Сначала вокруг еще были люди: пьяные ремесленники, бабы с ведрами. Но мальчишка, юркий как ящерица, вел её все дальше от широких улиц.

Они свернули раз, другой. Под ногами захлюпало – настилы кончились, началась раскисшая глина. Дома здесь стояли тесно, нависая почерневшими крышами, словно горбатые старики. Окна были слепыми, забитыми досками.

Людей стало меньше. Потом они исчезли вовсе.

Лабиринт киевских трущоб смыкал свои стены.

Яра замедлила шаг. Затылок холодило предчувствие беды. То самое "нутро", о котором говорил купец.

– Эй, малец, – позвала она. Голос прозвучал гулко в пустом переулке. – Точно туда идем? Где твои воительницы?

– Да пришли почти! – не оборачиваясь, бросил пацан. – Вон за теми складами, там двор у них, чтобы лишние глаза не видели.

Склады оказались гнилыми амбарами, пахнущими прелой соломой и мокрым деревом. Тени здесь уже сгустились в непроглядный мрак.

Яра остановилась.

– Я дальше не пойду, – твердо сказала она, нащупывая под рубахой рукоять кинжала.

– А дальше и не надо, – голос мальчишки вдруг изменился. Исчезла заискивающая нотка. Появилась наглая, глумливая взрослость.

Он юркнул в сторону, и крикнул:

– Привел! Дядька Грызть, принимай товар!

Глава 12. «Помогите»

Ярослава попыталась развернуться, чтобы броситься бежать, но путь назад был уже отрезан. Из темноты переулка, откуда они только что пришли, бесшумно выступила фигура, закутанная в рваный плащ. А слева и справа от штабелей гнилых досок шагнули еще двое.

Капкан захлопнулся.

В тупике пахло мочой и прокисшим пивом. Этот запах исходил от троицы, которая медленно, смакуя момент, сжимала кольцо.

– Хороша… Чистенькая, – просипел тот, что вышел из центра. Здоровенный детина с рябым, красным лицом и водянистыми глазами. На поясе у него болтался тесак, но хвататься за него он не спешил. Зачем? Дичь сама пришла.

– Спасибо, малой, – хмыкнул второй, тощий, с длинными, сальными волосами. Он подкинул на ладони серебряную монетку и швырнул ее мальчишке-проводнику.

Тот поймал монету на лету, проверил на зуб и осклабился. В его глазах не было ни капли жалости. Только холодный расчет маленького шакала, который привел львам антилопу.

– Развлекайтесь, дядьки. Одежу только не попортьте, на тряпье сменять можно, – деловито бросил пацан и отступил к стене, чтобы поглазеть.

Ярослава попятилась, пока спина не уперлась в холодные бревна стены. Бежать некуда.

Инстинкты, разбуженные в лесу, взвыли. Её рука метнулась к поясу.

– Э-э, нет, киска, – рябой оказался неожиданно быстрым для своей комплекции.

Он шагнул вперед. Яра успела лишь коснуться рукояти кинжала, как тяжелый, поставленный удар кулаком прилетел ей под дых.

Воздух вырвался из легких с хриплым свистом. Мир перед глазами взорвался красными искрами. Ноги подогнулись, и она рухнула на колени, хватая ртом грязь, не в силах вдохнуть.

– С железом баловаться надумала? – тощий с хохотом пнул ее по кисти. Пальцы онемели, и кинжал – тот самый, материнский, спасший ей жизнь, – отлетел в темноту, булькнув в луже.

Она попыталась встать, но её тут же прижали к земле. Грубая рука вцепилась в волосы, дернув голову назад так, что хрустнули позвонки. Рябой навалился сверху всем весом, прижимая её бедра коленями. В нос ударил невыносимый смрад гнилых зубов и сивухи.

– Ну, держись, боярышня, – жарко зашептал он ей в лицо, брызгая слюной. – Сейчас мы тебя проверим…

Она почувствовала, как треснула ткань рубахи. Грубые, мозолистые ладони шарили по телу, сдирая одежду, причиняя боль каждым прикосновением. Второй, тощий, держал её руки, заламывая их над головой, и похабно смеялся.

Это было не убийство. Это было медленное, липкое уничтожение. Ярослава поняла: её убьют после. Когда наиграются. Когда пустят по кругу. Когда превратят в кусок мяса, годный только на корм крысам.

Ужас, холодный и скользкий, затопил разум. Вся её напускная храбрость, вся "Княжна", "Марья" и "убийца" исчезли. Осталась лишь маленькая девочка, которая заблудилась в страшном лесу.

Она набрала воздуха в ушибленные легкие и закричала.

Не грозно. Не яростно.

Отчаянно. По-детски.

– Мама!!! ПОМОГИТЕ!!!

Эхо ударилось о глухие стены амбаров. Рябой захохотал, зажимая ей рот грязной ладонью:

– Ори громче, дура! Тут даже Бог не услыш…

Его слова оборвал странный звук.

Фь-ь-ють… Чвяк.

Тихий, короткий свист, и сразу за ним – влажный звук удара.