Alex Coder Невеста Стали. Дочь гнева

Глава 1. Гнилой терем

Запах в боярских покоях стоял густой, почти осязаемый. Этобыла не та благородная старина, что пахнет воском и сушеными травами. Здесьпахло болезнью. Сладковатый, приторный смрад гниющей плоти смешивался с острымдухом мочи и застоявшегося лекарственного варева, от которого уже месяц как небыло толку.

Боярин Мстислав гнил заживо. Язва на его левой голени,поначалу казавшаяся пустяковой царапиной, за полгода разрослась в черную,сочащуюся сукровицей пасть. Сколько бы знахари ни прикладывали подорожник, мёдили печеную луковицу, «черный рот» на ноге лишь шире скалился, пожирая остаткижизни.

Снизу, со двора, долетел пьяный, гогочущий смех, а следом —сдавленный девичий визг. Не радостный, а испуганный, какой издает двороваядевка, когда ее зажимают в темном углу конюшни.

Ярослава замерла. Яра стиснула зубы так, что желваки наскулах затвердели. Брат гулял третий день. Гулял широко, зло, словно стараясьперекричать тишину, ползущую из отцовской опочивальни.

Ярослава сидела у слюдяного оконца, пытаясь пойматьпоследние лучи серого осеннего солнца. В руках — пяльцы, на коленях — тяжелыйбархат, предназначенный для праздничного кафтана. Только праздников в этом домедавно не было. Иголка с жемчужной нитью входила в ткань с сухим, неприятнымтреском, похожим на хруст ломаемых жучиных лапок. Стежок. Еще стежок. Терпение.

Тяжелая дверь скрипнула жалобно, как старик. Она неоткрылась — она распахнулась от пинка, ударившись о стену так, что с потолкапосыпалась труха. В комнату ворвался смрад: перегар, застоявшийся пот, лук ичто-то кислое, рвотное.

Мезенмир стоял в дверях, опираясь плечом о косяк, иначе быупал. Лицо красное, одутловатое, с капельками испарины на лбу. Дорогая рубахаиз беленого льна, усыпанная крошками от пирога и пятнами пролитого вина, быларасстегнута до пупа, являя миру впалую, но жилистую грудь некогда крепкогомужа.

— Сидишь, царевна? — рыгнул он. Звук вышел влажным, мерзким.— Всё иглой тычешь? Глаза портишь, красоту свою… товарную?

Яра наконец отложила пяльцы. Повернулась медленно, с темспокойным достоинством, которое всегда бесило брата больше, чем слезы.

— Отец звал, — язык Мезенмира заплетался, глаза плавали вмутной поволоке. — Опять бредит. Иди, утри ему слюни. Я не нанимался засмердящим стариком горшки выносить. Я наследник, а не нянька.

— Ты бы хоть раз к нему трезвым зашел, брат, — голосЯрославы был тихим, но холодным, как ноябрьский ручей. — Ему немного осталось.А он ведь тебе вотчину оставит. Власть оставит.

Мезенмир вдруг захохотал. Смех был похож на кашель. Он сразмаху пнул тяжелую дубовую скамью, отбив, наверное, палец, но боли непочувствовал.

— Вотчину?! Какую вотчину, дура?! — он шагнул вглубькомнаты, нависая над сестрой. — Долги он мне оставит! Да счета от этих шарлатанов-знахарей!Все серебро, что было, ушло на его гнилую ногу. На заморские мази, нанашептывания волхвов, на жирную жратву, которую он и переварить-то не может! Атеперь ты мне мораль читаешь? Ты, на которую шелка покупали, пока я в рваныхпортах ходил?!

Ярослава встала. Она была ниже брата, но в этот моментказалась старше.

— Не кричи. Слуги услышат.

— Пусть слышат! — взвизгнул он, но тон сбавил. В его глазахмелькнул страх — тот самый животный страх нищеты, который и толкал его на днобутылки. — Ну ничего… Скоро все наладится. Светозар богат. У него земли — краевне видать, у него холопов сотни. А главное — он за тебя отсыпал столько, чтонам хватит долги раздать и еще останется пожить всласть.

Ярослава почувствовала, как внутри всё леденеет. Она зналаэто. Слышала шепотки дворовых, видела алчные взгляды, которыми отец провожалпосланников своего «старого друга». Но слышать это вслух, так просто и грязно…

— Я не вещь, Мезенмир.

— Вещь! — он вдруг сделал выпад, быстрый для пьяного, исхватил её за толстую русую косу у самого основания. Боль обожгла кожу головы.Брат дернул, заставляя её запрокинуть голову, глядя ему прямо в налитые кровьюглаза. Изо рта его несло гнилью не меньше, чем от отцовской ноги.

— Самая дорогая вещь в этом доме, — прошипел он, брызгаяслюной ей в лицо. — Светозару плевать на твою гордость. Ему наследник нужен,пока он сам в могилу не лег. Будешь шелка носить, пить сладко, есть жирно. Аночью потерпишь. Стариковские чресла холодные, да быстрые. Кряхтит-кряхтит, даи кончит. Не убудет с тебя.

Ярослава смотрела на него, не моргая. Она не дала емуудовольствия увидеть страх. В её глазах плескалось презрение — густое, темное.

— Пусти, — сказала она.

— Не смотри на меня так, волчонок, — он оскалился, но хваткуослабил, а потом с силой оттолкнул её. — Стерпится — слюбится. Или ты думаешь,твоя целка дороже золота, что мы получим? Завтра приедут люди Светозара —проверить «товар». Чтобы причесана была, умыта и рот свой открывала только длятого, чтобы улыбаться. Поняла?!

Он развернулся, пошатнулся и вышел, громко хлопнув дверью.

Ярослава осталась стоять посреди полутемной комнаты. Онамедленно провела ладонью по волосам, поправляя растрепанную косу. Руки недрожали. Она вытерла щеку, куда попала слюна брата, рукавом, жестко, докрасноты. В её душе теперь лежал лишь серый, холодный пепел.

Она поправила платье и шагнула к двери. Нужно было идти котцу. Нужно было посмотреть в глаза тому, кто продал её, чтобы продлить своюагонию еще на пару месяцев.

Коридор тонул в сумраке. В нишах стояли миски с молоком длядомового, но молоко прокисло и подернулось желтой пленкой — плохой знак.Ярослава подошла к дверям отцовской опочивальни. Внутри на огромной,застеленной мехами кровати лежало то, что осталось от когда-то грозноговоеводы. Лицо боярина Мстислава было серым, словно череп, обтянутыйпергаментом. Губы потрескались. Хуже всего была нога, выставленная из-пододеяла. Повязка сбилась, открывая взору язву.

— Яра?.. — голос отца был похож на шуршание сухих листьев. —Ты здесь?

— Здесь, батюшка, — она встала в ногах, глядя на него.

— Сын… Мезенмир сказал… сказал тебе?

— Сказал. Что ты продал меня Светозару.

Боярин дернулся.

— Не продал… Пристроил. Муж достойный. Богатый. Ты ни в чемнужды знать не будешь.

— Кроме счастья? — спросила она. — Ему шестьдесят лет, отец.

— Молчи! — неожиданно твердо сказал боярин, и его костляваярука цепко схватила её за запястье. — Всё решено. Согласие дано. Через седмицу— свадьба. Я хочу умереть спокойно, зная, что пристроил тебя.

— Ты хочешь умереть спокойно, зная, что Мезенмир не пуститтебя по миру за лекарства, — жестоко ответила Ярослава, вырывая руку.

Отец отвернулся к стене.

— Уйди, — глухо сказал он. — Неблагодарная. Я спасаю тебя отбрата.

Ярослава вышла. Она не стала кланяться.

— Деньги скоро будут, — прошептала она в пустоту коридора. —Но меня здесь не будет.

В голове зрел план. Безумный, страшный, но единственноверный. Она пошла искать Весняну.

Глава 2. Две капли

Река была свинцовой и злой. Осенний ветер гнал по воде мелкую рябь, срывал с прибрежных ив последние пожухлые листья и бросал их в поток, как монеты в пасть нищему.

Весняна стояла на мостках, стояла на коленях уже битый час. Ледяная вода обжигала, выкручивала суставы, делая пальцы негнущимися, как сухие ветки. Руки её покраснели, вздулись, костяшки покрылись коркой треснувших цыпок, из которых сочилась кровь при каждом сжатии холстины.

Она стирала. Не своё – у неё было лишь два платья, и одно было на ней. Она стирала портки кузнеца за кусок черствого хлеба.

Мать умерла в прошлый сенокос, тихо угаснув от нутряной боли, и Весняна осталась одна в пустой, покосившейся избе. Защиты не было. В деревне её не любили, сторонились, словно прокаженной. Бабы зло шипели вслед: "барское отродье", "сучья кровь". Мужики провожали липкими взглядами, зная, что за неё некому заступиться – ни отца, ни брата, ни мужа. Только грязный подол и голодные глаза.

– Эй, "барышня"!

Звук упавшего камня плеснул водой ей прямо в лицо. Весняна зажмурилась, утирая холодные брызги плечом.

На берегу стоял Микула, рябой пастух, от которого вечно несло кислым молоком и навозом. Он скалился, почесывая пах сквозь грубую штанину.

– Чего такая гордая? Жопу кверху задрала, а на добрых людей не смотришь?

Весняна молча опустила очередную рубаху в воду. Отвечать нельзя – только хуже будет.

– Приходи вечером на сеновал, – не унимался Микула, подходя к самому краю мостков. Сапоги у него были смазанные, жирные – богатые для таких мест. – Я там тепленькое местечко пригрел. И хлеба тебе дам. С маслом! Слышишь, девка? С маслом!

Руки Весняны замерли в воде. Желудок предательски сжался, скрутившись в тугой узел. Хлеб. Мягкий, без лебеды и опилок. И масло… желтое, тающее на языке, сытное. Она забыла вкус масла. Последний раз она ела его еще при жизни матери.

Она подняла на него глаза. Серые, холодные, пустые.

– Иди, куда шел, Микула, – голос прозвучал хрипло. – Вода холодная, смотри, не оступись.

Пастух сплюнул в воду, едва не попав ей на белье.

– Ишь, цаца. С голоду сдохнешь, а всё нос воротишь. Смотри, барышня, зима близко. За сухарь приползешь, да я, может, не пущу.

Он ушел, насвистывая. Весняна закусила губу до боли, чтобы не заплакать. Плакать было нельзя. Слезы – это вода, а от воды только холоднее.

***

Когда солнце скатилось за лес, окрасив небо в цвет гематомы, Весняна проскользнула через дыру в частоколе боярской усадьбы. Она двигалась бесшумно, как кошка, прижимаясь к земле. Если дворовые псы залают – беда. Если холопы увидят – побьют. Но голод гнал её вперед.

Она замерла за старым амбаром, там, где разрослись огромные лопухи и крапива в человеческий рост. Это было их тайное место.

Шорох шагов. Легких, почти невесомых. Не таких тяжелых, как у слуг.

Ярослава.

Дочь боярина появилась из сумерек, закутанная в темный платок, но из-под него выбивалась золотая нить дорогого убруса. Она огляделась и юркнула в тень лопухов, где сидела Весняна.

– Пришла? – шепотом спросила Яра.

Вместо ответа Весняна протянула руку – грязную, с обломанными ногтями. Ярослава поспешно достала из складок широкого рукава сверток, теплый, пахнущий так одуряюще, что у Весняны закружилась голова.

Пироги. С мясом. И еще – большая шаньга с творогом.

Весняна вцепилась в еду зубами, как дикий зверь. Она не жевала – глотала кусками, чувствуя, как жир течет по подбородку, по пальцам, обжигая язык. Она давилась, кашляла, но продолжала есть, боясь уронить хоть крошку в грязь.

Ярослава сидела напротив, на корточках, стараясь не запачкать подол. Она смотрела на жадность подруги со странной смесью жалости и брезгливости, но молчала, пока та не доела последний кусок.

В лунном свете, пробивающемся сквозь рваные облака, они были похожи. Так пугающе похожи, что становилось жутко. Один овал лица, одни высокие скулы, доставшиеся от отца-боярина, один разрез больших серых глаз. Даже русые косы вились одинаково.

Если бы отмыть сажу с лица Весняны и снять с неё пропитанное потом рубище… Если бы одеть её в парчу, а Яру – в тряпье… Даже родная мать не различила бы. Природа сыграла злую шутку: отлила две монеты, одну бросила в грязь, другую положила в бархатный кошель.

Весняна, наконец, отвалилась от стены амбара, сыто рыгнув. Она тщательно облизала пальцы, каждый по очереди, слизывая дорогой жир. Теперь она могла говорить.

– Что случилось? – спросила она, заметив, что подруга не притронулась к своему куску пирога, который тоже принесла. – Чего лицо, как у покойницы? Отец помер?

– Нет… Лучше бы помер, – выдохнула Ярослава, обхватив колени руками. Голос её дрожал. – Он совсем плох головой, Весняна. Боли его извели. Он… он продал меня.

– Чего? – не поняла Весняна.

– Друг его приезжает. Светозар. Через седмицу будет. Сваты, пир… и всё. Свадьба.

– Богатый? – деловито спросила Весняна.

– Очень. У него земли за лесом, деревни, рудник железный…

Яра всхлипнула, спрятав лицо в ладонях.

– Он старик, Весняна! Дряхлый, лысый пень! Ему шестьдесят! Жен он своих в гроб загнал родами. И меня загонит. Брат хохочет, говорит, что я долги их закрою своей… честью. Я не хочу. Понимаешь? Не могу! Я сегодня на реку смотрела. Омут глубокий у мельницы. Лучше туда, чем под старика ложиться.

Весняна замерла. Она медленно перевела взгляд с заплаканного лица подруги на её руки. Чистые. Белые. Ни одной трещинки, ни одного ожога. На пальце – колечко с бирюзой.

В серых глазах Весняны, только что бывших сытыми, вспыхнул темный огонь. Огонь той самой черной, липкой зависти, что разъедает душу сильнее, чем щелок разъедает грязь.

– В омут? – тихо переспросила она. – Дура ты, Ярка. Набитая, сытая дура.

Ярослава подняла голову, удивленно хлопая ресницами.

– Ты чего?..

– В омут она собралась! – зашипела Весняна, подаваясь вперед. – Жрать досыта каждый день. Спать на пуху, а не на гнилой соломе, где блохи заедают! Зимой у печи сидеть, в мехах, а не дрова считать – хватит ли до утра, чтобы не околеть!

– Но он старый… противный…

Весняна схватила Яру за запястье, больно сжав своими грубыми, сильными пальцами.

– И что, что старик?! Да хоть леший, хоть черт лысый! Зажмурилась, зубы стиснула, потерпела пять минут – и всё, королева! Хозяйка! Ему сдыхать скоро, сама сказала. А потом ты вдова богатая, сама себе голова!

Она отпустила руку Яры, оттолкнув её.

– Ты жизни не нюхала, боярышня. Ты не знаешь, каково это – когда рябой пастух тебе кусок хлеба за задраный подол предлагает. А ты думаешь, соглашаться или нет, потому что жрать хочется так, что живот к хребту прилип! Я бы душу дьяволу продала, слышишь? Душу бы вырвала и отдала, лишь бы на твое место попасть. В твою "тюрьму" золотую.

Ярослава замолчала. Она смотрела на Весняну и впервые видела не просто подругу по тайным встречам, не просто бедняжку-сестру по несчастью. Она видела голодного волка, который готов перегрызть глотку за кость.

Она смотрела на своё искаженное нищетой отражение.

На их одинаковые глаза. На одинаковый рост. На голод в глазах одной и страх в глазах другой.

И тогда в голове Ярославы, словно яркая, ослепительная вспышка молнии, ударила мысль. Безумная. Грешная. Гениальная.

Спасение. Для них обеих.

– Весняна, – прошептала Яра, и голос её стал твердым, как лед на той самой реке. – Тебе не надо продавать душу дьяволу. Я могу отдать тебе это место. Даром.

Весняна недоверчиво сощурилась:

– Сдурела?

– Нет. Поменяемся.

– Чего?

– Ты выйдешь замуж за Светозара. Вместо меня. А я уйду. Уйду в твою свободу.

В кустах лопухов повисла тишина, тяжелая и густая, как кровь. Весняна смотрела на Яру, и в её глазах страх медленно уступал место жадной, невероятной надежде.

Глава 3. Сговор

Старая черная баня стояла на отшибе, у самого края оврага, словно покосившаяся избушка лесной ведьмы. Внутри пахло сажей, прелыми березовыми листьями и затхлостью. Сюда давно не ходили мыться – боярин предпочитал новую мыльню, поближе к дому, а эту оставили паукам и теням.

Для заговора места лучше было не сыскать.

Ярослава сидела на почерневшем от времени полке, сжимая холодные руки подруги в своих. Лунный свет падал сквозь крошечное оконце узкой полоской, освещая их бледные, искаженные тревогой лица.

– Ты сдурела? – прошептала Весняна, когда Яра выдохнула свой безумный план. Она дернула руками, пытаясь вырваться, глаза её округлились от ужаса. – Это смерть, Ярка! Лютая смерть! Если прознают… Брат твой меня живьем кожу сдерет на конюшне. А отец твой велит псам скормить!

– Не узнают! – лихорадочно зашептала Ярослава, снова хватая её за плечи. – Слушай меня! Послушай! Отец гниет заживо. Гной застилает ему глаза, он света белого не видит, только тени. Он сутками лежит в бреду от боли и маковых настоев. Ему все равно, кто подаст воды, лишь бы подали.

– А Мезенмир?! – выдохнула Весняна. – Он хоть и пьянь, но не слепой!

– Слепой! – отрезала Яра. – Он видит только дно кубка и девок посадских. На меня он и не смотрит толком, для него я – мешок с золотом, который надо сбыть с рук. Я буду прятаться в горнице до самой свадьбы, якобы в молитве. А потом… на свадьбе невеста закрыта. Фата, убрус – никто лица не увидит до самой брачной постели. А муж…

Ярослава набрала в грудь воздуха, словно перед прыжком в бездну.

– Будущий муж, Светозар, видел меня последний раз, когда я под стол пешком ходила. Он помнит имя и род, а не лицо. Ему все равно. Ему нужно молодое тело и знатная кровь. Ты получишь это, Весняна.

Весняна замолчала. Страх всё еще колотил её, зубы выбивали дробь, но в этой дрожи появилось что-то еще. Азарт. Тошнотворное, пьянящее чувство, какое бывает у игрока в кости, когда он ставит на кон последнюю рубаху.

– А голос? – спросила она хрипло. – А манеры? Я же лапоть деревенский! Я руки о подол вытираю, я говорю грубо. У меня спина колесом от стирки. Я не умею ходить павой, как ты! Я выдам себя первым словом!

– Ты будешь молчать, – жестко сказала Яра. – Скажешь, что от страха перед великим мужем язык отнялся. Что скромность девичья уста сковала. Мужикам это нравится. Им покорные нужны, тихие. Будешь кланяться и глаза в пол прятать.

Яра наклонилась ближе, её шепот стал вкрадчивым, змеиным:

– А ходить научишься. Вспомни… помнишь, как мы в детстве, пока мать твоя на сенокосе была, в княжон играли? Ты надевала мои ленты, садилась на пень и приказывала ветру. У тебя взгляд тогда был… гордый. Властный. Лучше, чем у меня. В тебе, Весняна, гордыни больше, чем во всех боярах киевских. Выпусти её. Стань той, кем всегда хотела быть.

Весняна обдумывала.

Она перевела взгляд на свои красные, огрубевшие руки, лежащие на коленях поверх засаленного платья.

Что у нее было? Гнилая изба? Могила матери? Рябой пастух Микула, что вчера зажал её у реки, облапав грубыми ручищами, и только чудом она вырвалась, пообещав прийти позже? Завтра он не будет спрашивать. Завтра он возьмет силой, и никто в деревне не заступится. Скажут – сама хвостом крутила.

А здесь… риск. Страшный. Но приз – жизнь. Жизнь, где едят на серебре. Где спят до полудня. Где бьют, а не тебя бьют.

В темноте бани глаза Весняны сузились, превратившись в две щелочки. В них вспыхнул холодный расчет хищника.

– Ладно… – промедлила она. – Допустим. Я влезу в твою шкуру. Я лягу под старика. Я стерплю. Но одной шкуры мало.

– Что? – не поняла Яра.

– Я сказала, что я получу? – голос Весняны окреп, в нем появились визгливые, требовательные нотки. – Ты бежишь на свободу. У тебя ни долгов, ни мужа старого. А я в клетку лезу. За это плата нужна.

– Ты получишь всё! – Яра развела руками, почти крича шепотом. – Моё имя! Моё приданое – сундуки с мехами, полотно! Мою жизнь сытую!

– Приданое – мужу, имя – воздухом не наешься, – перебила практичная дочь вдовы. – Я здесь остаюсь, в гадюшнике. Мезенмир твой на меня коситься будет. Рот слугам заткнуть, если что не так – серебро нужно. Сейчас. Живое серебро.

Весняна хищно подалась вперед.

– Я знаю, у тебя есть. Сбережения матери твоей покойной. Те, что ты в ларце под половицей прячешь. Отдай. Тебе в лесу они пригодятся, спору нет, но мне они нужнее. На первое время. Чтобы я тут с голым задом, как дура, не сидела, пока муж в казну свою не пустит.

Ярослава замерла. Это серебро – старинные гривны и кольца – было всем, что осталось от материнской любви. Это был её билет в новую жизнь, её подушка безопасности в огромном, страшном мире за стенами терема.

Но она посмотрела на лицо Весняны – искаженное жадностью и страхом. Подруга торговалась не за деньги, она торговалась за свою шкуру.

– Хорошо, – выдохнула Яра, чувствуя странную легкость. Словно отрезая кошель, она отрезала и последнюю нить, связывавшую её с прошлым. – Забирай. Всё отдам. Только кинжал маленький оставлю. Он дешевый, рукоять простая. Он мне как память… и защита.

Весняна облизнула губы.

– Кинжал бери. Железяку не жалко. А монеты неси сейчас.

Яра кивнула.

– И помни про план. Завтра ночью. Стражнику у дверей, Власу, поднесем молоко с твоей сонной травой. Я соберу вещи. Подменимся здесь же, в бане. И я уйду с первым купеческим обозом на рассвете.

– С Твердилой, купцом новгородским, я договорюсь, – неожиданно деловито добавила Ярослава, вставая с полка. – У меня и для него монета припасена.

– Договорись, – усмехнулась Весняна в темноте. – Только смотри, подруга… Обратной дороги не будет. Наденешь мои лохмотья – они к коже прирастут.

– Я знаю, – ответила Ярослава из дверного проема. – Я на это и надеюсь.

Она вышла в ночь, оставив Весняну одну в темноте бани. Вдова дочь сидела и улыбалась, представляя, как завтра на её огрубевшие пальцы лягут холодные, тяжелые серебряные кольца. Страх отступил. Остался только голод.

Глава 4. Страж Порога

Ночь навалилась на терем тяжело, словно мокрое, черное одеяло, которым глушат пожар. Луны не было. Небо затянуло низкими тучами, и во всем мире осталась только густая, чернильная тьма да вой осеннего ветра, скребущегося в кровлю как голодный пес.

Ярослава сидела в своей горнице, одетая не для сна, а для пути.

На ней не было ни жемчужных обнизей, ни дорогих серег, что оттягивали уши. Только простая рубаха из грубого льна, которая натирала нежную кожу, темная понева да шерстяной платок, чтобы скрыть лицо. Она сидела на сундуке, сцепив руки так крепко, что пальцы побелели.

Ждала.

За дубовой дверью было тихо, лишь изредка доносилось сопение, переходящее в могучий, булькающий храп. Влас. Стражник, приставленный отцом, "дабы дурь девичья в голову не ударила перед свадьбой".

Влас был мужиком крепким, как старый дуб, и верным, как цепная собака. Силой его было не пройти, хитростью – не взять. Но у любой собаки есть слабость – сладкая кость да крепкая брага.

Весняна сработала чисто.

Еще днем, когда Влас маялся от скуки у дверей, она пронесла ему жбан с медовухой. "Для сугрева, дядька Влас, а то сквозит тут". В меду была растворена сон-трава – дурман, который Весняна выменяла у кривой лекарки на краю посада за Ярину любимую алую ленту, расшитую шелком. Ленту было жаль, но свобода стоила дороже.

Теперь Влас спал мертвым сном. Хоть в ухо ему кричи, хоть из пушки пали – до утра не встанет.

Яра подошла к двери. Потянула кованую ручку на себя.

Дверь даже не шелохнулась.

Ярослава знала это. Знала, но все равно похолодела от отчаяния.

Засов.

Тяжелый брус мореного дуба, толщиной в мужскую руку, лежал в железных пазах снаружи. Влас задвинул его перед тем, как приложиться к жбану, следуя приказу.

"Чтоб не сбежала, пока я сплю", – видимо, была последняя трезвая мысль стражника.

Весняна не могла его открыть – она должна была сидеть тихо, чтобы никто не заподозрил её присутствия до рассвета. Открыть засов мог только тот, кто был в коридоре. Но в коридоре никого не было.

Ярослава оказалась в ловушке. В каменном мешке, где она должна дождаться утра, чтобы стать товаром для старика.