Алена Викторовна Остроухова Апрель в Белграде

На сербском все дрыхнут. Предпоследний урок второй смены — информатика. Скука смертная, а не уроки. На информатике все дрыхнут так же, как и на предыдущих уроках, но активнее. Алена с полузакрытыми глазами слушает учителя и рассматривает надпись AC/DC на футболке девчонки, сидящей впереди.

Бла-бла, азбука, скобочки, точки, компьютерный код, можно домой?

Что делает Милена рядом? Рисует копыта лошадей. Ее занятия конным спортом вдохновляют на творчество за пределами конюшен.

Алена устало закатывает глаза и осматривается, тут же заострив внимание на Камилле. Она медленно, очевидно демонстративно, отворачивается от Лариной, стоило той направить на нее взгляд. Так ее горящая жопа никак не потушится?

Какое ей дело до Лариной?

В последнем году никто не записывается в хор. Никто не делает это в одиночку. В кружки записываются компаниями, а Ларина — случай на миллион. Да еще удачный случай.

Ну, гори-гори…

— Камилла смотрит, — шепчет Алена в сторону Милены, едва двигая губами и для вида наблюдая за доской, на которой появляются новые непонятные коды для запуска ракет.

— Она весь урок смотрит, — шепчет Милена, не отрываясь от рисунка.

Весь урок значит. Звенит звонок, и все вскакивают с мест. Милене надо в туалет, и Алена идет за ней, пристально осматриваясь по сторонам.

Когда ожидать очередной нож в спину?

Камилла очень прямолинейна. Если ее беспокоит что-то, она это скажет. Лариной остается ждать. И только подумать, все начинается с той замены на дежурстве, и теперь Камилла не может дождаться причины, чтобы начать дерзить Алене снова. Но поймите! Камилла Крылова — ни в коем случае не плохой человек, и вообще, чистейших плохишей не существует. Она не клише язвительная популярная девушка из американских сериалов. Алене было бы проще не любить ее, будь она злодейкой, но она такой же ботан, как и Ларина. Учит все подряд, занимается спортом и всегда выглядит потрясающе. Знаете этих людей, продавших душу дьяволу?

Она нормальная, хорошо поющая девчонка. Просто так получается, что Крылова ждет от Лариной провала, потому что она заставила однажды провалиться Крылову.

Ларина остается стоять у стены, напротив дверцы туалета. Мимо нее проходят толпы, но она все смотрит за угол, из-за которого должна вырулить Камилла.

Должна же. Должна своей королевской уверенной походкой блеснуть на перемене.

Чуйка не подводит. Из-за угла появляется ярко-красный свитер из зары. Алена тут же демонстративно отворачивается, будто не ждала.

— Привет, Ален.

Будто бы весь день не виделись.

— Привет, — взгляд я-не-знаю-о-чем-ты-хочешь-поговорить-со-мной. Лена рядом заходит в туалет, оставляя намечающийся разговор разгораться в одиночестве.

— Как прослушивание? — со стороны выглядит, как милая беседа двух подруг, но одна из них прячет бутылочку с ядом за спиной. Камилла стоит в такой позе со скрещенными сзади ладонями. Ее голос всегда низкий и хриплый, будто бы у нее пожизненное воспаление горла.

И все же — поет она по нотам.

— Он меня взял, — о, как приятно произносить правду.

Даже если Лариной от этого факта неприятно: произносить это, чтобы засорить атмосферу Камиллы — бесценно.

Камилла разыгрывает удивление, внезапно улыбнувшись и приподняв брови.

Давай притворимся, что ты не шепталась за моей спиной, а я притворюсь, что не знала.

— Вообще-то — нет, — все еще усмехаясь, медленно говорит она. С таким выражением лица она могла бы поправить Ленку, которая пересказывала ей лекции по истории. Вообще-то — нет, Япония воевала на стороне России во время Первой Мировой. Вообще-то — нет, он не мог тебя взять, потому что в хор попадают только особенные, а ты не являешься особенной. Проверь факты.

— Вообще-то — да, — Алена упрямится с натянутой улыбкой. Ей же так нравится упрямиться, но только не в саркастических спорах. С Камиллой у нее другие отношения.

На лице Крыловой застывает осуждающая ухмылка. И взгляд такой же. Принижающий, с легкостью отталкивающий к стенке.

— Тебя нет в нашей группе на фейсбуке, — бить фактами хорошо. Алена так не умеет.

— Потому что я отказалась.

Ей становится еще смешнее.

— Он тебя взял, и ты отказалась? — насмешливый голос повышается, и компания девочек рядом пытается незаметно обернуться. — Конечно.

О, такие фокусы еще никто не выделывал? Не привыкли к охреневшим Аленам, которые добровольно отказываются от короны? Такое тоже бывает.

— Я просто не хочу петь, — продолжает спокойно Ларина, не пуская в ход ядовитые взгляды и кривые усмешки. Сколько можно говорить, это не ее конек. Крылова с каким-то облегчением и ожидаемым осознанием вздыхает, теряя интерес и по инерции поворачиваясь к вернувшейся Ленке.

— Так мы и думали, что он пошутил, — ее голос не злобный. Камиллу хочется не любить все больше и больше из-за ее войны, которую она не ведет в открытую.

— Ты многое пропускаешь. EverGreen, день школы, концерт в конце года… — ежегодные мероприятия, которые никто, кроме хористов, их родителей и учителей не посещает. Впрочем, EverGreen любили даже ученики, а Алена понятия не имела, что это вообще.

— Попробую пережить.

— …И после дня школы хористы обычно остаются, чтобы прибраться. Без учителей. Можно делать, что угодно.

— Как тогда, ты сломала микрофон, помнишь? — добавляет Ленка.

— А ты сперла себе белое платье.

Да они тут сумасшедшие что ли все.

Они могут начать разговаривать друг с другом ни с того ни с сего: однажды, они это сделали на информатике, пока Ленка писала коды на доске, и Камилла начала ее исправлять, и у них завязался разговор о их предстоящей поездке в Ирландию. Учитель был, мягко говоря, в ступоре. Да они просто решили, что могут многое себе позволить. Все учителя ставят в пример их маски и заставляют других их носить? Травкин считает их одними из лучших, а они тырят и портят собственность гимназии? Алене становится противно от одной мысли, что Травкин понятия не имеет. Что никто из учителей не знает. Хотя такие вещи и не положено знать взрослым.

Да они же грязные лгуньи. Ужасные.

Алене она окончательно перестает нравиться. Ее натянутая улыбка пропадает, а взгляд начинает бегать по ним двоим; начинает осматривать, как взволнованный родитель. Придет ли она послушать их концерты в первый ряд?

Нет, но она придет.

Она придет, наденет белое платье, или какие там хористы надевают, встанет плечом к плечу с Камиллой и споет.

Ах, мечты. Камилла красиво поет. Ей далеко карабкаться до ее вершины. Или на жопе катиться до ее дна?

— Так вы развлекаетесь? А в голове вечное, я не хочу петь.

Я никогда не хотела петь. меня не интересует пение, меня интересует правда.

— А ты — нет. Потому что будешь делать физику или что ты еще там будешь учить.

Опять прошлогоднее дежурство.

Взгляд Камиллы уже остывает и возвращается к Ленке; и вообще, они начинают медленно растворяться в воздухе, исчезать, как мираж на асфальте, а Алена все еще смотрит в угол, за который они завернули. Голова кипятится и думает над следующим уколом.

Но разговаривать не с кем. Взгляд долго не двигается. Как и она, никогда никуда не двигается.

Никогда ничего не делает.

И узнав о плохих вещах или хороших, ничего не делает. Избегает и хорошее, и плохое, лишь бы не оказаться в эпицентре событий.

Милена разговорами ведет ее обратно, до нужного кабинета, а Алена чувствует себя призраком. Если она захочет, она уйдет и останется незамеченной. Она свернет в другой коридор, и Милена не заметит. Она надеется, что не заметит. И действительно: поднявшись по лестнице, Алена вдруг застывает, растирая кончики пальцев друг об друга.

Милена останавливается в двух метрах.

— Ты чего?

— Иди. Я приду.

— Да ты… — Милена не собирается отпускать Ларину, но она уже начинает идти в противоположную сторону.

Ноги обходят учеников. Руки брезгливо прижимаются к груди. Глаза иногда закрываются. Тело иногда дергается в попытках просочиться. Волосы падают на лицо, и она их одним движением головы забрасывает за плечи.

Остается пройти узкий ковровый коридор, ведущий в учительскую. Завернуть за угол, но из-за угла выворачивает Травкин собственной персоной, уставившийся в телефон. В другой руке, как ненужная и мешающая ему вещь — синий журнал какого-то класса. Широкий и быстрый шаг, как обычно. Если встать близко к нему, можно пошатнуться от порыва ветра, поэтому Алена и не стоит на месте, а осознает и уговаривает себя пойти за ним.

Ей кажется это правильным. Но чувствуется неправильным.

— Дмитрий Владимирович, — бежит она за ним, сменяя шаг то на быструю ходьбу, то на короткий бег. Как послушная собачка, которая просит лакомство раньше времени.

Учитель оборачивается, оставляя взгляд в экране, и не сбавляя ходу.

— Что?

— Я же все еще в хоре, так?

Его брови сдвигаются, даже если он продолжает смотреть в телефон. Ларина чувствует себя призраком, и именно так смотрит на нее Травкин: будто видит неприятного ему, навязчивого призрака. И вздыхает.

— Это какой-то розыгрыш со скрытыми камерами, Ларина? — они оказываются около семнадцатого кабинета и кучи детей из младшего класса. Он открывает дверь ключом с первого раза. — Хочу петь, не хочу петь…

Дверь открывается, и дети вваливаются туда, пока Травкин стоит, держась за дверную ручку напротив Лариной, давно не его ученицы.

— Ну, я решила, что хочу петь. Он устало поднимает брови.

У нее сердце вылетает из груди, и она не понимает, почему. Ее подташнивает рядом с ним, как ее всегда тошнит на качелях или в автобусе. Травкин — это какая-то бешенная карусель, от которой страдает вестибулярный аппарат?

Но говорить-то надо, даже сглатывая тошноту.

— И если можно, я хочу в группу с четвертым годом. То есть, с моим. То есть, с Камиллой и Ленкой.

— Я тоже много чего хотел, — теперь издевается он, отыгрывая разочарованный выдох и мечтательный взгляд куда-то вглубь коридора. — Но как видишь, загородную виллу мне еще никто не подарил.

— Но я же могу петь с четвертым годом.

— Можешь, если выучишь песни второго и третьего.

Открытый рот пытается что-то выдать. Глаза пытаются найти что-то на темно-зеленом свитере Травкина. Он смотрит в ее глаза, потому что он всегда смотрит людям в глаза, но вдруг отвлекается. Морщится.

Наклоняется на одной ноге в дверной проем.

— Тишина, или всех выброшу в окно по очереди, — гавкает он на мелких в классе, и те сразу же затихают, ошарашенно посмотрев на учителя. Кто-то смеется. Кто-то закрывает рукой свой рот, чтобы не смеяться.

— Я выучу, — возвращается к теме Ларина.

— Окей, значит завтра в двенадцать, я и ты, репетиция.

Я и кто?

Это что, фильм?

Травкин никак не может сконцентрироваться на Алене, потому что тянет шею в кабинет и смотрит, чем щенки занимаются в его святом кабинете. Шум опять нарастает.

Слава Богу, потому что у Алены есть время открыть рот и подумать.

— В смысле?

— В этом самом, — резко поворачивает к ней голову, и Алене приходится уставиться в его серо-зеленые глаза на несколько секунд. Скорее всего, одну секунду. Смотреть другому человеку в глаза очень… напрягает. Особенно ему в глаза выглядят так, словно они последнее, что она увидит. Терпит покалывание на коже. Это как брать нож и делать на коже порезы.

— Если хочешь, будем учиться петь. Не хочешь, то я не собираюсь тратить время на твои хочу-не-хочу.

— Ладно, да. Будем петь.

— Отлично. Договоримся завтра. А теперь иди на уроки, — кивает головой в сторону коридора с поднятыми в ожидании брови. Говорит спокойным и усыпляющим голосом. — А я пойду на свои.

Никакие адекватные звуки все равно не срываются с Алениных губ, так что она почти улыбается и почти кивает. Он тоже почти вежливо улыбается и прежде, чем закрыть за собой дверь, в последний раз смотрит.

И она в последний раз смотрит.

Будто бы в этом есть смысл. Не для Травкина… Он же просто исполняет школьные обязательства, а Алена задумывается.

Они вдвоем какие-то не такие. Или Ларина любит мечтать и писать свои песенки. Второе реалистичнее. Она стоит около закрытой двери еще некоторое время, думая про его «я помогу». Помощь входит в его контракт? А если не входит, он все-таки сумасшедший? Влюбленный в свою работу, даже если ее касается существо, по фамилии Ларина? Странно. Многим ли он помогает? Хочет помочь? Часто он так делает, потому что хочет? Да ничего он не хочет.

Пускай даже и многим.

Никто же не паникует от этой мысли? Ларина тоже не должна паниковать. И вообще, она много чего не должна была.

Ларина, прием

— Куда ты «ми» тянешь на «соль», мы все еще в первой октаве, — раздраженно закатывая глаза, учитель наклоняется к Лариной. — До, — он бьет пальцем по клавише, даже не смотря на клавишу, — Ре, — следующим пальцем по следующей клавише, — Ми, — еще раз. — Не со-о-о-ль, — он специально фальшиво тянет высокую ноту, будто бы тянет «си» и еще добавляет какое-то цыганское вибрато. — Еще раз.

— Это уже восьмой раз, — как сломанная спичка стоит Ларина в двух шагах от него.

— Значит, еще восемь раз будет, — он грубо обращается, видимо, к клавишам. — Выпрямись и пой.

Не то, чтобы Алене надоело петь она просто не может спеть, как ему надо. А ему много надо, как оказывается, от Алены, у которой ноль музыкального образования. Которая, как бы что тут забыла после уроков в хоровом зале с Травкиным? Если бы ей сказали это год назад, она бы поржала над чьей-то разыгравшейся фантазией.

Петь с учителем, с которым ты три года не разговаривала, и до сих пор и не научилась Что еще за новости.

— До, ре, ми, фа, соль

— Я повешусь.

Он психует прямо как на прослушивании. Только не бьет ладонями по клавишам, а с громким выдохом поднимается и как-то демонстративно встает напротив нее, скрестив пальцы в замок за спиной. А это — прямо как на прослушивании.

Поднимает брови, мол, давай.

— То же самое? — неуверенно спрашивает Алена, нахмурив брови.

— Боже упаси тебя петь то же самое. Пой лучше, — ровным тоном. Он-то умеет подбирать правильные тона: нотные станы у него вместо артерий ведут к сердцу. И все прямые, натянутые, золотые линии.

Ее неуверенное выражение лица не меняется, и она только меняет фокус внимания, заостряя взгляд на стене впереди. Да у нее дежавю! Опять он не за синтезатором. А теперь тут еще нет Миши, который бы сыграл вместо него. Сегодня по расписанию расстрел без свидетелей.

С клавишами легче, оно ведь поет вместе с тобой, помогает. А теперь в одиночестве?

Доремифасолясидо.

Таков план.

Травкин устало закатывает глаза, подбрасывая взгляд на секунду к потолку. Делает внезапные шаги к ней за спину, словно хочет спину проткнуть, но нет, ничего такого, но тело все равно обманывает. За спиной сразу становится жарко, будто все-таки проткнул, и хорошо, что ему не видно изменившегося взгляда: неуверенный становится окончательно потерянным. Она плавно затихает, почти пискнув в конце. Оборачиваться запрещено: Ларина не настолько смелая.

— Я сказал остановиться?

— Нет.

— Ну тогда чего молчим?

Все эти три года? Или конкретно сейчас.

Алене тоже интересно. Стало интересно на днях. Раз она может разговаривать с ним сейчас, почему не могла на уроках? Почему так усиленно, стиснув зубы, молчала и просто существовала на уроках музыки? Приносила свой не разложившийся труп и усаживала в третьем ряду; не в первом, потому что он бы заметил, и не в последнем, потому что он бы никогда не заметил. Можно сказать, он ей всегда нравился, и рассмеяться, но

Что за но?

Травкин нравится, еще чего. Учитель-козел номер один, если верить слухам и собственному тянущемуся животу. И самая бессмысленная симпатия была бы, если верить анализам Лариной. В слухах об этом ни слова, ни одной записочки, ни одного оставшегося выжившего, который бы рассказал, как хуево в него влюбляться

Хотя Алена сейчас лучше бы молчала, чем говорила сама с собой.

Начинает заново.

До.

И ей вдруг становится резко неприятно и слегка больновато, а на плечах наверняка останутся следы его пальцев. Травкин хватает ее за плечи и тянет назад, а она заикается, потому что поперхнулась, и недопетая нота застревает в горле. Подбородок по инерции опускается, и голова хочет вернуться вперед. Пустой взгляд, бесполезное моргание.

Они молчат в этой позе, и он не убирает руки.

Она считает секунды тепла на ее шее, которой он не коснулся. Раз, два считать получается лучше, чем петь, потому что считать далеко не требуется.

— Ларина, ты слышишь голоса? — тихо и загадочно интересуется Травкин с правильными расставленными паузами в вопросе. Может показаться, что это здоровый интерес. Не наигранный, классический интерес.

А еще.

Он что, опять с мятной жвачкой?

Его пальцы двигаются на ее плечах. Человек, стоящий рядом, даже если бы изучал именно пальцы Дмитрия Владимировича, не заметил бы. Но это ее плечи. Алена чувствует легкое давление, а от этого — покалывания в тех же местах. Он так же легко и чувственно касается черно-белых клавиш, как касается ее, и Алене становится интересно: синтезатору тоже больно, когда он так делает? Он тоже чувствует?

Ларина ничего не понимает.

— Какие голоса?

— Ну, когда поешь. Тебе слышится мой голос?

— Что? — торопливо усмехается она, готовая нервно рассмеяться. — Нет.

— Тогда какого хрена ты перестала петь? — он не боится прокричать ей это на ухо, четко проговаривая каждое слово, как для иностранца, а ей даже не громко. Ей только становится тепло в левом ухе, и хочется невольно съежиться от необъяснимой вспышки бабочек в животе. Плечи возвращает к шее и он, поджав губы с «как ты надоела» взглядом, дергает их обратно. Шумный вздох заставляет ее начать заново, иначе он разозлится.

Не в шутку и не на короткое время разозлится, а прям взбесится и пошлет отсюда к черту. Потому что время тратится, и тратится оно на Ларину, которая стоит тут и издевается. Ему кажется, что она специально.

Лариной хотелось бы, чтобы специально, чтобы можно было контролировать себя, но она не специально. Горло само как-то перестает сотрудничать с мозгами.

Доремифа

Он отходит, отпуская ее плечи так, словно не хотел. Кого мы обманываем?

Хотел убедиться в том, что она снова не будет сутулиться. Руки соскальзывают медленно. И отходит он медленно.

Со, ля

Теперь он точно выстреливает, если она почти испортила осанку, чуть-чуть сжимая кусок своей футболки у бедра, но продолжая петь последнюю «до». Останавливаться же нельзя. Тыльной стороной ладони он бьет ее по животу, и теперь Ларина официально не знает, что с ней происходит. Вроде секунда, но в голове — замедленная съемка, где его рука — все еще там.

Предполагает, конечно, что с ней происходит. Анализирует и молчит у себя в голове.

О таких вещах с собой не говорят.

— Куда ты живот втягиваешь? Ты не на показе мод, — она выпрямляется обратно, приводя в порядок расширенные (черные) глаза от чего-то, пока он говорит. — Втягиваешь живот, втягиваешь диафрагму, и звук тоже втягиваешь, и получается то, что получается, — последнее он мычит в свои руки, которыми вытирает лицо. — Хотя ты пока животом и не поешь — выдыхает и садится в свою позу на банкетку, упирая локти в колени.

Она научилась не смотреть ему в глаза, когда он смотрит исподлобья, и научилась выглядеть глупо перед ним в любой ситуации. И молчать после его монолога тоже не вариант, но она молчит. Если подумать, она ничему еще не училась. Она ведет себя так, как есть. Прости, но оно так и есть.

День назад она боялась, что не умеет петь. И это близко к правде.

Сейчас она должна бояться сильнее, ведь Травкин ясно дал понять, что ей предстоит учиться и учиться. Проблема другая. Живот неприятно тянет. Знаете, как будто укачало. И не в машине, а точно где-то на поверхности бездонного океана. И точно без волн. Просто противно. Живот, живот, она думает о животе, положив на него руку. Неосознанно: перед ним она бы ни за что не раскисла, не заплакала и не стала жаловаться. Это потом Насте можно мозги выносить, но не напоказ в хоровом зале.

Но тут неосознанно.

— Ларина.

А ей надо подумать прямо сейчас. Отвести взгляд, сглотнуть и подумать. Не о Травкине, конечно. Пожалуйста, Ален, не о Травкине. Ты себя и так убиваешь, куда больше. Тебе даже не страшно, ты просто молчишь, посмотри на себя. Ты просто готова блевать и даже не думаешь об этом. Не спрашиваешь себя об этом. Что ты съела утром? Что ты съела минуту назад? Свои внутренности?

— Ларина, прием.

Голоса она все-таки слышит. Он прав. Но голос только один, громкий и наглый.

— Ален.

И его голос никогда не звал ее по имени.

— Ал-е-е-е-н, — хрипло протягивает подруга, драматично хватая Алену за плечо. Она поворачивает к Насте голову, лежа животом на кровати, как ни в чем не бывало.

— Да?

— Я спросила, как было на репетиции.

Худшее, что она может спросить.

Реснички непонимающе хлопают, будто бы Алена не расслышала. В Настиной квартире они одни, а на кухне тихо бормочит новостная программа по телевизору. Причины, по которой бы Алена не услышала в метре сидящую Настю, — нет.

И потом Алена вспоминает, что значит слово «репетиция».

— А-а-а, — осознание догоняет, будто бы Алена не думает о репетициях ежеминутно. — Нормально было.

Она не думала ни о чем, кроме жарких следов на своих плечах. Репетиция тут не при чем.

И вообще! Охренеть, как познавательно отвечает. Настя недовольно выгибает бровь и демонстративно смотрит в экран своего ноутбука, за которым Ларина пришла посидеть и поделать презентацию по биологии. Ее пальцы застывают над клавиатурой.

— Я делаю презентацию, — отвечает с неуместной усмешкой Алена, прежде чем Настя что-то спросит.

— Ты уже минуту смотришь на пустой слайд.

— Ну, я думаю, что тут писать, — на ходу выдумывает Алена.

— Надумала?

— Ну, ты видишь, он пустой? Как бы нет.

— Как бы, знаешь, что я вижу, — с напрягом в голосе говорит Настя, брякнувшись животом на мягкую постель и потянувшись рукой к мышке. Алена даже понять не успевает, что надо ее остановить. Достаточно одного клика, чтобы вернуться на предыдущий слайд. — «Органы центральной нервной системы связаны с репетицией завтра в 13:45»

Алена охает, словно ее бессовестно подставляют. Подкидывают запрещенные вещества, а она тут не при чем!

— Кто? К-кто это написал? — удивляется сама себе.

Аленины руки в панике отбирают мышку и отодвигают ноутбук в свою сторону, чтобы подруга больше не могла следить за происходящем в экране. Delete, delete, delete Она никогда не прятала от Насти свои переживания, а Настя — свои, так что делать это сейчас — кажется сбоем в системе. Поводом для Насти еще раз изогнуть бровь.

Животу становится неудобно вжиматься в кровать.

— Я пойду к себе доделаю, — шумно вздыхает Алена так, что даже не слышно, что она там бормочет. Клик-клик по клавиатуре, и презентация сохраняется на флешку, которую Ларина вынимает. Сначала извлекает флешку с помощью мышки, естественно, потому что безопасность превыше всего.