Алена Викторовна Остроухова Апрель в Белграде

La Bella Rosa

У вас бывает это дурацкое веселое настроение, когда ты радуешься даже

школе? Вот и у меня — нет.

Она стоит и смотрит а на образовавшийся муравейник уставшими глазами и с приспущенной челюстью. Как на какашку, которую ей предстоит съесть за деньги. Ее деньги в этом случае — начало учебного года без плохих оценок.

Алена — неисправимый ботаник, а она каждый день пытается не быть такой зубрилой и постоянно, постоянно пытается не беспокоиться и не нервничать из-за каких-то уроков.

Но тут прослушивание. Как не понервничаешь? Если бы она стояла спокойная и уверенная в себе, где-нибудь в глубине зала загрустил бы один Травкин. Жалко, что она не может его разочаровать. Она ведет себя именно так, как он хотел.

— Три минуты и все, — слышится веселый и бодрящий голос Насти где-то сбоку. У Алены голова начинает трещать сильнее…

Если бы Настя сказала, что сама не волнуется — она бы соврала, но ее волнение Алене не поможет. Тогда бы они вместе молча, в гробовой тишине, стояли и ждали неизбежной казни.

И так достаточно депрессивно.

— Три минуты? — пищит Алена и морщится, сильно закрывая глаза.

— Ну, или три с половиной, я не знаю, — отмахивается подруга, со скрещенными руками наблюдая за движением толпы. Ее прослушивание проходило в такой же напряженной обстановке четыре года назад.

Конечно, Настя Симонова в хоре с первого года. Так и делают нормальные люди: они умеют петь, они идут в хор; либо они умеют чуть-чуть петь, а в хоре их навык развивается, или типа того. Во втором, третьем и четвертом году пойти на прослушивание можно, но типа… Где ты был в первом году, идиот? Про список важности Ларина не была уверена: по рассказам и по ее молчанию, Ларина думала, что Насти даже нет в списке. А иногда казалось, что Настя в десятке лучших.

Слухи о ней не ходят, как будто в хоре она пела изгоем. Не состояла в кружке популярных девочек. Но что думает о ней Травкин? Травкин-Травкин-Травкин? Не важно, что там думает Травкин.

Важно, намылит ли веревку Ларина сегодня или выберет день почернее?

— Ну, иди, — легко в лопатку толкает ее Настя, заметив, что толпа рассасывается.

Чем быстрее, тем быстрее. Логично же.

Да еще как рассасывается! У дверей стоят эмоциональные девчонки, даже мальчики, которые трясут руками, вздыхают, либо вообще спокойно стоят, как на кассе в супермаркете, но все выходили мертвые, выжатые, будто Травкин в зале приказывал ложиться на пол, а сам садился за ледовой комбайн и ездил по овощам туда-сюда.

Либо он дементор под прикрытием.

— Что он там с ними делает? — все еще стоит в стороне Алена, несмотря на то, что осталось четыре человека у громадных деревянных дверей. Она то и дело наклоняется и поднимается на носочки, чтобы увидеть какой-нибудь хороший знак в щели открывающихся дверей, но кроме светло-желтой стены она ничего не видела.

— Трахает?

— Что? — взвизгивает Алена и быстро оборачивается по сторонам, но все вокруг были заняты разговорами со своим друзьями, или поглощением информации из светящихся смартфонов. — Даже мальчиков? — наклоняется она с шепотом к уху Насти.

— Вряд ли. Слишком нагло он смотрит на девочек, — Настя сжимает губы в линию, чтобы не заржать.

— Уйди отсюда уже, пожалуйста, — Алена резко подносит два пальца к вискам и начинает их тереть. — И так на биологию опаздываешь.

— Удачи-и-и, — красиво пропевает Настя: будто специально, и машет на прощанье ручкой.

Ее рыжие локоны исчезают в толпе коридора.

Уже через секунду настроение включает шестую скорость, и Алене хочется побежать за Настей. Сдаться. Расплакаться в конце-концов. Попросить подержать ее за руку, пока сама будет пытаться издавать не ужасные звуки.

Но Алена лишь утешительно обнимает себя и напоследок оборачивается.

Медленно подходит к заветным дверям, будто мимо прогуливалась, и совсем случайно набрела на них, останавливается. Она слышит за ними клавиши.

Музыка льется красивая, хотя она в ней ничего не понимает. Слышит отрывки чьего-то голоса. Прислушивается, но тут же одергивает себя и вздыхает, осматривая старинную гимназию, словно бы впервые.

Родители, которые редко сюда приходят, всегда с открытыми ртами осматривают мраморные лестницы с чистыми красными коврами и высокими потолками, но ученики так давно не делают. Привыкнешь к чему угодно: даже к тому, что в начале пути считалось привилегией. Как тут не подумать про Хогвартс и его темные коридоры с говорящими картинами, но здесь, к сожалению, картины не говорили. Зато везде камеры, которые говорили четче, и еще картинку показывали. В правом коридоре — семнадцать кабинет, поэтому Алена отворачивается. В конце левого коридора — учительская с лестницей к библиотеке, в которой Алена никогда не была, ведь она учительская, ало.

Застекленные кубки, медали, грамоты. Директор школы всегда ездил по

важным директорским делам, а когда ученики видели его в коридорах, вжимались в стенку. И Макгонагалл своя тоже имелась, училка по сербскому, которая вечно ходила с недовольным лицом, будто кто-то где-то с утра напакостил, и являлась правой рукой директора. И Травкин, как Снейп. Придет, нагавкает, и исчезнет, драматично махнув плащом.

Или дирижерской палочкой.

Травкин любил просто драматично разворачиваться и красиво уходить.

За Аленой рисуется еще одна группа девочек, напоминая о происходящем. Ей становится хуже. Так много людей, которые действительно хотят петь. И только одна, которая боится плохой оценки. Или лучше сказать, боится Травкина.

Дверь открывается, и из зала выходит высокий мальчик, при виде которого Алена сглатывает пульсирующий страх. Выходит гордо, поправляет воротник рубашки, и уходит. Алена ловит дверь, которая норовила вот-вот закрыться.

Ее очередь блистать.

Внутри — еще с десяток человек. Все-таки заходят они не по одному. Ужас какой-то. Еще и при всех петь.

Он стоит рядом с кучерявым парнем и вместе с ним пялится в ноутбук. Ах, этот Травкин вообще не меняется. Всегда в рубашках, джинсах или брюках, в красивых ботинках. Всегда взъерошенные, темные волосы, будто бы на улице дует невообразимый ветер, заменяя Травкину знаменитого стилиста. Волосы не уложены, но почему-то — выглядят естественно, по задумке создателя. Наверно, все-таки, это его лень расчесываться по утрам, а не ветер. Он красивый, пусть это и банально. Пусть даже его красивая внешность — банальная. Темные глаза, загорелая кожа, выразительная челюсть, до которой хотелось дотронуться и провести пальцем по длине всей линии. Волосы тоже хотелось потрогать.

Интересно.

Никто никогда не говорил, что он красивый, и Алена считает это странным, ведь про других молодых учителей трындели без стыда. А он… наверно, был слишком раздражительной душнилой, чтобы его красоту заметили подростки.

Алена некоторое время стоит в ступоре на пороге и поправляет желтую кофту за все края, за которые только можно. Неугомонный взгляд бегает по нему и сканирует.

Привычка изучить, прежде чем ты получишь неожиданный удар в спину. Привычка изучать его, потому что сейчас — самое время.

Зал огромный. Слева — красные бархатные стулья, а справа — много свободного места и хоровой станок. Обычно здесь проводят концерты, презентации, прикатывают телевизор из соседнего кабинета, или это место занимает оркестр. В общем, свободное место не было свободным местом, а сейчас — здесь именно пусто. Рабочий, синтезатор на ножках используется регулярно, и сейчас — он главный инструмент в прослушивании. Стоит рядом с роялем. Блестящий рояль всегда стоит посередине у стены, а рядом стол для разного барахла. На столе

стоит тот ноутбук, за которым что-то клацает мальчишка в очках Поттера. Вечно тут что-то происходит.

А другой парень сидит на хоровом станке и тихо настраивает гитару, перебирает струны, незаинтересованный в прослушивании. Блатные хористы? А может, не надо думать о всякой фигне и сконцентрироваться на одной?

Алена делает достаточно уверенные, но маленькие шаги по направлению к ближайшему стулу, и попутно стягивает рюкзак с плеч. Дмитрий Владимирович не замечает ее, потому что не поворачивает голову в сторону нервно движущегося пятна.

Он работает. Поправляет ноты, сидя за синтезатором.

— Нервничаешь? — спокойно, навеселе спрашивает другую девочку, которая стоит, вся съежившись перед ним.

Она несколько нервных раз кивает головой.

— А я нет, — цокает он и возносит пальцы над клавишами, словно вот-вот грянет гром. — Поехали.

И она поет довольно высоко: и как ей только не холодно на вершине? Лариной холодно всегда, но до вершин она никогда не добиралась. Не пела. Звучит, вроде, круто. Это ваше пение. У Алены внутри течет лава, наматывает девятый круг в желудке. Отвратительно.

— Следующий. Давайте-давайте, — командует он лениво, пока девочка записывает свое имя и фамилию на бумажке, которая красовалась на столе рядом. Мальчик за ноутбуком не обращает внимания. Зал молчит. Не шевелится. Алена тоже надеется, что сливается с красным стулом (в желтой кофте, дура). — Ну, тогда расходимся по домам, раз никто не хочет.

Не охота разочаровывать Травкина еще раз.

Алена отрывает себя с кожей и мясом от стула. Оставляет рюкзак. И свою гордость. Идет в одиночестве. А разве могло быть иначе? Ну что за дикий ужас она испытывает внутри, но не показывает снаружи?

— Какие люди, — отстранено тянет он в своей пьяной манере, вернув уже не такой внимательный взгляд к бумажке с новыми именами в списке. Потом на ноты. — Ларина, — произносит он ее фамилию, словно улавливает ее следы в нотах, но нет. Он вспоминает. — Зачем пришла?

— Здравствуйте, — непослушные руки не находят себе места, и она прячет их в задние карманы джинс. — Вы просили.

— Руки из карманов.

Отмена миссии. Она быстро их оттуда вынимает, как будто джинсы бьются током.

Непривычно говорить с ним так, будто бы она давно его хористка и они

разговаривают так с первого года. Вовсе нет. Травкин никогда не произносил ее фамилию просто так: только, когда раздавал проверенные тесты по музыке.

Даже не шутил. Просто фамилия. А когда доходил до Камиллы или ее Ленки, то не мог нагло не улыбнуться. А ей? Он ей нагло улыбнется? Пока нет.

Надеюсь, нет.

— Как каникулы? — выдыхает, пролистывая бумажки с нотами перед ним. Опять эта интонация в голосе, будто бы он вел поверхностную беседу с соседкой про нового мэра Белграда, которого никто не любит.

Неудивительно. Алена тоже только два дня назад вспомнила про мероприятие в хоровом зале. Взаимное равнодушие. Хоть что-то у них взаимно.

— Быстро, — кивает Алена в замедленной съемке и рассматривает потолки, лишь бы не его незаинтересованное лицо.

— И не говори, — он жалобно цокает, моментально забывает смол талк, в глазах загораются огоньки, а пальцы... пальцы многообещающе возносятся над клавишами. — Поехали, повторяй за мной.

Несмотря на резкое движение вниз, он касается клавиш и заставляет Ларину замереть. Проглотить язык. Гром. Нет, она слышала, как играла на пианино Настя, и вообще, будучи маленькой посещала концерты, но она не знала, что он способен аккуратно дотрагиваться до клавиш и создавать музыку из воздуха. Ей кажется - что музыки до Травкина не существовала, и что... оживает она только по его правилам. Странно, мелодия льется шелковая. От его лица веет хард роком, а не классикой. Ему ведь всегда лень делать что-то аккуратно. Он любил сделать быстро, отвязаться и забыть, но…

…видимо, Алена никогда не была на его концертах и не знала, что к инструментам он относится, как к родной матери. Это странно. Жесть, как противоречиво. Это как расслышать в пиканьи микроволновки симфонию.

Он не смотрит ни на ноты, ни на синтезатор, потому что знает их наизусть. Смотрит на нее. Алену не знает, и она никогда не узнает, что ему интересно.

Когда Ларина возвращается из астрала и поднимает осознанный взгляд к учителю, то тот резко приподнимает брови, мол «я что тут, до вечера играть буду?». Она торопливо моргает и вспоминает, что слышала последнее: он спел обычную распевку, а теперь терпеливо ждет повторения.

Обычное ла-ла-ла, и с каждым разом все выше и выше. Так она и начала.

— Громче, — кричит он поверх и так громких клавиш, не переставая на них нажимать.

Гром грохочет не после их нажатия, а после его голоса.

У нее сердце опять падает камнем вниз, но Алена становится ла-ла-лакать громче, когда она устремляет напористый взгляд куда-то вдаль, куда-то туда, пробивая стены и не видя перед собой знакомого лица. Хоть бы он не взял ее в хор, чтобы Алена смогла забыть про Травкина, и снова узнавать его только в отрывках чьих-то разговорах. Делать вид, что неинтересно, и не обращать внимания, как обычно, как обычно… Верните ее как обычно назад.

Мучение прерываются резко.

Он небрежно ударяет по клавишам, и раздается ужасный, продолжительный писк. Губы прикусывает и сжимает; смотрит вперед, наверно, в ожидании, когда утихнет последнее эхо. В зале? Или в ее голове? Потому что Алена могла поклясться, что будет слышать этот отвратительный звук клавиш в своих кошмарах.

— Миш, иди сюда, — взглядом Травкин подзывает парня со скрипкой, который все время отсиживался на хоровом станке, к себе. Слишком торопливо, слишком непонятно тихим голосом для Алены, так что она больно сглатывает, ощущая слабость в руках и гудение в затылке. Миша оставляет скрипку на хоровом станке, но забывает оставить смычок, и быстрыми шагами осиливает пять метров за пять секунд, так как сам Травкин задал темп. Дмитрий Владимирович встает рядом и складывает руки на груди, одной рукой все же задумчиво касаясь подбородка. — Сыграй «La Bella Rosa».

Тот садится на его место, за секунду осознав, что от него требуется, кладет смычок на пол, и кивает, как оловянный солдатик. Привык исполнять приказы Травкина бесприкословно. Подносит напряженные, как струны, тонкие пальцы к клавишам, оставив их дрожать в миллиметре.

— Что это? — не сдерживается Алена, будто он вот-вот убьет ее, а весь зал начнет заливаться смехом. Он должен прямо сейчас подарить ей хорошую причину не заплакать.

— Ла-ла-ла, только La Bella Rosa, — он смотрит на парня, будто он тут важная фигура, а не какая-то девчонка на прослушивании. Будто они тут вместе тестируют новое поющее изобретение. — Пой.

М, чудненько, твою мать. Если хотели меня убить, могли бы так и сказать. Могли бы проехаться по мне уже своим ледяным комбайном, без предварительных игр.

Пианино звучит так же красиво даже без Травкина. Теперь он стоит, а Алена так же поет. Теперь у него есть все внимание этого мира и он направляет его в Алену.

Он не модельного телосложения и никогда не был. У него не двухметровый рост, но на метр восемьдесят пять сойдет. Достаточно высокий для Алены; встав она рядом, она бы уткнулась ему в шею.

Его пальцы все еще скользят в раздумьях по сжатым губам. Он осматривает ее всю, как на показе мод: гуляет взглядом по плечам, общупывает, цепляется за линию челюсти, ее слегка дрожащие пальцы, которые то и дело сгибаются в кулаки и распрямляются. Ее ладони холодные и потные, если ему интересно.

А ему интересно. У него прям на лбу написано: «мне интересно, пой». Но это был холодный и отчужденный интерес.

Это был их немой разговор и даже не взглядами, ведь они не встречаются

взглядами. Как хорошо, что не встречаются. Это его личный разговор с собой, ведь он не заглядывает ей в глаза. Это, возможно, его собственная тишина с собой, издевательская в некоторой мере, потому что по его лицу — невозможно понять, кто он такой и что он от тебя хочет.

У Алены сейчас лоб от напряжения отвалится. Даже не от пения. Как ни странно, петь ей было не тяжело: ей было тяжело стоять перед ним и ощущать… его молчаливое, ничем не объяснимое любопытство.

Ей сложно держать его взгляд на себе. Хочется одеться потеплее, а за окном всего лишь сентябрь. Она не привыкла.

Он не преподавал терпение своих взглядов.

Пожалуйста, заткнитесь, хочется шикнуть на него, но... Травкин молчит.

Бросает короткий, беглый взгляд на ледяную статую и, слава Богу, он в этот момент рассматривает ее скованные плечи. Алену еще раз бьет током, и этот разряд доносит ей дурацкую мысль: «Боже, какой красивый», после чего она с позором возвращает взгляд к стенам. Может, он раздевает ее у себя голове? Ну, чтобы проверить работу диафрагмы? Нет. Это твоя идиотская фантазия. Может, осанка и поза были важны в пении? Скорее всего.

Но почему-то она чувствовала себя голой. И ей было очень, очень жарко.

Нужно немедленно раздеться и одеться одновременно.

Ей нужно было подышать воздухом, как минимум. В этом зале он отсутствует: всю жизнь из каждого смертного высосал Травкин.

И, пожалуйста, перестань смотреть на меня. То есть, перестаньте.

— Это все, — внезапно отрезает он музыку и ждет, когда парень оторвется от синтезатора, чтобы вернуться к бумажке на столе. — Спасибо.

А сейчас, его интерес пропадает, и он ничему не удивляется. Словно такие разочарования постоянно происходят, а он привык разочаровываться. Зато она удивляется, застыв с приоткрытым ртом. Ей же нечем его разочаровывать. Она ему не какая-то потенциальная певица, окей? Ты даже не посмотришь на меня? А ей что, хочется? Ее вдруг задел за живое ледяной ветер, который дует рядом с ним. Он для нее тоже — никто, но почему-то ей плохо еще с середины мая.

Или с первого года гимназии.

Когда Ларина набрасывает рюкзак на плечи и почти бегом исчезает в коридоре, она понимает.

Понимает и Камиллу, и Лену, и Настю… вспоминает все «такой мудила»,

«лицемерная свинья», «он любит только красивых и популярных», «застенчивых он давит, как тараканов». Она слушала и не понимала, откладывая эти знания на дальние полки. Слова о нем ничего не значат, пока он сам не подойдет и не выльет на голову ведро с холодной водой, и еще посмотрит так, мол, «а ты что, ждала конфетти?».